Мориц Шлик (Росток)[180] СУЩЕСТВУЕТ ЛИ ИНТУИТИВНОЕ ПОЗНАНИЕ?

Содержание

Отношение современного философского мышления к естест­веннонаучному. Учение об интуитивном познании как препятст­вие для их объединения. Анализ понятия познания показывает, что интуиция никогда не может быть познанием.

Всякий, кто принимает близко к сердцу главные цели науки, с великой радостью наблюдал за братскими отно­шениями, завязавшимися между философией и естество­знанием несколько десятилетий тому назад и примирив­шими, наконец, враждебное противостояние, начало кото­рому было положено Шеллингом и Гегелем. Естествоис­пытатели, решая свои собственные вопросы, входили в об­ласть теории познания и философии, а философы убежда­лись в бесплодности любой чистой спекуляции, которая не основывалась целиком и полностью на результатах и мето­дах позитивной науки. Поэтому и те, и другие соединяли дружеские усилия в совместной работе, прокладывая к ис­тине широкую дорогу, пролегающую через обе эти области.

Казалось, что глубокое понимание и уважение с обеих сторон должно было постоянно укреплять эту благоприят­ное положение и приносить прекрасные плоды. Ho если внимательно присмотреться к современной ситуации, то я боюсь, что можно заметить признаки, указывающие на разрушение этой дружбы. Может быть, причины этому следует разыскивать в нынешнем неустойчивом положе­нии последних оснований точных наук, разочаровавшем, возможно, некоторых мыслителей, которые прежде безус­ловно восхищались этими основаниями. A может быть этому есть и более глубокие причины, например, общее более «идеалистическое» устремление духа времени. Ho чем бы ни было вызвано это взаимное отчуждение, в нем следует видеть серьезную опасность (особенно для фило­софии) и предпринять все возможное, чтобы подавить в за­родыше эти недоразумения.

B философском лагере дает о себе знать определенное недовольство точными науками.

У этих и многих других мыслителей мы обнаруживаем явный отказ от понятия познания, принятого в точных ес­тественных науках. Дело не в том, что они выступают про­тив методов и результатов этих дисциплин, - такое больше невозможно. Ho их философия чувствует себя неуютно и стесненно в атмосфере математики и количественных показателей. Поэтому она спешит отвернуться от мира, которым завладело точное исследование, и найти такую область, где ей больше не будет мешать опирающееся на математику познание природы.

И такой областью является интуиция.

Bce более распространяется и приветствуется точка зрения этих философов, состоящая в том, что количествен­ные математические методы не способы привести к позна­нию важнейших и наиболее фундаментальных вещей и что их следует заменить «абсолютным эмпиризмом» (Джеймс) и «интуицией».

Очень ясно и энергично Бергсон показал, что абсолют­но и принципиально невозможно использовать по отноше­нию к психическим величинам (объединенным у него по­нятием «duree гёеІІе») понятие количества, использующее­ся в математике, то есть их нельзя измерять в строгом смысле точной науки. Их природа является чисто качест­венной, а это значит, что ее нельзя представить посредст­вом чистых количеств[181]. Поскольку же вся действитель­ность первоначально дана нам только качественно и по­скольку переживания, вне всяких сомнений, являются чем- то реальным, то он заключил, что количественный матема­тический метод дает лишь искаженное знание. И поскольку этот метод сначала требует перевода действительности на свой язык, представления ее символически, с помощью чи­сел, TO он никогда не сможет постичь ее истинную сущ­ность. Ha это способна только интуиция. Именно она явля­ется методом философии и метафизики. «Философствова­ние состоит в том, чтобы, призвав на помощь интуицию, поместить себя внутрь объекта»[182].

Исходя из несомненного и верного факта, аргументация Бергсона действует подкупающе. Она шла навстречу уже существующим тенденциям, а потому смогла приобрести могущественное влияние. И нигде, пожалуй, это влияние не обнаруживается столь заметно, как в том повороте, ко­торый недавно придал изложению своих философских идей Э. Гуссерль. Гуссерль, как и Бергсон (ранняя работа которого, посвященная математике, была отмечена награ­дой), сведущ в математике. Интуитивный метод он превоз­носит над количественным математическим понятием по­знания в качестве специфического философского метода, хорошо отдавая себе отчет в существе этого шага и его не­обычайном значении.

Я, напротив, уверен, что посредством интуиции, по­средством созерцания вообще нельзя достичь никакого по­знания. Интуиция не только не является методом строгой науки, но и вообще не является научным методом.

Чтобы убедиться в этом, достаточно задаться вопросом: что, собственно, означает познание?

Примечательно, сколь редко в истории философии можно встретить тщательный, подробный ответ на этот простой вопрос.

Если вдали я вижу большую птицу и говорю: «Я знаю, что это аист», - что я при этом имею в виду? Очевидно то, что эта птица относится к хорошо знакомому мне виду, ко­торый известен мне благодаря наблюдению или обучению, и который я был обучен называть именем «аисты». У пти­цы я обнаруживаю определенные признаки: большой клюв, длинные ноги и т.д., которые не являются для меня чем-то новым - я привык считать их признаками породы аистов. Таким образом, познание имеет место только в силу срав­нения чего-то нового с чем-то известным, благодаря обна­ружению первого во втором. Познание включает в себя два члена: нечто, что познается, и то, в качестве чего оно по­знается. Когда мы встречаем что-то новое, он остается не­познанным, необъясненным до тех пор, пока мы не в со­стоянии обнаружить в нем подобия с чем-то нам уже из­вестным на опыте. Иными словами, пока мы не способны включить его в круг наших воспоминаний, в область того, что уже было пережито раньше, т.е. пока мы не способны назвать его известным нам именем.

Этот пример был взят из повседневного употребления слова «познание». Ho не иначе обстоят дела и при его ис­пользовании в науке: мы встречаем здесь те же самые мо­менты. Когда, например, физика сообщает нам, что познала сущность теплоты (состоящую в движении мельчайших частиц материи), то это означает, что благодаря экспери­ментам и теоретическим рассуждениям удалось в процес­сах, происходящих с теплым телом, распознать свойства системы, состоящей из быстро движущихся небольших частичек.

Возьмем любой пример из какой-нибудь науки: там, где существует несомненный, общепризнанный прогресс в по­знании, познание, понимание, объяснение всегда представ­ляют собой выявление именно такого отношения между дву­мя членами (а косвенно, тем самым, отношения между мно­гими членами, так как каждый из них связан с другими).

Эта характеристика процесса познания, разумеется, не является исчерпывающей; она должна быть дополнена и расширена во многих отношениях. Речь здесь идет толь­ко о том, чтобы извлечь из этого процесса тот интегри­рующий момент, который важен для нашей цели. Впрочем, этот момент назывался в качестве существенного и ранее, например, Авенариусом, который говорит, что в ходе по­знания душа «сводит непознанное к тому, что в качестве познанного уже составляет наше духовное достояние»[186].

B наиболее же совершенном виде этот момент проявля­ется в точных, измеряющих науках, поскольку основатель­ное теоретико-познавательное осмысление (в подробности которого мы здесь не входим) показывает, что полное, окончательное сведение чего-то одного к чему-то другому возможно только C помощью числовых понятий. Дело B том, что только количественные, а не качественные отношения позволяют обнаружить одно в другом, не внося в него ника­ких изменений, обнаружить одно в другом в качестве его са­мого, как это имеет место в сумме слагаемых единиц. Следо­вательно, науки, основывающиеся на математическом мето­де, более всего подходят на роль идеала познания и являются образцом и целью для всех других дисциплин.

Итак, любое познание в науке характеризуется тем, что осуществляет сведение двух членов друг к другу, происхо­дит обнаружение одного в другом. Ho здесь Бергсон и близкие ему мыслители говорят: может быть, но философ­ское, в особенности же метафизическое познание есть позна­ние совершенно иного рода - оно является интуитивным!

Это утверждение, в котором общеупотребительное по­нятие познания используется применительно к интуиции, правомерно, очевидно, постольку, поскольку эти мыслите­ли считают, что интуиция в каком-то смысле выполняет ту же или аналогичную роль, что и обычное, сравнивающее познание. Так оно и есть: они полагают, что интуиция по­зволяет нам совершенным образом достичь того, к чему тщетно стремится естественнонаучное познание, исполь­зующее несовершенные средства.

Ho на самом деле результатом двух этих подходов яв­ляются совершенно разные вещи. Они двигаются в диамет­рально противоположных направлениях, и было бы вели­чайшим заблуждением приписывать им общую цель. B то время как для научного познания существенно то, что мы описанным образом связываем между собой два (или более) члена, тем самым определяя, «познавая» какой-то предмет, в случае созерцания, интуиции нам противостоит один- единственный предмет, который не сопрягается ии с чем дру­гим. Таким образом, речь идет о каком-то совершенно ином процессе, и интуиция не имеет с познанием ничего общего.

Когда я придаюсь созерцанию безоблачного неба, буду­чи полностью захвачен переживанием ощущения голубого цвета, когда я, занимаясь каким-то делом, совершенно по­глощен чувством деятельности, то в этих случаях я интуи­тивно переживаю голубой цвет и деятельность. Ho могу ли я сказать, что познаю сущность голубого цвета или дея­тельности? Конечно же нет. Вот если бы я исследовал дли­ну волны голубого цвета, измерял его интенсивность и т.д., короче включал бы его в общую взаимосвязь своего физи­ческого знания, или если бы я психологически анализиро­вал чувство деятельности, открывая в нем, скажем, ощу­щение напряжения, чувство удовольствия и т.д., - то толь­ко в таком случае я мог бы с определенным правом ска­зать, что познаю голубой цвет или чувство деятельности. Я мог бы говорить о познании - хотя и самого низкого уровня, - осуществляя так называемую апперцепцию чув­ственного восприятия. Ибо посредством ее чувственное восприятие включается в круг известных мне представле­ний, в частности, голубой опознается как цвет, обозначае­мый словом «голубой», хотя это и происходит не посред­ством сознательного сравнения, а благодаря непроизволь­ной ассоциации. Ho и этот процесс выходит уже далеко за пределы чистой перцепции чувственного представления, за пределы чистого переживания, каковым и является интуи­ция. Часто употребляемое выражение «познание воспри­ятия» также имеет смысл лишь постольку, поскольку отно­сится к апперцепции. He следует думать, что восприни­маемое может познаваться только путем переживания вос­приятия, путем чистой перцепции.

Пока предмет ни с чем не сравнивается, не включается каким-то образом в некую систему понятий, он не познает­ся. Посредством интуиции нам нечто лишь дано, но не по- нято]. Интуиция есть чистое переживание[187], познание же есть что-то иное, нечто большее. Познание, одновременно являющееся интуицией, интуитивное познание - это contradictio in adieclo. Понимается или познается предмет в силу того, что ему с помощью описанного акта воспризна- ния находится правильное, подходящее ему место в сфере нашего знания, а это становится возможным благодаря по­нятиям, которые, так сказать, оглашают нам учетные номе­ра, присущие этому предмету или процессу, т.е. те номера, которые конституируют его из уже известных нам элемен­тов. Поэтому познание всегда представляет собой обозна­чение с помощью понятий, символов. Таким образом, го­ворить о познании, которое может «обходиться без симво­лов»[188], значит вступать в противоречие с самим собой.

Тот, кто однажды полностью выяснил для себя характер познания как, по существу, сравнивающей, обозначающей, упорядочивающей деятельности, уже никогда не подверг­нется искушению считать познанием акт чистого созерца­ния, смешивать то и другое. Кто же всерьез станет думать, что состав бензола (вернемся к нашим примерам) может быть познан, если «поставить себя на место» этого вещест­ва, а природа теплоты - если стать с ней «одним целым» (например, когда у нас повышена температура)! Даже если бы существовала интуиция (а ее не существует), которая позволяла бы нам поставить себя на место вещей, она все равно никогда не была бы познанием. Некультурный чело­век или животное видят природу, возможно, намного луч­ше нас, они намного глубже погружены в нее, в силу большей обостренности чувств они переживают ее более интенсивно, HO они не только не познают природу лучше нас, но и вообще ее не познают.

Посредством переживания, созерцания, мы ничего не постигаем и не объясняем. Можно сказать, что мы приоб­ретаем осведомленность [Wissen] о каких-то вещах, но не понимание [Verstandnis] вещей. Ho если мы стремимся к познанию, то в любой науке, равно как и в любой филосо­фии, мы стремимся только к такому пониманию. Осмотри­тельные мыслители всегда совершенно ясно чувствова­ли различие между наукой и осведомленностью, иног­да формулируя это различие. Так, например, Риль говорит: «И в самом деле, мы видим, что наука редуцирует содер­жание опыта к тому, что в ней законно, к тому, что являет­ся единообразно повторяющимся, что доступно количест­венному определению, следовательно, к тому, что может быть представлено в виде операций с величинами, короче говоря, к тому, что постижимо. Bce прочее является объ­ектом не постижения, а непосредственной осведомленно- сти, т.е. чувства, ощущения и восприятия»[189]. Голая осве­домленность, которая непосредственно дана нам с помо­щью интуиции, есть нечто toto coelo отличное от познания данного. Познание всегда принимает форму суждения, а суждение предполагает сравнение и связывание. Мышле­ние, смешивающее друг с другом осведомленность и по­знание, ввязывается в дурную авантюру. Например, теория познания Г. Риккерта[190] основана на аргументации, в кото­рой слово «знание» употребляется то в смысле познания, то в смысле интуитивной данности. Разумеется, теория, обоснованная таким образом, является беспомощной. Сюда же относится и различие, которое Гуссерль проводит меж­ду слушанием звука и «ві/дением» сущности «звука»: оно представляет собой всего лишь различие между психическим актом слушания и осведомленностью относительно звука; эта осведомленность не является познанием сущности звука, как это нас в этом пытаются уверить феноменологи.

Необходимо, прежде всего, отказаться от мысли, что если познание оказывается деятельностью, направленной на упорядочивание, сравнение, разыскание уже известного, то это означает развенчание, деградацию познания, что та­кой вид познания является всего лишь паллиативом, кото­рым мы должны довольствоваться, поскольку мы не наде­лены неким лучшим способом познания; так, словно бы вполне мыслим более прямой и совершенный метод позна­ния, а именно интуитивное познание, или «интеллектуаль­ное созерцание», с помощью которого наделенные им су­щества могут каким-то непосредственным и сокровенным образом постигать предмет, который необходимо познать. Bce обстоит совершенно иначе. Напротив, способ позна­ния, которым мы в действительности обладаем, наше срав­нивающее, понятийное, дискурсивное познание дает нам именно то, что мы ожидаем от него получить. Интеллекту­альная потребность, ради которой мы занимаемся наукой, вполне удовлетворяется этим нашим познанием, слияние с вещами, интуиция, интеллектуальное созерцание не удовле­творяло бы ее. Наше познание на разный манер идет в ногу с нашими потребностями - и в жизни, и в технике. Интуиция, чистое созерцание были бы здесь совершенно бесполезны.

Bce то множество заблуждений, с которыми мы здесь боремся, возникает, однако, оттого, что познание ложно понимается как прямое, непосредственное отношение ме­жду познающим и познаваемым, тогда как необходимо уяснить себе, что оно означает установление познающим отношения между различными членами.

Акт, посредством которого познающий, согласно этой неверной, наивной точке зрения, будто бы прямо схватыва­ет познаваемое, по большей части весьма смутно представ­ляется философами, причем на разный манер. Самым про­стым из мыслимых отношений между познающим и позна­ваемым было бы, очевидно, отношение тождества. И дей­ствительно, мистики также считали, что в акте созерцания субъект отождествляется с созерцаемым объектом: по­знающий становится одним целым с познаваемым.

Другие философы несколько более скромны: они рас­сматривают непосредственное отношение между субъек­том и предметом не как тождество, а как разновидность со­кровенного прикосновения, которое может быть описано лишь с помощью метафор, которые, в таком случае, по большей части заимствуются из области тактильных обра­зов. Возможно, это связано с тем, что наивный человек, как известно, непроизвольно считает, что осязание самым глубоким образом раскрывает нам сущность чувственных предметов: ребенок стремится пощупать новый предмет, взять его в руки. Потому-то слова схватывание и пости­жение чаще всего используется вместо «познания». Прав­да, определять познание с помощью этих слов - занятие напрасное (хотя нередко так и стремятся поступать). Мис­тик Ф. Баадер заявляет, что познание является «охватыва- нием» предмета, предмет, так сказать, кругом охватывается познающим; но он также называет этот акт «проникнове­нием и вхождением», что, очевидно, есть нечто обратное; равно как и когда говорится о «помещении себя на место» предмета: в этом случае познаваемый объект представляет­ся как объемлющий субъекта. За пределы этих грубых чув­ственных образов невозможно выйти, пока мы разделяем основное заблуждение, состоящее в том, что в случае по­знания речь идет о прямом, простом отношении между предметом и познающим. Конечно, познание есть охваты- вание, но именно охватывание, окружение посредством понятий, благодаря чему познаваемому объекту однознач­но отводится некоторое место в их кругу.

И именно поэтому любое познание по своей сущности является понятийным. Строго говоря, противоречиво гово­рить о созерцательном познании. Если хочется использо­вать это выражение, то под ним следует понимать только такое познание, в котором задействованы понятия, репре­зентированные в мышлении только наглядными, созерца­тельными представлениями. Такого рода репрезентанты чрезвычайно облегчают мышление как психологический процесс, более того, только и делают его возможным. По­этому мы всегда стремимся к «наглядному» познанию в только что указанном смысле. Может случиться и так, что наглядное будет рассматриваться как существенный момент познания, а познание и созерцание окажутся неяс­ным образом смешаны между собой. Ho в действительно­сти созерцание есть лишь желательная приправа, которая психологически позволяет нам увидеть то, что существен­но в познании, - понятийный отношения, подобно тому, как окрашивание позволяет выделить детали объекта, рас­сматриваемого в микроскоп. Ho именно в случае наиболее глубокого познания, например, в теоретической физике, в последнее время было обнаружено, что в некоторых пунктах следует отказаться от всякой наглядной репрезен­тации, чтобы сохранить познание в его полной чистоте.

Кант еще заблуждался относительно роли созерцания в познании, поэтому его критика чистого разума могла на­чинаться словами «Каким бы образом и при помощи каких бы средств ни относилось познание к предметам, во всяком случае созерцание есть именно тот способ, каким познание непосредственно относится к ним и к которому как к сред­ству стремится всякое мышление»[191]. Такое запутанное по­нимание процесса познания и его преимущественной фор­мы во многих случаях усложнило задачу великого мысли­теля. B частности, только с неверно выбранной точки зре­ния могла вообще быть поставлена проблема возможности познания вещей самих по себе. Даже если бы существовала чудесная возможность созерцания, с помощью которой вещи, так как они есть сами по себе, «переселились в мою способность представления»", таким образом, что наше сознание действительно составляло бы с ними одно целое, то и в таком случае мы бы, пожалуй, переживали вещи, но это было бы отнюдь не познание. Если же правильно рас­сматривать понятие познания в изложенном выше смысле, то в каком-то отношении (на котором мы здесь не станем задер­живаться подробнее) любое не чисто формальное познание можно считать таким познанием «вещей самих по себе».

Ho рушится также и метафизика тех, кто, в противопо­ложность Канту, утверждает, что мы можем непосредст­венно познавать собственное «я», психические процессы так, как они есть сами по себе. Метафизика воли Шопен­гауэра, равно как и любое спиритуалистическое мировоз­зрение опирается на следующее соблазнительное положе­ние, которое Паульсен, например, формулирует следую­щим образом: «Поскольку «я» постигает самое себя в само­сознании, оно познает нечто действительное так, как оно есть само по себе ...»[192]. Ho пока мы погружаемся в психические процессы, они, на самом деле, никоим образом не познаются, они лишь даются, полагаются, переживаются: в переживании они суть «я», или причастны ему. Этот факт описывается ложно, если говорится, что они познаются такими, каковы они сугь. Можно сказать лишь следующее: они таковы, како­вы они суть, - но тем самым мы мало чего добились.

Интуиция - мы видим это снова и снова - является прямой противоположностью познания. B чистой интуи­ции, в необработанном созерцании, все совершенно инди­видуально, все для себя, ни с чем несравнимо. Многообра­зие переживания бесконечно, в нем ничто никогда в точно­сти не повторяется. Предаться интуиции означает-от- влечься от всякого сходства, отказаться от любого связы­вания и упорядочивания, короче говоря, отвергнуть все то, что собственно и составляет познание.

Тот, кто стремится познавать, должен подняться в сфе­ру всеобщего, где он найдет понятия, которые ему потре­буются, чтобы упорядочивать и обозначать индивидуаль­ное. Тот, кто пребывает в состоянии интуитивного созер­цания, изначально привязан к индивидуальному, за преде­лы которого он не может выйти, а потому и не способен познавать. Очевидно, что никоим образом невозможно ис­черпывающим образом описать то, что дано интуитивно, ибо оно может быть только пережито. Бесконечно много­образное, вечно текущее нельзя представить словами, ведь слова имеют твердые значения и всегда обозначают, за ис­ключением имен собственных, общие понятия. Как заме­тил уже гениальный Пуанкаре, полемизируя с философией JTe Роя, находящегося под влиянием Бергсона: «06 этом были написаны большие трактаты, для чего, однако, ис­пользовались слова! Неужели можно быть менее «дискур­сивным» и, тем самым, более отдаленным от жизни и ис­тины, чем животное, которое живет совершенно просто, не придаваясь философствованию? И не является истинным философом именно это животное?»[193]. По этой же причине невыполнимо и превозносимое Гуссерлем требование чис­той феноменологии. Если взять в руки второй том его «Ло­гических исследований», то мы найдем там несметное коли­чество все более тонких различий и новых терминов, с помо­щью которых автор стремится исчерпать многообразие пере­живания. Поэтому нельзя избежать впечатления, что беско­нечное многообразие «актов», способов сознания так и оста­ется неописанным, и автор топчется на месте, никак не при­ближаясь к выполнению этой задачи. Истины, которые со­держатся в этой книге, получены не посредством интуиции, а с помощью искусных обобщений, классификаций и наимено­ваний, не посредством «сущностного усмотрения», а C помо­щью сравнительного, символизирующего метода.

Чем больше мы познаем, тем выше мы поднимается над уровнем интуиции; чем больше мы погружаемся в созер­цание, тем меньше мы наслаждаемся познанием. Нельзя вынести более строго приговора метафизике как науке, чем утверждая, что ее метод заключается в интуиции. Интуи­ция и наука, переживание и познание суть противополож­ности. Мы можем добавить, что как можно более богатое переживание и созерцание могут быть столь же высокой задачей, могут придавать жизни столь же прекрасное со­держание, как и самое глубокое познание, и даже могут цениться еще выше. Ho мы изо всех сил должны препятст­вовать смешиванию того и другого. Это не пойдет на поль­зу ни тому, ни другому; тогда как ясность относительно их различия пойдет к выгоде обоих.

Если в настоящее время столь одаренные и воодушев­ленные мужи вступили в борьбу за то, чтобы противопос­тавить философский метод естественнонаучному, не удов­летворяясь всегда лишь упорядочивающей, перерабаты­вающей, устанавливающей отношения наукой, которая не стремится создавать ничего нового, но видит свою задачу именно в том, чтобы во всем находить нечто максимально старое и известное, - что ж, их воля предаться интуиции. Ho они не в праве объявлять это философией, выдавать пе­реживания за познание. Пусть они признаются, что они ищут и вкушают художественное, а не интеллектуальное удовлетворение.