К. МАРКС, Ф. ЭНГЕЛЬС И ФИЛОСОФСКАЯ МЫСЛЬ В РОССИИ 40-х — начала 80-х годов

На различных этапах развития домарксистской революционной мысли в России XIX в. наблюдаются своеобразные формы идейно-философских контактов многих представителей различных идейных направлений с философскими идеями, выдвинутыми Марксом и Энгельсом.

В начале 40-х годов XIX в. философские идеи формирующегося марксизма еще только начинают проникать на страницы русской журналистики, причем в формулы Маркса и Энгельса отечественные мыслители вкладывают подчас собственное содержание. В целом 40—50-е годы — время, когда марксистская философия в собственном смысле этого слова еще неизвестна в России, хотя наиболее выдающиеся отечественные мыслители из революционных демократов-просветителей и социалистов-утопистов первой половины XIX в. объективно находятся на пути к диалектическому и историческому материализму. Но сколь бы незначительным, опосредствованным, а иногда и поверхностным ни было влияние марксизма на некоторых русских деятелей этого периода, сами по себе факты, отражающие это влияние, весьма знаменательны.

С 60-х годов на мировоззрение отдельных мыслителей начинают оказывать определенное воздействие прежде всего экономические идеи и идеи исторического материализма, а с середины 70-х годов — и идеи диалектического материализма. Глубинные процессы, протекавшие в тогдашней русской мысли, уже невозможно понять без учета влияния на нее марксизма. В 70-х годах идеи диалектического и исторического материализма, разумеется, в их своеобразном истолковании, в известной степени уже включаются в общий ход отечественного историко-философского процесса.

Если в 40—60-х годах идеи марксизма являлись лишь сравнительно небольшими «вкраплениями» в русскую общественную мысль, влияя только на индивидуальное мировоззрение ее представителей, точнее на отдельные аспекты, компоненты их миро-воззрения, то с 70-х годов марксизм становится все более зна- 12.

Обращение прогрессивных русских мыслителей к Марксу стимулировал не индивидуальный интерес отдельных личностей, а в конечном счете глубокие мотивы как теоретического, так и прак- тически-политического характера, и прежде всего потребности освободительного движения. В условиях, когда Россия переживала стадию перехода от феодализма к капитализму и отдельные черты этой эволюции из десятилетия в десятилетие обозначались и осознавались все более отчетливо (хотя вопрос об исторических судьбах капитализма в стране в целом долго оставался еще открытым), отношение русских деятелей к Марксу не могло не выразиться в форме поиска ответов на вопросы: как относятся открытые Марксом законы развития человеческой цивилизации к законам развития отдельных стран и народов? Являются ли эти законы универсальными, и, следовательно, применимыми и к России? Если некоторые страны, например западноевропейские, прошли через ряд исторических этапов, то должна ли Россия с фатальной неизбежностью полностью повторить их в ходе своего развития или существует возможность миновать их полностью или частично, Е частности — стадию капитализма? Можно ли сознательно повлиять на содержание и формы исторического процесса в соответствии с представлениями о будущих высших формах общественного строя?

На каждом из этапов полувекового движения русской мысли к марксизму характер и формы его воздействия на русских мыслителей обусловливаются прежде всего (хотя и не исключительно) внутренними запросами освободительного движения, задачами развития национального сознания, степенью и содержанием развития философии в самой России.

Негативную роль в этом отношении сыграла и официальная самодержавно-помещичья идеология, враждебно воспринимавшая всякую социалистическую и коммунистическую идеологию, включая теорию марксизма, и всячески препятствовавшая ее распространению, свидетельством чего являются многочисленные запретительные акты царской цензуры, вынуждавшие подчас к сознательно-упрощенному изложению марксизма на страницах легальной печати.

Из десятилетия в десятилетие нарастала и намеренная фальсификация философии марксизма со стороны ее откровенных противников как из охранительного лагеря, так и из среды буржуазно-либеральной, легально-народнической и нарождавшегося «легального марксизма», причем некоторые деятели из их числа пытались рядиться марксистами.

Итак, философские идеи марксизма не только воздействовали на мировоззрение отдельных мыслителей, но и находили определенное отражение в различных направлениях общественной мысли, тем самым постепенно входя в круг вопросов общественной мысли России.

Распространению философских идей марксизма в России способствовали наиболее выдающиеся отечественные теоретики, которых глубоко волновали вопросы, ранее поставленные в предшествовавшей Марксу и Энгельсу философии и социальной науке и ответом на которые как раз и выступило философское учение марксизма. В данной связи приобретает особое значение факт тщательного изучения (и глубокого проникновения в их существо) концепций Гегеля и Фейербаха, работ западноевропейских историков эпохи реставрации, выдающихся социалистов-уто- пистов такими русскими мыслителями, как Герцен, Белинский, Чернышевский, Лавров. В этом смысле передовая русская философская мысль находилась на уровне идей наиболее выдающихся домарксистских теоретиков Запада, а в ряде случаев дала идей-ные разработки, превосходящие этот уровень, тем самым в определенном отношении самостоятельно двигаясь в направлении к диалектическому и историческому материализму.

Марксизм и идейно-философские основы русского революционного движения 40—60-х годов.

В конце 30-х — начале 40-х годов интерес русских мыслителей к идеям «позднего» Шеллинга и антишеллингианскому младогегельянству явился одним из показателей наметившегося противоборства прогрессивного, просветительского и консервативно-романтического направлений в русской философской мысли. Явные свидетельства симпатии к «философии действия», разрабатывавшейся немецкими младогегельянцами, мы находим и в письмах В. Г. Белинского и в дневнике А. И. Герцена. Есть немало оснований полагать, что ставшие известными Герцену и Белинскому оценки, данные молодым Энгельсом Шеллингу (особенно в памфлете «Шеллинг и откровение») и гегелевской философии, раскрытие внутренней противоречивости последней, характеристика Энгельсом сущности младогегельянства как направления, развившего «принципы» Гегеля вопреки его «выводам», оказали определенное воздействие на выработку этими основоположниками русского революционного демократизма концепции диалектики как «алгебры революции», на понимание ими прогрессивной исторической роли и консервативной ограниченности учения Гегеля *. В свое время Плеханов, говоря о философских произведениях Герцена 40-х годов, отмечал поразительное сходство развивавшихся в них идей с идеями Энгельса [см. 37, т. IV, с. 703]. Но дело, очевидно, не просто в сходстве, айв известной генетической связи этих идей.

Известно, что уже в 40-х годах передовые русские мыслители, критически перерабатывая наследие Гегеля и Фейербаха, осознанное ими как высшее достижение западной философской мысли, поставили — и это наиболее отчетливо выразилось в творчестве Герцена и Белинского — вопрос о дальнейших путях философии, а в более конкретной форме — о необходимости сочетания рациональных моментов «гегелизма» и фейербахианства и в этой связи — о внутренней противоречивости учения Гегеля и о месте Фейербаха в процессе послегегелевского развития философии.

Первые следы воздействия на передовую русскую мысль Марксова материалистического понимания истории можно датировать серединой 40-х годов, когда В. Г. Белинский, А. И. Герцен и Н. X. Кетчер ознакомились с содержанием «Немецко-французско- го ежегодника», в котором были опубликованы работы К. Маркса «К еврейскому вопросу» и «К критике гегелевской философии права. Введение», а также работы Ф. Энгельса «Наброски к критике политической экономии» и «Положение Англии». По озна-комлении с ежегодником Белинский два дня «был добр и весел», а Кетчеру даже показалось, что его друг «воскрес и переродился». Правда, в целом, по заявлению самого Белинского, ежегодник его не удовлетворил. Но вместе с тем именно после знакомства с идеями Маркса он признал: «Истину я взял себе — ив словах бог и религия вижу тьму, мрак, цепи и кнут, и люблю теперь эти два слова, как следующие за ними четыре» [7, с. 250]. Вряд ли правомерно устанавливать непосредственную связь между приведенным высказыванием Белинского и теми или иными высказываниями основоположников научного коммунизма. Но нельзя не признать определенного влияния идей Маркса и Энгельса на Белинского: они послужили еще одним стимулом для более зрелой революционно-демократической концепции, к которой Белинский пришел в принципе вполне самостоятельно в силу внутренней логики движения его мысли.

Таков же был генезис и тех философско-исторических идей Белинского, которые он развивал в конце своей жизни.

К числу трагических недоразумений в истории общественной мысли и революционного движения в России относится тот факт, что выдающийся русский мыслитель и политический деятель, современник Маркса и Энгельса, А. И. Герцен не оказался в числе их друзей, несмотря на то что при всех принципиальных мировоззренческих расхождениях между Марксом и Энгельсом, с одной стороны, и Герценом — с другой, можцо несомненно отметить также и значительное сходство ряда существенных сторон их мировоззрений. В 40-х годах Герцен вплотную подошел к диалектическому материализму и остановился перед историческим материализмом. Этого оказалось, однако, недостаточно для того, чтобы между Герценом и Марксом установились тесные союзнические отношения. Хотя Герцен был близок к материалистическому пониманию истории, он почти на протяжении всей своей жизни не видел в рабочем классе силы, способной создать будущее, социа-листическое общество. В мировоззрении и деятельности Герцена имелись и некоторые другие элементы, которые возбуждали законную неприязнь Маркса.

Не следует, однако, преувеличивать степень отчуждения Герцена от марксистского учения. Хотя Герцен и Маркс представляли разные классы, и разные страны, и разные типы идеологий, и объективно разные эпохи в истории освободительного и революционного движения, что в конкретных исторических условиях перевесило то общее, что имелось в их теоретических идеях, все же их взаимоотношения отнюдь не были принципиально враждебными. И совершенно не случайно Герцен к концу жизни обратил свои взоры к Международному товариществу рабочих [см. 13, с. 581-582].

Маркс очень высоко ценил Чернышевского как мыслителя и революционера и изучал многие его произведения. Прямых же свидетельств, взятых из сочинений самого Чернышевского, о том или ином характере его отношения к Марксу нет. Однако вряд ли верным является встречающийся в литературе тезис, что марксизм остался в общем и целом вне поля зрения Чернышевского. Основываясь на материалах об отношении к марксизму в России в начале 60-х годов, правомерно говорить об определенном знакомстве Чернышевского с марксизмом.

Мимо Чернышевского не могла пройти развернувшаяся в на-чале 60-х годов в русских журналах полемика в связи с выходом в русском переводе книги немецкого профессора Бруно Гильдебранда «Политическая экономия настоящего и будущего», в которой содержался большой раздел, посвященный труду Энгельса «Положение рабочего класса в Англии». «Современник», отрицательно оценивший «собственные соображения» немецкого профессора и защищавший социалистические учения, признал, что книга Гильдебранда — это «не дурное пособие для знакомства с разными политико-экономическими теориями» [40, с. 74].

Перевод книги Гильдебранда, рецензия «Современника» на это сочинение, статьи соратников Чернышевского Н. Шелгуно- ва и М. Михайлова в защиту социалистических «новых экономических систем» и «так называемых утопических учений» в про-тивовес «экономистам старой школы», собственные занятия Чернышевского экономическими вопросами — здесь особенное значение имеют такие его работы, как «Капитал и труд» (1860), «Очерки политической экономии (по Миллю)» (1861), требовавшие ознакомления с западноевропейской литературой по политической экономии,— все это является достаточном основанием для предположения, что уже в начале 60-х годов вождь русской революционной демократии не мог не знать и некоторых основополагающих идей марксизма в том виде, как они были представлены по крайней мере в трудах «К критике политической экономии» и «Положение рабочего класса в Англии». Более того, отстаивая свою «теорию трудящихся» против «теории капиталистов», Чер-нышевский не мог не относиться с симпатией к марксизму как одной из антикапиталистических «теорий трудящихся».

Но социалисты из круга «Современника», не исключая и самого Чернышевского, не могли, конечно, принять марксизм в целом, и не потому, разумеется, что они знали его недостаточно, а прежде всего в силу внутренней природы их революционно- демократического мировоззрения, выражавшего прежде всего интересы крестьянства и опиравшегося на вполне осознанные аргументы философского и философско-исторического порядка.

Марксизм — строго объективная научная теория. В качестве главнейших принципов в основание теории научного социализма легла идея истории как естественно-исторического процесса, идея исторической необходимости революционного перехода от капи-тализма к социализму в силу объективных законов истории. Эти особенности марксизма по-своему пытались использовать уже при жизни революционеров-шестидесятников буржуазные либералы, истолковывая марксизм в духе плоского эволюционизма, объективизма, вульгарного экономизма и даже фатализма. И этого не могли не заметить такие глубокие мыслители, как Чернышевский и его соратники, и это не могло их не насторожить по отноше-нию к марксизму. Идеологи «Современника» доказывали возможность достижения социализма весьма отличным от марксизма путем. Концепция общефилософского материализма, значительный научно-объективный элемент в исторических и политико-экономических взглядах Чернышевского сближали его с марксизмом, элементы же философско-исторического утопизма народнического толка, наоборот, неизбежно долж!ны были стать препятствием на пути к пониманию, а тем более к восприятию и принятию теории научного социализма Маркса — Энгельса .

В 40-х — первой половине 60-х годов XIX в., когда революционное движение в России развертывалось как объективно антифеодальное по преимуществу, хотя по своему идейному вооружению оно выступало уже и как борьба за социализм, не было еще условий для сколько-нибудь значительного влияния марксизма и на идейно-философские принципы этого движения. Это вовсе не противоречит тому факту, что объективно философское мировоззрение отдельных его идеологов развивалось в направлении к диалектическому и историческому материализму.

Революционное народничество и марксизм. С середины 60-х годов влияние марксизма на освободительное движение и революционную мысль России становится более ощутимым. Благодаря статьям П. Н. Ткачева русский читатель начинает получать, хотя и весьма упрощенную, информацию о принципах материалистического понимания истории с прямыми ссылками на Маркса, давшего, по словам Ткачева, этим принципам «самую точную и определенную» формулировку в работе «К критике политической экономии». Ткачев утверждал при этом, что глубокий взгляд Маркса на историю «сделался почти общественным достоянием всех мыслящих порядочных людей» [47, т. 1, с. 100].

Конечно, и в этот период, и в 70-х годах революционная мысль, вступившая в народнический этап, развивалась по преимуществу в силу собственной внутренней логики, диктуемой потребностями пореформенного социально-экономического и политического развития российского общества. Но на идейно-философские предпосылки и принципы российского освободительного движения марксизм накладывал все больший отпечаток.

В 70-х годах произошло, как известно, размежевание основных направлений в революционном народничестве: сторонники Бакунина, Лаврова и Ткачева консолидировались в относительно самостоятельные течения, различавшиеся как по теоретическим основам, так и по формам борьбы, особенно по тактике. Возникла необходимость заново переосмыслить такие понятия, как «социальное» и «политическое», «революция экономическая» и «революция политическая». Какие цели должны преследовать революционеры: должны ли они стремиться лишь к преобразованию экономики или одновременно к завоеванию политической власти; можно ли и нужно ли применять политические средства борьбы за достижение целей революционного движения и т. д.?

На повестку дня объективно встал вопрос о преодолении прежней организационной замкнутости российского движения в национальных рамках, определенной оторванности его от общеевропейского освободительного движения. С конца XVIII в., когда зародилось российское освободительное движение, русские революционеры и передовые мыслители устанавливали и из десятилетия в десятилетие упрочивали организационные и идейные контакты с западноевропейским революционным движением. Но органического включения в общее русло европейского движения у революционного движения в России долгое время не было. Необходимость этого включения — вот что должны были осознать теперь русские революционеры и реализовать эту задачу на практике. В этой связи предстояло вновь теоретически рассмотреть соотношение национальных и интернациональных аспектов революции.

На процесс переосмысления всех этих идейно-теоретических предпосылок революционного движения в России в рассматриваемый период существенное влияние оказал марксизм. Значительным фактором, стимулировавшим возникновение дискуссий по этим вопросам и наложившим весьма драматический отпечаток на них, стали события, связанные с разоблачением Марксом и Энгельсом раскольнической, дезорганизаторской деятельности Бакунина в I Интернационале и нечаевских уголовных деяний, обнаруживших, по словам Маркса и Энгельса, «грязные стороны русского движения» [1, т. 18, с. 526].

Историческое значение полемики Маркса и Энгельса с главными идеологами народничества в 70-х годах состояло прежде всего в том, что эта полемика побудила русских революционеров обратить самое серьезное внимание на проблему соотношения национального и интернационального в освободительном движении. Марксизм в этом смысле стал для русских революционеров школой интернационализма, хотя, разумеется, они не могли еще вполне осознать принципы пролетарского интернационализма. Тем не менее под воздействием марксизма происходила своеобразная «интернационализация» также и теоретических революционно-народнических представлений, частичное освобождение их от «самобытничества».

Немалая заслуга в обосновании идеи «необходимости направить русское революционное движение в общее русло движения европейского пролетариата...» [2, с. 182] принадлежит деятелям русской секции I Интернационала. Многолетняя борьба Маркса и Энгельса против элементов национальной ограниченности в историко-социологическом мышлении отдельных русских революционеров, против «ребяческого взгляда» тех социалистов, которые «провозглашали Россию избранным народом в социальном отношении» [2, с. 113], против всего того, что они обозначали поня-тиями «панславизм», «русский оптимизм», «1а perfectibilite perfectible» (неограниченная способность к совершенствованию.— Ред.) русской нации...» [2, с. 27], дала первые плоды сначала в русской секции I Интернационала, а затем способствовала существенным изменениям идейно-философских предпосылок всего русского революционного движения. Интернационалистические коммунистические принципы марксизма оказывали свое первоначально не очень значительное, но со временем все возрастающее воздействие и на развитие социально-философских принципов и формулировку конечных целей российского революционного движения.

Под влиянием марксизма модицифировались к 80-м годам представления П. JI. Лаврова об идеале будущего общественного строя. «Строй будущего», в котором каждый отдает все свои силы на общественное дело и получает даром от общества все необходимое для своего существования и развития,— таким представлялся Лаврову общественный идеал, сформулированный авторитетнейшим для него и, как он считал, для большинства социалистов эпохи деятелем — Марксом. Переход от капитализма к социализму Лавров отнюдь не мыслил себе как эволюционное перерастание первого во второе путем мирных уступок и согла-шений трудящихся с «частными собственниками-рантьерами». Это, по Лаврову,— слишком розовая мечта. Социальная революция — вот путь к социализму. Перевороту в экономических отношениях современного капиталистического общества должен соответствовать столь же радикальный переворот в формах семьи, государства, в сфере религии и т. п. [см. 30].

Интернационалистические элементы нашли отражение и в формулировках конечных целей революционного движения, предлагавшихся в 70-х годах П. Н. Ткачевым. Ткачев уже не был «самобытником» в общераспространенном смысле этого слова. В известной мере он даже недооценивал значения «национального» в революционной борьбе за социализм. С его точки зрения, «принцип национальности несовместим с принципом социальной революции и он должен быть принесен в жертву последнему». Исходя из таких представлений, Ткачев категорически выступал против «национализирования социализма»: «Как не может быть якутской, чувашской, малорусской, грузинской и т. п. геометрии, так не может быть и якутского, чувашского, малорусского, грузинского и т. п. социализма. Социальная истина, как и истина математическая, как и всякая вообще истина, может быть только одна — строго научная, вечная и непреложная; она не изменяется под влиянием каких бы то ни было географических, этнографических и племенных особенностей» [47, т. 2, с. 321].

На процесс разработки тактических принципов в русском революционном движении марксизм повлиял в первую очередь ме-тодологическими указаниями на соотношение экономического базиса и политической надстройки, экономики и политики.

В 60-х годах М. А. Бакунин вырабатывает анархистскую по целям и средствам программу борьбы, основой которой является отрицание (по крайней мере в теории) борьбы за политические цели политическими средствами, апология так называемого действия снизу при игнорировании «действий сверху». И в эту не-марксистскую, даже осознанно антимарксистскую, программу Бакунин пытается включить и «марксистский» элемент. Учение Маркса он крайне односторонне истолковывает как призыв «идти по проторенной дороге экономической революции», не сбиваясь «на тернистый путь либо национальных, либо исключительно политических действий» [2, с. 166]. Парадокс этот имеет объяснение. Плеханов полагал, что «теория политического невмешательства рабочего класса сформулирована была Бакуниным как вывод из материалистического объяснения истории» [37, т. I, с. 85]. Сколь бы странным ни был этот факт, он имел определенное влияние на идейно-философские поиски народников. «В народнический период моего развития я,— как и все наши народники,— вспоминал Г. В. Плеханов,— находился под сильным влиянием сочинений Бакунина, из которых я и вынес великое уважение к материалистическому объяснению истории» [39, т. I, с. 19].

Весьма показательно, что некоторые народники-практики были склонны брать из марксизма гораздо больше, чем того желали главные идеологи народничества. С середины 70-х годов появились даже предложения обосновать практически-политиче- скую программу народничества на принципах марксизма. Во время обсуждения программных вопросов на Большом Совете «Земли и Воли» читалась статья А. Ф. Михайлова «Экономический материализм как историко-философская и социологическая теория», и Михайлов предлагал при этом «обосновать практическую программу нашей организации на историко-философской теории К. Маркса» [5, с. 63; 34, с. 262, 265—266]. Известно, что такие предложения приняты не были, но отдельные идеи марксизма по- прежнему продолжали в том или ином виде включаться в народническую доктрину и в народнические тактические схемы.

В народовольческих спорах по вопросам тактики особое значение приобретает та полемика вокруг проблемы «Маркс и Дюринг», которая развернулась в эти годы между русскими публицистами в связи с опубликованием «Анти-Дюринга» Энгельса. Дело в том, что в руководстве народовольческой партии были деятели, которые проявили значительный интерес к отдельным аспектам марксизма, хотя большинство склонялось к Дюрингу [41; 51]. Особенная близость к дюрингианству, точнее, к дюрин- говой «теории насилия», к его пониманию насилия, как решающей силы общественного развития, к его идее о первенствующем значении политических форм проявилась у JI. А. Тихомирова, который в легальной статье «К вопросу об экономике и политике» [46, т. 4, 12] прямо призывал присоединиться к «политику» Дюрингу против «экономиста» Маркса. В полемике с катедер- социализмом некоторые народовольцы, обосновывая положение о тождестве социализма научного и социализма действия (т. е. революционного социализма), неправомерно сближали Маркса с Лассалем и Дюрингом [8; 10].

Но довольно влиятельной оставалась в народничестве и другая тенденция. С предпочтением Дюринга Марксу решительно не согласился Лавров. В споре Энгельса с Дюрингом Лавров встал на сторону Энгельса еще задолго до возникновения дискуссий об этом в народовольчестве [30, с. 329—352; 28].

Эту же позицию с еще большим упорством Лавров отстаивал в конце 70-х — начале 80-х годов. В январе 1880 г. в статье «Письма из Парижа» он обращал внимание на то, что «Анти- Дюринг» Энгельса представляет особый интерес для революционеров всех стран [32]. Лавров солидаризовался с положениями «Анти-Дюринга» в частности, а может быть и прежде всего потому, что он был озабочен распространением среди народовольцев идеи о первенствующей роли политического насилия; он высказывал недовольство тем, что народовольцы склоняются «к защите социологической точки зрения Дюринга о преобладающем влиянии политико-юридического элемента общественного строя на экономический» [27, с. 109].

В споре о примате экономики или политики приняли также участие народовольцы Н. И. Кибальчич и Н. С. Русанов. В 1881 г. в журнале «Народная Воля» Кибальчич публикует под псевдонимом А. Дорошенко статью «Политическая революция и экономический вопрос», где он критикует линию Ткачева за преувеличение роли политических средств, а «Черный передел»—за отрицание значения политической борьбы. По мысли Кибальчича, крайности этих направлений в народничестве были связаны с неверным истолкованием идей Маркса. Преодоление этих крайностей Кибальчич видит в синтезе двух точек зрения: «...синтезом этих двух односторонних мнений служит тот взгляд, который, признавая тесную связь и взаимодействие политического и экономического факторов, полагает, что ни экономический переворот не может осуществиться без известных политических изменений, ни, наоборот, свободные политические учреждения не могут установиться без известной исторической подготовки в экономической сфере» [22, с. 170].

Н. С. Русанов, перу которого принадлежат, в частности, статьи «Экономика и политика» и «Экономический принцип в социологии» [42; 43], также попытался, опираясь на марксизм, дать «окончательное решение» вопросу об «экономике» и «политике». Он настаивал на том, что «экономика» подготавливает почву для реформы, определяет главные черты для экономиче-ской организации будущего строя. Но наступает момент, когда в условиях, подготовленных экономикой, начинают действовать личности, стремящиеся к преобразованиям, и тогда на первый план выступают политика, организация людей, организация общественных сил, которая имеет своей целью изменить общественные отношения классов и, следовательно, формы власти. Борьба класса против класса есть борьба политическая — вот какой принцип пропагандировал Русанов, прямо ссылаясь на «Нищету философии» Маркса. Русанову, разумеется, не удалось вполне адекватно воспроизвести и истолковать марксистское учение о соотношении экономики и политики. Он предпринимал усилия и для соединения марксизма с дюрингианством. Но при-мер с Русановым, как и с некоторыми другими народовольцами, характерен: наметился этап «прорыва» марксизма на новые рубежи в идейно-философском обосновании русского революционного движения.

Логическим продолжением и завершением всей полемики вокруг темы «экономика и политика» станет критика народовольческого преувеличения роли политического насилия, с которой в 1883 г. выступил первый русский марксист Г. В. Плеханов, подчеркнувший несводимость исторического материализма ни к вульгарному экономизму, ни к вульгарной «политике» в духе Дюринга и давший марксистское теоретическое обоснование российскому освободительному революционному движению.

Разумеется, о влиянии марксизма на народничество можно говорить прежде всего в пределах индивидуальных воззрений тех или иных идеологов. Для многих народников влияние марксизма оставалось если не бесследным, то во всяком случае лишь побочным фактором их идейного развития. До определенного периода в их мировоззрении народнические и марксистские идеи причудливо сочетались. Вера Фигнер вспоминает, что для нее изучение первого тома «Капитала» явилось «вторым крещением в социализм». Но она признается, что «Капитал» не заставил ее пересмотреть свои- основные народнические принципы. «Прежние взгляды лежали основным пластом, а вверху расположилось все, почерпнутое из книги «Капитал». И эти два слоя не перемешивались сверху донизу, но как-то таинственно объединялись, удваивая силу убеждения и решимость бороться...» [48, с. 109, 111]. В последние десятилетия XIX в. влияние марксизма стало настолько значительным, что мировоззрение многих русских мыслителей можно с существенной степенью точности охарактери-зовать как переходное, соединяющее элементы марксизма с народничеством [9, с. 183]. Из них вышли революционеры, которые, отказавшись от своего народнического мировоззрения, перешли на позиции марксизма.

Под влиянием марксистских социологических и философских идей подготавливался и протекал процесс перехода от народнического этапа революционного движения в России к новому, пролетарскому этапу.

Русская домарксистская социология и теория исторического материализма. Русские мыслители домарксистского периода, не сумевшие выйти за пределы исторического идеализма, в целом не смогли достоверно воспроизвести и понять особую природу исторического материализма. Если все-таки и делались попытки определить специфику взгляда Маркса на историю, то обычно материалистическое понимание общества истолковывалось ими как «экономический материализм».

Первые наметки таких истолкований можно видеть уже в 40-х годах XIX в. у Анненкова, который понял учение Маркса об истории как антиспекулятивную, «реалистическую» концепцию, опиравшуюся на конкретные факты хозяйственной жизни общества и объяснявшую историю исходя исключительно из этих фактов . Марксизм по существу сводился им к чему-то вроде «положительной науки» в сфере политической экономии.

Даже такой непримиримый критик Маркса, как позитивист Е. В. Де-Роберти, внес автора «Капитала» в список имен, которые «принадлежат ученым, неуклонно идущим к одной и той же цели — изгнанию из экономической науки всяких произвольных, субъективных или метафизических построений и окончательному водворению в ней строгих приемов точной науки» [14, с. 167]. М. Ковалевский, не понимавший и не принимавший диалектическую методологию «Капитала», квалифицировавший ее как пе-режиток гегельянской метафизики, извлек из чтения другой работы Маркса — «Нищеты философии» — урок, убеждающий в «бессилии метафизики создать точную науку из огромного множества экономических фактов...» [2, с. 398].

Одним из первых в России, кто развернуто представил марксизм как «экономический материализм», был П. II. Ткачев, идентифицировавший это якобы от Маркса идущее понимание с собственной концепцией общества. Он писал: «...все явления — юридические и политические представляют не более как прямые юридические последствия явлений жизни экономической; эта жизнь юридическая и политическая есть, так сказать, только зеркало, в котором отражается экономический быт народа... Еще в 1859 г. известный немецкий изгнанник Карл Маркс формулировал это самым точным и определенным образом» [47, т. 1, с. 99—100]. Согласно концепции Ткачева, «экономический материализм» в противоположность идеалистическому пониманию истории объясняет все исторические события прошлого и настоящего изменениями в экономике; экономический «быт» общества является основой, на которой развиваются политическая, правовая и иная надстройка; экономические интересы определяют поведение отдельных людей, групп, сословий, классов; все проявления идеального в жизни человечества суть отражение или следствие экономических причин.

Примерно в том же упрощенном и в более или менее вульгаризированном духе, что и Ткачев, истолковывали исторический материализм Бакунин [см. 6, с. 142, 174], Лавров [31, с. 278], Михайловский [35, с. 186—187], Зибер [18, с. 66], Русанов [43, с. 12, 183] и др.

Приверженность многих русских мыслителей как народнического, так и буржуазно-либерального направлений к «экономическому материализму» в определенной степени отдаляла их от идеалистического понимания истории, но это не значит, что «экономический материализм» полностью выводил их из рамок идеализма в понимании истории. И для непримиримого критика Маркса — Ю. Г. Жуковского — «начало политическое» есть «экономическое начало в действии», а право есть «экономическое начало», оформленное и возведенное в обязательный для всех закон. Но признание в этой форме производного, «вторичного» от экономики характера политики, права и т. д. отнюдь не озна-чало соответствующего признания материалистического решения основного вопроса марксистской социологии: первичности общественного бытия и вторичности общественного сознания. В наиболее очевидной форме такое несовпадение проявилось у Жуковского, но в той или иной степени оно было характерно и для других русских публицистов и социологов, как сторонников, так и противников «экономического материализма», не понимавших диалектической взаимосвязи базиса и надстройки, экономики и политики, движения производства и развития классовой борьбы. Все это приводило к тому, что таким образом понятый материализм в его применении к обществу либо отвергался как одностороннее и узкое представление, либо принимался как такая основа научного подхода к обществу, которая требует якобы не-обходимых «дополнений».

Бакунин, воспринявший, правда, односторонне и упрощенно, учение Маркса о решающем значении материальных условий в жизни общества и словесно признававший его, вместе с тем постоянно подчеркивал, что марксизм исключает якобы влияние других факторов и их взаимодействие; исходя из этого, он обвинял марксизм в фатализме, подавлении свободы личности, игнорировании «народных инстинктов» и т. п. Высоко оценивая экономическое учение Маркса, Лавров считал вместе с тем, что его необходимо дополнить разработкой этической теории, анализом субъективного фактора (роль личности, идеала и т. п.).

Со времени первых контактов либерала-западника Анненкова с Марксом начинается период не только заимствований из марксизма, но одновременно и история многочисленных «оговорок» к нему с буржуазно-либеральных позиций. Уже Анненкова бес-покоил вопрос, «не предполагает ли коммунизм отказа от некоторых преимуществ цивилизации, отречения от некоторых прерогатив личности, завоеванных с таким трудом, и, наконец, не предполагает ли он весьма трудно достижимого высокого уровня всеобщей нравственности» [2, с. 143].

Весь вопрос заключается в том, когда и какой аспект во взаимоотношениях российского буржуазного либерализма с марксизмом выступал на первый план. В конкретных исторических условиях России 40-х — начала 80-х годов «почтение» к Марксу, как правило, преобладало над критикой его учения. В условиях сравнительно медленного перехода от феодализма к капитализму в России, когда страна страдала не столько от капитализма, сколько от недостатка его развития, наиболее радикальные либеральные идеологи молодой российской буржуазии ввиду своей оппозиционной борьбы с самодержавием и «бюрократией» не могли не обратиться к теории марксизма, поскольку в последней они усматривали возможность черпать аргументы в пользу идеи развития России по капиталистическому пути: ведь именно марк-сизм наиболее убедительно доказывал необходимость и неизбежность смены одной стадии в развитии общества другой стадией и, в частности, неизбежность смены феодализма капитализмом.

Еще будучи народником, Плеханов очень хорошо описал позицию русских либералов по отношению к «философски-истори- ческим» посылкам марксизма. Маркс признает, согласно их точке зрения, что социалистическое производство должно развиваться из капиталистического. Россию нельзя еще назвать капиталистической страной в том смысле, какой придает этому слову Маркс. Закон смены экономических фазисов — это общий закон для всякого общества. Социализму суждено когда-нибудь осуществиться, но не скоро. Социалистическая пропаганда имеет смысл лишь на Западе, в России же — она несвоевременна. Задача русских по-следователей Маркса заключается в том, чтобы покровительствовать развитию отечественной промышленности, не мешать ломке вековых традиций и даже процессу обезземеливания крестьян, ибо все это необходимо для будущего развития социализма в России [см. 39, т. I, с. 58—59].

Со времени выхода «Капитала» российские либералы особенно интенсивно использовали некоторые аспекты учения Маркса об истории, истолковывая его в духе объективизма и фатализма. Взгляд Маркса на ход развития общества как естественноисторический процесс; его доказательства объективного характера законов и тенденций капиталистического общества; мысль о том, что более развитая в промышленном отношении страна показывает другим, менее развитым, картину их будущего и мысль о том, что, когда общество напало на след естественного закона своего движения, оно не может ни обойти, ни устранить предстоящие естественные фазы развития, что оно может только ус-корить и облегчить муки родов нового строя — все эти идеи либерально-буржуазные теоретики пытались в той или иной форме приспособить к своему мировоззрению.

Довольно узки пределы, в которых в России вплоть до начала 80-х годов был понят и воспринят исторический материализм. И все-таки значение этого процесса нельзя недооценивать. Не без влияния марксизма в русской экономической и социологической мысли постепенно упрочивались идеи об определяющей роли экономического строя общества, экономического фактора в истории, производительных сил, техники, положения о зависимости политической, правовой и иных надстроек от экономического базиса, об объективном характере общественного развития, о неизбежности закономерной смены одной стадии общественного развития другой.

Не следует, конечно, и преувеличивать масштабы влияния исторического материализма на домарксистскую русскую мысль. П. Б. Аксельрод вспоминает, что по прочтении «Капитала» философско-историческая основа великого труда Маркса осталась для него скрытой [4, с. 88]. Народник С. Ф. Ковалик еще более категоричен: «...экономическим материализмом и вопросами историософии семидесятники, читавшие только 1-й том «Капитала», мало занимались. Широко распространилось лишь чисто экономическое учение Маркса о трудовой ценности и взгляды его на отношения между трудом и капиталом» [23, с. 5—6]. Влияние марксизма не меняет того общего обстоятельства, что в целом у народников «не было твердой теории о методе в общественной науке...» [3, т. 1, с. 285].

На рубеже 70—80-х годов в процессе распространения марксизма в России наметились попытки подойти к более полному и более адекватному воспроизведению социологической теории Маркса, попытки, свидетельствовавшие об известном выходе из рамок представлений об историческом материализме как просто учении об основополагающей роли экономики.

По смыслу, который придавал экономическому материализму Ткачев, Маркс нашел как бы всеобщий философско-исторический, общесоциологический закон, который объясняет все прошлое, настоящее и будущее человеческого общества из одного принципа, одного «экономического первоначала». В ходе дискуссии, возникшей в связи с выходом в свет русского перевода 1 тома «Капитала», И. И. Кауфман высказал, однако, мысль о том, что Маркса интересуют не какой-либо один всеобщий философско- исторический или социологический закон, а специфические законы, действующие в пределах отдельных общественных формаций, что общий ход истории затронут Марксом лишь постольку, поскольку он изучает процесс возникновения, развития и гибели общественных организмов, процесс перехода от одной общественной формации к другой. На эту особенность исторического материализма в той или иной степени обратили внимание, кроме Кауфмана, также Н. И. Зибер, А. И. Чупров и некоторые другие русские ученые. Такое истолкование социологии Маркса не выходило, разумеется, за рамки «экономического материализма», но сравнительно с ткачевским истолкованием оно все же более адекватно схватывало Марксову постановку вопроса об общественноэкономических формациях и его трактовку соотношения общих и специфических законов в материалистическом понимании истории в отличие от абстрактных «философий истории» и социологических учений об обществе «вообще».

В этой связи обращает па себя внимание статья Н. С. Русанова «Карл Маркс (Его жизнь и сочинения)», написанная в ап- реле-мае 1883 г. для июньского номера журнала «Дело», но не увидевшая в свое время света . Русанов намного адекватнее представляет существо Марксова материалистического понимания истории, нежели его предшественники. Значительно шире круг первоисточников, на основании которых он судит о марксизме. Довольно глубоко для своего времени Русанов намечает разгра-ничение и связь двух аспектов Марксова материалистического понимания истории: ее собственно социологический аспект, связанный с историческими науками, и собственно философский, т. е. связь исторического материализма с философским материализмом и диалектическим методом. Самый слабый пункт всей домарксистской русской общественной мысли при осмыслении ею материалистического понимания истории заключался в непо-нимании существа учения Маркса о классовой борьбе. Русанов также не смог сколько-нибудь адекватно схватить этот аспект марксизма. Но кое-что весьма существенное из учения о классовой борьбе он понял: к числу основных идей Маркса он относит мысль о том, что антагонизм классов и классовая борьба составляют сущность человеческой истории. Не ускользает от внимания Русанова и очень важная мысль о развитии взглядов Маркса по вопросам о классах, классовой борьбе и государстве. Статья Русанова — одно из свидетельств довольно высокого уровня, достигнутого русской демократической мыслью в осмыслении марксизма, в частности материалистического понимания истории.

Отношение русских мыслителей к диалектике Маркса. Хотя некоторые русские мыслители ставили и рассматривали в своих произведениях проблему общенаучного метода, получившую свое решение в марксизме, следует сразу же признать, что эта сторона теории Маркса, составляющая, по определению В. И. Ленина, его «душу», всего менее была оценена и осмыслена в русской мысли. В определенной степени это объяснялось тем, что к тому времени, когда в печати появилось наиболее фундаментальное марксистское произведение по этим вопросам — «Анти-Дюринг» Энгельса, русский мыслитель, более всего обдумывавший задачу соединения материализма с диалектикой, философии с частными науками,— Герцен — уже умер, Чернышевский находился в из-гнании, а наследовавшие им идеологи революционного народничества выступали в сфере методологии в основном в духе позитивизма.

Не только в момент выхода в свет «Капитала», но и долгое время спустя философское содержание «Капитала» оставалось почти непонятым. В год выхода «Капитала» из Петербурга Марксу пришло одно утешительное в этом отношении известие. Мастер кожевенной фабрики Иосиф Дицген писал Марксу: «Между строк Вашего труда чувствуется, что ваше глубокое экономическое учение опирается на прочные философские предпосылки» [15, с. 235].

В трактовке диалектики марксизма, его метода, его логики и применения ее в различных областях научного знания, так, как это было представлено в «Капитале», «Анти-Дюринге» и в других сочинениях Маркса и Энгельса, взгляды русских мыслителей существенно не совпадали. В интерпретации ими марксистского диалектического метода отчетливо выступали следующие основ-ные тенденции.

Одна из них нашла свое выражение у тех мыслителей, которые по существу сводили марксистскую диалектику к эволюционизму, желая, таким образом, резко отмежеваться от гегелевского априоризма и схоластики и представить диалектику Маркса и Энгельса как достижение чисто научного знания.

Из всех русских авторов домарксистского периода наиболее верно удалось воспроизвести научный метод Маркса в «Капитале» И. И. Кауфману [21, с. 427—436]. Говоря о методологии этого труда, он подчеркнул мысль Маркса о строгой объективной закономерности общественного развития, его понимание общественного движения как естественноисторического процесса, независимого от воли, сознания и намерений людей, идею изменяемости, развития общественных форм, строго закономерного перехода от одной формы к другой. Но признание Кауфманом идеи закономерности, изменчивости и поступательности развития, перехода от одной общественной формы к другой в конечном счете ие шло далее признания принципа эволюции, так что диалектика Маркса применительно к общественному развитию понималась им лишь настолько, насколько диалектическая теория развития оказывалась сходной с естественнонаучным эволюционизмом. Критического и революционного характера Марксовой диалектики Кауфман не понимал и, по-видимому, не хотел понимать, стремясь истолковать марксизм в духе объективизма и в таком виде направить его против всяких попыток революционного действия, толковавшегося всеми русскими либералами как «насильственное» и «незаконное», «субъективистское» вмешательство в исторический процесс.

Сближение диалектики с эволюционизмом мы также встречаем иногда у П. JI. Лаврова. Любопытно, что в этом случае характерной оказывается далеко идущая аналогия между марксизмом и дарвинизмом , точнее, диалектической концепцией развития и эволюционной теорией.

Отсюда недалеко было и до приписывания марксистской теории развития черт объективизма и чуть ли не фатализма, что и нашло свое выражение у некоторых буржуазно-либеральных читателей Маркса, в частности у К. Д. Кавелина. Цитируя слова Маркса об истории как естественноисторическом процессе, Кавелин добавлял: «Одних этих слов было бы достаточно для людей, умеющих читать, но таких везде очень мало. Маркс не просто сказал — исторический процесс, но счел нужным добавить — естественноисторический, т. е. такой, где все переходы из одной формы в другую совершаются не насильственно, но сами собой» [20, с. 1001-1002].

Противоположной и наиболее распространенной формой ин-терпретации материалистической диалектики было изображение ее в качестве разновидности гегелевского схоластического априоризма (при этом и сама диалектика Гегеля понималась и характеризовалась превратным образом).

Некоторыми авторами (например, Н. К. Михайловским) так понятая диалектика Маркса трактовалась как нечто внешнее и постороннее по отношению к его же строго научному методу анализа экономических процессов. Усматривая в «Капитале» уклонение от позитивного метода, Ковалевский высказал мнение, что Маркс «был и остался гегельянцем и что научные положения его написаны поэтому на песке» [45, с. 35].

В статье (она была известна Марксу) «Карл Маркс и его книга о капитале» Ю. Жуковский называл Маркса представителем «формалистической» философии: «Маркс все-таки в корне верный ученик гегелевой философии, как он от нее ни отнекивается», он — последовательный выразитель «левого» направления гегельянства, которое «потопило содержание философии своего учителя в чуждом ему потоке новых идей, но удержало его манеру и метод, которые, как родимое пятно, выдают их неотразимым образом» [16, с. 70, 71].

У других интерпретаторов, преимущественно из числа открытых противников марксизма (Б. Н. Чичерин, позднее Н. К. Михайловский и др.), в этом мнимом гегельянстве усматривалось как раз само существо марксистской методологии. Чичерин, например, уверял, что у Маркса «нет ни умозрения, ни опыта, а есть только логические фокусы, которые выкидываются для заданной наперед цели» [50, с. 3—4]. Здесь происходило полное смыкание с дюринговским низведением материалистической диалектики до гегелевской триады. Чичерин возмущался тем, что Марксова диалектика служит «выражением крайнего материализма», поскольку берет за основу действительность, и одновременно является отправным пунктом движения к социалистическому идеалу, ради чего диалектика должна отрицать ту же самую действительность.

Наиболее верными в понимании марксистской диалектики в русской домарксистской мысли были публикации Н. И. Зибера 1879 г. [17; 19]. К восприятию диалектики в ее истолковании Энгельсом в «Анти-Дюринге» Зибер был подготовлен штудированием «Капитала», методологию которого он защищал в полемике с некоторыми его критиками. Этим вполне объясняется та симпатия, с которой Зибер встретил энгельсовскую развернутую характеристику диалектики и ее применения в частных науках. Зибер весьма добросовестно стремился представить подлинные тексты Энгельса, раскрывающие данную тему.

В собственных комментариях Зибер попытался преодолеть обе отмеченные выше тенденции в изображении диалектики марксизма и, хотя ему так и не удалось вполне последовательно определить свою позицию, само отмежевание им метода Маркса- Энгельса как от плоского эволюционизма, так и от схоластиче-ского априоризма составляет его заслугу перед русской наукой.

Зибер первым из русских авторов указал на противоположность Марксова диалектического метода методу Гегеля, понимая эту противоположность в духе известных высказываний Маркса на этот счет в его Послесловии ко 2-му изданию 1-го тома «Капитала». В диалектике в изложении Энгельса Зибер усматривал значительное сходство с научной теорией, заключая из этого, что марксистская диалектика, в отличие от спекулятивной, идеалистической диалектики, имеет «реальную подкладку», диалектика, следовательно,— не только форма мышления, законы диалектики имеют объективное существование, они суть законы развития природы, истории и мышления. Зибер весьма удачно уловил также логико-гносеологические особенности диалектического метода. Он разграничил диалектику объективную и диалектику субъективную как отражение противоречий действительности; объективный «закон всеобщего развития», в понимании Зибера, отражается в нашем уме в виде закона «тождества в противоречиях», что и является методом диалектических противоречий; в качестве наиболее общей формы мышления диалектика соотносится им с дедукцией, индукцией и синтезом как методами более частными.

В известной мере Зибер понимал значение диалектического метода и в его приложении к социологическим (экономическим) исследованиям. Выделяя совокупность общественно-экономических явлений, а также те взаимные отношения людей, которые покоятся на экономическом основании, Зибер подчеркивал, что все они должны наблюдаться и изучаться не в состоянии покоя и изолированно от той среды, в которой они совершаются, а в их развитии, поступательном движении, взаимодействии в пространстве и времени.

О Зибере с полным основанием можно сказать, что он испытал в известной мере значительное влияние Марксовой диалектики. Но это — скорее исключение, чем правило. В целом для основных направлений общественной мысли в России домарксистского периода характерно «исконное непонимание материалистической диалектики...» [3, т. 25, с. 34].

Письмо К. Маркса к В. И. Засулич. Наброски ответа на письмо Засулич. Не только передовые русские мыслители откликнулись на труды Маркса. Он, со своей стороны, живо интересовался вопросами общественного развития России и отражением его в русской общественной мысли, углубляя в этой связи теорию и метод исторического материализма. В течение многих лет Маркс систематически следил за литературой в России по аграрно-крестьянскому вопросу. Он был также осведомлен и о полемических статьях в связи с публикацией на русском языке «Капитала». В письме в редакцию «Отечественных записок» (1877), оставшемся неотправленным, Маркс решительно протестовал против попытки Михайловского превратить его «исторический очерк возникновения капитализма в Западной Европе в историко-философскую теорию о всеобщем пути, по которому роковым образом обречены идти все народы, каковы бы ни Рыли исторические условия, в которых они оказываются,— для того, чтобы прийти в конечном счете к той экономической формации, которая обеспечивает вместе с величайшим расцветом производительных сил общественного труда и наиболее полное развитие человека» [1, т. 19, с. 120]. Об этом письме стало известно лишь после смерти его автора. Как предполагал Энгельс, Маркса остановило опасение, что «одно его имя поставит под угрозу существование журнала, где будет напечатан его ответ» [1, т. 36, с. 106].

18 февраля 1881 г. в Лондоне Маркс получил из Женевы письмо от известной русской революционерки В. И. Засулич. Письмо было навеяно полемикой в русской печати вокруг идей «Капитала», и в нем ставился вопрос о применимости Марксовой теории развития буржуазного общества к специфическим условиям России, о степени неизбежности прохождения последней исторического пути Западной Европы.

В марте 1881 г. в ответном письме к В. И. Засулич К. Маркс отмечал, что «анализ, представленный в «Капитале», не дает... доводов ни за, ни против жизнеспособности русской общины. Но специальные изыскания, которые я произвел на основании материалов, почерпнутых мною из первоисточников, убедили меня, что эта община является точкой опоры социального возроЖдейнгя России...». Но для этого, продолжал Маркс, необходимо «устра-нить тлетворные влияния, которым она подвергается со всех сторон, а затем обеспечить ей нормальные условия свободного развития» [1, т. 19, с. 251].

Маркс работал над этим ответом [см. там же, с 400—421] непосредственно после изучения книг М. Ковалевского «Общинное землевладение, причины, ход и последствия его разложения» [24] и JI. Моргана — «Древнее общество, или Исследование линий человеческого прогресса от дикости через варварство к ци-вилизации» [52].

Известны четыре предварительных наброска ответа, причем четвертый по существу идентичен тексту отправленного адресату письма. Последнее своим лаконизмом и ответом лишь на непосредственно поставленные Засулич вопросы наводит на мысль, что «по-видимому, Маркс счел тогда момент неподходящим для публичного выступления с подробным рассмотрением вопросов о характере социально-экономического развития, об общине в России. Он принял решение написать В. Засулич краткое письмо, оставляя до другого времени использование подготовленных рукописных материалов» [25, с. 73]. Следует заметить, что особенности докапиталистических формаций длительное время интересовали Маркса, о чем говорят, папример, подготовительные материалы к «Капиталу». В том же направлении занимался исследованием этих проблем и Энгельс, что видно по его наброскам, касающимся истории древних германцев и судеб германской марки. Содержащиеся там идеи были использованы Энгельсом при написании книги «Происхождение семьи, частной собственности и государства».

В'набросках ответа Маркса на письмо Засулич содержится разработка методологических принципов анализа общины и места последней во всемирной истории, а также обобщение под этим углом зрения громадного материала по истории России. Письмо, отправленное к Засулич, представляет собой сжатое конспективное изложение идей данных набросков, где эти идеи развиты более подробно и получили более основательную аргументацию, чем в самом тексте отправленного письма. Кроме того, в набросках обсуждается и ряд других проблем, не вошедших в письмо, для выяснения которых Маркс, в частности, подробно конспектировал труды Ковалевского, Моргана и многие другие работы.

Подготавливая ответ Засулич о применимости разработанной в «Капитале» теории буржуазного развития к России, Маркс подчёркивал, что в основе происхождения капиталистического производства лежит полное отделение производителя от средств производства и что социальным стержнем этого процесса является экспроприация земледельцев. Карликовая частная собственность многих лиц, основанная на личном труде, вытесняется крупной капиталистической частной собственностью, основанной на эксплуатации чужого, наемного труда. Причем Маркс подчеркивает, что в «Капитале» он точно ограничивает историческую неизбежность этого процесса странами Западной Европы [см. 1, т. 19, с. 400, 411—412 и др.].

Итак, рассуждает Маркс, в Западной Европе в процессе происхождения капиталистического производства одна форма частной собственности сменялась другой. Что же касается России, то здесь «земля никогда не была частной собственностью русских крестьян...» [там же, с. 400].

Поэтому теоретические обобщения, сделанные в «Капитале» на материале Западной Европы, были в то время применимы к русской действительности лишь в возможности. Если Россия, считал Маркс, будет продолжать движение по тому пути капитализации, на который она по существу уже встала, то община •будет разлагаться все быстрее. И как только на месте общинной коллективистской собственности сложится частная парцеллярная собственность на землю, так сразу можно будет сказать, что неизбежна экспроприация непосредственных производителей и рост капиталистической частной собственности. Тогда механизм исторического развития, раскрытый в «Капитале», неизбежно проявит себя и в России.

По пока в России сохраняется община, до тех пор путь Западной Европы не является фатально неизбежным для России. А потому неправомерно не только теоретическое «приложение» к русской деревне закономерностей развития капитализма в Западной Европе, но и практическое «подталкивание» ее к капита- лизмуь искусственное «добивание» общины, даже если его целью провозглашается скорейшее создание предпосылок грядущего социалистического общества.

Особенности социально-экономической структуры русской деревни действительно открывали, по мнению Маркса, определенную возможность ее развития к социализму, минуя капитализм, но не в силу некоего мистифицируемого народниками общинного духа и вообще не на основе общины как таковой, а лишь в связи с социалистической революцией, которая откроет общине возможность «воспользоваться всеми положительными приобретениями, сделанными капиталистической системой, не проходя сквозь ее кавдинские ущелья» [там же, с. 420]. Только социали-стическая революция могла создать исключительную историческую ситуацию для русской общины, которая вне этих условий неизбежно,^ в силу объективных исторических законов, будет раздавлена наступлением капитализма. В первом наброске письма к Засулич Маркс дважды чеканно сформулировал главную предпосылку, при которой надежды народников получили бы известное оправдание: «Чтобы спасти русскую общину, нужна русская революция» [там же, с. 410].

В ответе на вопрос Засулич о судьбах русской общины Маркс ставит и гораздо более широкую проблему — о месте общины во всемирно-историческом процессе.

В черновиках письма к Засулич земледельческая (сельская) община отчетливо отграничивается от более древних типов общин. Наиболее архаичные общины, говорит Маркс, покоятся на кровном родстве своих членов. Напротив, устройство земледельче-ской общины создает реальную объективную основу для разрыва этих узких связей. Исходный синтез рода и общины (родовая община) окончательно разрушается. Община становится гораздо более способной расширяться и выдерживать соприкосновение с другими, чужими общинами [см. там же, с. 403]. Отношения собственности, вещные связи оказываются гораздо более динамичными и емкими, нежели кровнородственные и вырастающие из них племенные.

Дилемму Моргана и Ковалевского «род или община» (акцен-тирование первым из названных авторов идеи саморазложения рода, а вторым — закономерной зависимости разложения общины от характера социальной среды) Маркс в этих набросках разрешает путем диалектического «снятия» объективного содержания обеих концептуальных схем.

Рассматривая общину как выходящее за пределы своей первичной родовой формы социальное образование, как «пронизывающий» все докапиталистические формации и в этом смысле «стержневой» по отношению к ним общественно-экономический институт, Маркс формулирует в связи с типологией общин но-вый аспект временного членения всемирно-исторического процесса. Общинная форма собственности в России тог^ времени рассматривается им как «наиболее современная форма архаического типа, который, в свою очередь, прошел через целый ряд эволюций» [там же, с. 413]. Маркс приходит к понятию так называе-мой архаической формации, имея в виду, судя по контексту, первобытнообщинный строй. «Архаическая, или первичная формация земного шара,— констатирует он,— состоит из целого ряда напластований различных периодов, из которых одни ложились на другие. Точно также архаическая общественная формация открывает нам ряд различных этапов, отмечающих собой последовательно сменяющие друг друга эпохи. Русская сельская община принадлежит к самому новому типу в этой цепи» [там же, с. 413—414].

В отличие от Засулич, рассматривающей сельскую общину как специфическую черту России, и от многих буржуазных ученых, видевших в ней в лучшем случае особенность Востока, Маркс придавал проблеме общины значение всемирно-исторического феномена, трактуя ее как границу и одновременно свя-зующее звено двух качественно различных эпох развития человечества. «Земледельческая община, будучи последней фазой первичной общественной формации, является в то же время переходной фазой ко вторичной формации, т. е. переходом от общества, основанного на общей собственности, к обществу, ос-нованному на частной собственности. Вторичная формация,— поясняет далее Маркс,— охватывает, разумеется, ряд обществ, основывающихся на рабстве и крепостничестве» [там же, с. 419]. Таким образом, под «вторичной формацией» Маркс имеет в виду совокупность докапиталистических классово-антагонистических формаций, а не какое-то единое формационное образование. Объединяющим два специфических способа производства признаком здесь выступает наличие определенного типа общинных социальных связей: именно лишь в этом плане рабовладельческая и феодальная общественно-экономические формации противопоставляются здесь как специфические «вторичные формации» первобытнообщинному строю, с одной стороны, и косвенно капитализму — с другой [см. 12, с. 154].

Именно земледельческая община является, по Марксу, той социальной ячейкой, «клеточкой», в недрах которой совершаются коренные изменения типа общественных связей, знаменующие собой переломную эпоху всемирной истории. Что же движет общину от «первичной» формации к так называемой «вторичной» и далее к альтернативе, открываемой эпохой кризиса капитализма? Внешние силы? — Нет, внутренние процессы, центром которых выступает взаимодействие общественной (коллективной) и частной (индивидуальной) собственности на средства производства и потребления.

Маркс, как бы заглядывая внутрь общины, раскрывает объективный динамизм данной, в принципе сравнительно инертной, социальной формы. Исходным пунктом разложения общины является выделение из-под ее контроля дома и приусадебного участка (двора), становящихся первыми объектами недвижимой частной собственности. Затем к ним «притягивается» пахотная земля, которая, оставаясь общинной собственностью, продолжает подвергаться переделам, правда, все более редким. Маркс отмечает, что генетически связанная с переделами привычка коллективного (артельного) выполнения определенного круга работ представляла собой реликт первобытного типа кооперации, который «был, разумеется, результатом слабости отдельной личности, а не обобществления средств производства» [1, т. 19, с. 404]. Его последним материальным оплотом остаются леса, выгоны, пустоши, дольше всех других земель находящиеся в коллективной собствен-ности общины. Анализируя генетическую структуру процесса трансформации родовой общины в сельскую, Маркс вновь, как и в конспекте книги Ковалевского «Общинное землевладение, причины, ход и последствия его разложения», подчеркивает роль накопления движимого имущества в социальной дифференциации общины [см. там же, с. 419].

Итак, движущей силой разложения общины выступает вызревающая в ее недрах частная собственность на все более широкий круг объективных предпосылок общественного производства, в свою очередь порождающая имущественную и социальную дифференциацию общинников, столкновение интересов и зарождение классовых антагонизмов.

Великое открытие Маркса, до которого не смог подняться никто из предшествующих буржуазных исследователей первичных социальных институтов, состояло в выявлении того, что община внутренне противоречива не в силу внешних воздействий на нее, а по самой своей сути. В экономическом плане дуализм сельской общины заключался в сосуществовании в ее недрах инертной раннеколлективной и динамичной частной собственности на объективные предпосылки производства.

Влияния исторической среды обычно стимулируют тот или иной из полюсов внутреннего дуализма общины и соответственно подавляют другой. В зависимости от ее характера последний либо «дремлет», либо активизируется, «разрывая» в конце концов общинные узы. Здесь диалектически заключены как истоки консерватизма, застойности общинных форм, так и исторического динамизма зреющих внутри них центробежных сил. «...Дуализм, свойственный строю земледельческой общины, может служить для нее источником большой жизненной силы. Освобожденная от крепких, но тесных уз кровного родства, она получает прочную основу в общей собственности на землю и в общественных отношениях, из нее вытекающих, и в то же время дом и двор, являющиеся исключительным владением индивидуальной семьи, парцеллярное хозяйство и частное присвоение его плодов способствуют развитию личности, несовместимому с организмом более древних общин. Но не менее очевидно, что со временем тот же дуализм может стать зародышем разложения. Помимо всякого рода разрушительных влияний, приходящих извне, община носит в своих собственных недрах элементы своей гибели» [там же, с. 418—419].

Проблема некапиталистического пути развития общины. Но Маркс не ограничился ретроспективным выяснением исторических корней и сущности дуализма земледельческой общины в России. Он увидел возможность социалистической перспективы коллективистских институтов общины, связывая рассмотрение данной проблемы с надвигающейся социалистической революцией, коренным образом изменяющей характер и само направление эволюции общинного крестьянства. Идея целостности, все- мирности, универсальности исторического развития человечества пронизывает рассуждения Маркса о дуализме крестьянской общи-ны и скрытой в нем альтернативе ее будущих судеб.

В третьем наброске ответа на письмо Засулич Маркс сформулировал основной в методологическом плане тезис относительно путей исторической эволюции земледельческой общины: «Ее

врожденный дуализм допускает альтернативу: либо собственническое начало одержит в ней верх над началом коллективным^ либо же последнее одержит верх над первым. Все зависит от исторической среды, в которой она находится» [1, т. 19, с. 419].

Когда Западная Европа уже пережила «долгий инкубационный период развития машинного производства» [там же, с. 401], поток капиталистических новшеств, охватывавших как технику, так и механизм обмена, тип социальных отношений и т. п., хлынул в Россию, и прежде всего в города и верхушечные кулацко- ростовщические слои деревни. В силу замкнутости, изолированности общин друг от друга этот процесс некоторое время как бы «обтекал» эти общины, «просачивался» между ними, первоначально мало задевая их внутреннюю структуру.

Так сложилась ситуация сосуществования и глубокого конфликта общины и капитализма, с одной стороны, и известного «созвучия» коллективистско-демократических тенденций общины некоторым принципам социализма — с другой. В течение двух-трех десятилетий это был, пожалуй, главный сюжет русской социологической литературы независимо от того, в какой плоскости он рассматривался: либо в духе народнической идеализации самобытности общины, либо в духе либерально-буржуазных сетований насчет «исторической неизбежности» уничтожения общины.

Характерно, что Ковалевский и Морган занимали едва ли не прямо противоположные позиции в оценке судеб первичных социальных институтов в обозримом будущем. Ковалевский считал, что общинные структуры неизбежно обречены на гибель, что этот процесс уже развернулся в различных уголках мира. Напротив, Морган в заключительном абзаце «Древнего общества» высказал идею грядущего возрождения свободы, братства и равенства древ* них родов.

Маркс в набросках ответа на письмо Засулич дал диалектикоматериалистический ответ на антитезу между «реализмом» Ковалевского и «романтизмом» Моргана, сформулировав контуры концепции использования коллективистско-демократических институ-тов и привычек общинного крестьянства в процессе некапиталистического пути развития.

Итак, перед сельской общиной эпохи кризиса капитализма в принципе — два прямо противоположных пути дальнейшего развития. Но не от нее зависит их выбор. Стихийные силы экономического развития тянут общину в пропасть пауперизации беднейших трудящихся слоев деревни и обуржуазивания паразитических элементов. Не отрываясь, в отличие от народников, от реальных исторических условий, Маркс ясно видел драматизм двойственности русской общины, трагическую для миллионов крестьянских семей перспективу «раздавливания» общины капитализмом и царизмом.

Вопреки утопическим надеждам народников капитализм проник в русскую деревню, все более выжимая жизненные соки из общинного крестьянства, все более тесня и подрывая общинные традиции коллективизма и взаимопомощи. Особенность этого процесса как раз и заключалась в том, что в России общину непосредственно разрушал капитализм, взращенный также и за счет труда крестьян. Опираясь на хорошо известные ему материалы, характеризующие жизнь пореформенной России, Маркс делает следующий вывод: «Жизни русской общины угрожает не историческая неизбежность, не теория, а угнетение государством и эксплуатация проникшими в нее капиталистами, взращенными за счет крестьян тем же государством» [там же, с. 415].

В принципе (и это, надо полагать, относилось не только к России) развитие крестьянской общины могло пойти по совершенно иному пути, чем предвидел это как теоретическую возможность Чернышевский, к взглядам которого Маркс относился с большой симпатией. Но, затрагивая вопрос о некапиталистической альтернативе дальнейшей эволюции общины, Маркс, в отличие от Чернышевского, на первый план выдвигает не внутренние качества общины как социально-экономической ячейки, а внешний по отношению к общине политический фактор — социалистическую революцию: «Если революция произойдет в надлежащее время, если она сосредоточит все свои силы, чтобы обеспечить свободное развитие сельской общины, последняя вскоре станет элементом возрождения русского общества и элементом превосходства над странами, которые находятся под ярмом капиталистического строя» [там же, с. 410].

Именно созвучие сохранившихся коллективистско-демократических традиций общинного крестьянства и тех гуманистических принципов социалистических общественных отношений, которые несла с собой поднимавшаяся в России волна революционного рабочего движения, открывало, по Марксу, определенную возможность коренного поворота эволюции общины, тенденций развития общины и последствий кризиса капиталистической формации. Речь шла о возможности целенаправленного соединения элементов коллективизма и демократизма — древнего, изначального, того, с которым человечество начинало свой исторический путь, с тем кол-лективизмом и демократизмом, который объективно становился целью и идеалом передового человечества в период вызревания предпосылок замены капитализма социализмом.

Маркс уже в первом наброске выдвигает тезис о возможности «сохранения русской общины (путем ее развития)...» [там же, с. 401]. Развертывая идею специфического протекания социалистических преобразований, учитывающих коллективистско-демо-кратические традиции общинного крестьянства, его привычки к артельным действиям, он намечает формы использования послед-них революционными прогрессивными силами.

Речь шла у Маркса не об удержании во что бы то ни стало, и тем более не о реставрации, искусственном «скреплении» распадающейся в ходе дальнейшего исторического развития общины, а о «подхватывании» и «удержании» в качественно новых социальных условиях присущих ей прежних тенденций коллекти-визма, взаимопомощи, демократического решения совместных дел, общинной собственности на природные предпосылки производства и крупные орудия труда.

Сама по себе община не являлась ни панацеей от всех зол отсталости, ни их источником. Потенциальная возможность ее использования при строительстве социализма могла быть реализована лишь в «благоприятной исторической среде» благодаря материально-технической помощи, а также идеологическому и политическому руководству совершившего социалистическую революцию пролетариата. Но социализм не увековечивает общину, как ошибочно полагали социалисты-утописты и народники: сохранение целого ряда общинных институтов и традиций, переживающих самое общину как таковую, общинная форма первых местных крестьянских Советов и кооперативов — все это явилось впоследствии фактором временным, присущим переходному периоду в развитии общинного крестьянства и социально-психологически смягчающим ему вступление в новую историческую эпоху.

Маркс теоретически широко подошел к вопросу, поставленному в письме Засулич, творчески «вписав» социально-экономическую специфику России тех лет в русло диалектики всемирно- исторического процесса как единого целого. Он связал проблему будущих судеб крестьянской общины с перспективой грядущей социалистической революции и с неравномерностью развития раз-личных народов и стран, особенно обострившейся в эпоху капи-тализма. Именно на пересечении этих объективных тенденций Маркс — с учетом логики поступательного движения человечен ства — сформулировал идею некапиталистического пути развития и наметил общие контуры двух его основных аспектов в отсталых аграрных структурах. В этом смысле методологическое значение идей, высказанных Марксом в набросках ответа на письмо Засулич, далеко перерастает рамки времени их написания, а также проблематики России и русской общины, которым они непо-средственно посвящены.

Подводя итоги изложенному выше, можно сказать, что распространение философских и социологических идей Маркса и Энгельса в России 40-х — начале 80-х годов, еще до появления подлинных марксистов, приводит к тому, что эти идеи начинают реально вплетаться в отечественный философский процесс, взрыхляя тем самым почву для будущего распространения диалектического и исторического материализма как самостоятельного марксистского направления в отечественной философии.

Марксизм победил в России в результате длительного, полувекового процесса идейных поисков и борьбы, связанных с многочисленными испытаниями в теории и на практике, проверками и разочарованиями, сопоставлениями русского и европейского опыта, что не могло не дать в конечном счете благотворных результатов.

Ленинизм как новый этап в развитии марксизма вполне закономерно возник в России, когда марксизм уже ряд лет существовал здесь в качестве самостоятельного течения общественной мысли и составной части освободительного движения. Ленинизм возник на прочной базе теории Маркса и Энгельса, проверенной как всемирным опытом XIX столетия, так и богатейшим опытом исканий правильной теории в революционной мысли России.

Поэтому все попытки современных буржуазных противников и ревизионистских фальсификаторов ленинизма объявить его «чисто русским» явлением посредством «привязывания» его теоретических источников к сугубо «русским корням» несостоятельны. Они опровергаются уже простым сопоставлением этих псевдонаучных концепций с тем фактом, что передовая общественная мысль России еще до победы в ней марксизма, до возникновения ленинизма уже представляла собой составную часть общеевро-пейской социально-философской мысли и была явлением не узко региональным, а также тем обстоятельством, что русские мыслители XIX в. (пусть в разное время и в разной степени) обратили свой взор на идеи философии и социологии марксизма и по ряду вопросов испытали на себе их воздействие.