Фридрих Вильгельм Ницше

• Немецкий философ

Родился: 15.10.1844 г. Умер: 25.08.1900 г.

Прожил — 55 лет

«Не презирать презренное в чело-веке, но вопрошать до самого дна: не остается ли нечто достойное пре-зрения в высшем и лучшем, во всём, чем гордился до сих пор человек».

(Ницше) и «Есть ли у кого желание сопутствовать мне на моем пути? Я не советую этого никому.

— Но вы хотите этого? Так пойдемте же!»

(Ницше)

«Учитесь хорошо читать меня!»

(Ницше)

«Пусть же немцы еще раз бессмертно ошибутся во мне и увековечат] Для этого как раз есть еще время! — Достигнуто ли это? — Восхитительно, господа германцы! Поздравляю вас...» (Ницше)

«Моя исходная точка — прусский солдат».

(Ницше)

и «Если отказываются от войны, то, следовательно, отказываются от жизни В большом масштабе». (Ницше) 7:

1. жизнь

Родился в местечке Рёккен в Тюрингии (Пруссия) в

не удостаивая их ответом, вынул из печи раскаленный уголь и положил его себе на ладонь. Знак от этого ожога остался у него на всю жизнь. / Гай Муций Сцевола — герой римского предания, юноша, пытавшийся убийством JIapca Порсены, этрусского царя города Клузий, осаждавшего Рим в 508 г. до н. э., избавить родину от опасности. Схваченный, он, гордый и несломленный пытками, продемонстири- ровал свое мужество и полное презрение ко всем унижающим его попыткам врагов тем, что положил свою правую руку на пылающий жертвенник. Легенда утверждает, что под впечатлением стойкости и силы духа этого молодого человека Порсена из врага Рима превратился в друга. Тем самым из истории Рима был исключен бесславный эпизод завоевания его иноземцами.

Гай Муций впоследствии получил прозвание Сцевола (Левша), потому что правая рука у него осталась покалеченной. /

Учился в Шульпфорте, где также получили образование Клопшток, Фихте, Ф. Шлегель и др.

Окончил университетский курс в Бонне и Лейпциге, по образованию филолог; среди всех студентов своего возраста был особенно заметен ранней и сильной природной одаренностью.

В 22 года Ницше стал сотрудником «Центральной литературной газеты».

В 25 лет получил профессуру в Базельском университете.

С 1869 по 1879 г.

жил в Базеле, здесь же подружился с Рихардом и Козимой Вагнерами:

/ Ницше:

«Несколько лет мы с Вагнерами делили между собой всё великое и малое; доверие не знало границ».

¦¦¦ Рихард Вагнер (1813 — 1863) — выдающийся немецкий мыслитель, драматург, композитор, дирижер, теоретик искусства; одержимый, беспокойный, необыкновенно работоспособный человек.

В своих взглядах Вагнер бескомпромиссен, безапелляционен, суров:

«Всё, что существует, должно погибнуть, это вечный закон природы, это — необходимая основа бытия. Революции лишь выполняют этот закон. Они вечно разрушают, но они и вечно создают новую жизнь. Старый порядок построен на грехе, и потому мир, в котором мы живем, должен быть потрясен до основания».

(Рихард Вагнер. Статья «Революция». 1849 г.) ¦/ Ницше потянулся к Вагнеру, почувствовав в последнем родственную душу, ищущую человеческие определяющие начала не в разуме, а в сфере иррационального, инстинктивного. Ницше магнитят докультурные моменты и мифологические сюжеты и образы.

Всю жизнь Ницше страдал сильными головными болями и приступами не вполне ясной болезни:

¦ Моей «специальностью» было: в течение двух-трех дней напролёт с совершенной ясностью выносить нестерпимую боль cru, vert, сопровождаемую рвотой со слизью. іУкуций ісвола в лагере Порсеяы. Ок. 1725 г.

Худ. Джоеанни Батиста Тьеполо. Санкт-Петербург. Государственный Эрмитаж Ницше был близорук и по этой причине имел освобождение от воинской службы. Но в 1867 г. прусская армия крайне нуждалась в людях, и потому его зачислили в один из артиллерийских полков, квартировавший в Наумбурге.

Сильное воздействие на Ницше оказали книги Ф. М. Достоевского (это открытие состоялось в начале 1887 года):

Достоевский... Никто, кроме Стендаля, так не восхищал и не удовлетворял меня.

Ницше обладал злой наблюдательностью и умел создавать врезающиеся в память сюжеты:

Сен-Бёв увидел однажды первого Императора. Это случилось в Булони": Наполеон был занят тем, что справлял малую нужду.

Не в этой ли чуточку снижающей позе он привык с тех пор видеть и оценивать всех великих людей?

Внутренний смысл общества открылся Ницше после ознакомления его с притчей Артура Шопенгауэра о дикобразах:

«Стадо дикобразов легло в один холодный зимний день тесною кучей, чтобы, согреваясь взаимной теплотою, не замерзнуть. Однако вскоре они почувствовали уколы от игл друг друга, что заставило их лечь подальше друг от друга. Затем, когда потребность согреться вновь заставила их придвинуться, они опять попали в прежнее неприятное положение, так что они метались из одной печальной крайности в другую, пока не легли на умеренном расстоянии друг от друга, при котором они с наибольшим удобством могли переносить холод. — Так потребность в обществе, проистекающая из пустоты и монотонности личной внутренней жизни, толкает людей друг к другу; но их многочисленные отталкивающие свойства и невыносимые недостатки заставляют их расходиться. Средняя мера расстояния, которую они наконец находят как единственно возможную для со-вместного пребывания, это — вежливость и воспитанность нравов. Тому, кто не соблюдает должной меры в сближении, в Англии говорят: Keep your distance! Хотя при таких условиях потребность во взаимном теплом участии удовлетворяется лишь очень несовершенно, зато не чувствуются и уколы игл. — У кого же много собственной, внутренней теплоты, тот пусть лучше держится вдали от общества, чтобы не обременять ни себя, ни других».

/С Видимо, этой притче была уготована какая-то особая роль в формировании мироощущения Ницше. Ведь неспроста же им будет сказано, устами одного из главных своих литературных персонажей, такое откровенное признание: «Кто пишет кровью и притчами — тот хочет, чтобы его не читали, а заучивали наизусть». Э /

С Ницше многим подзарядился от Шопенгауэра. Он умел и хотел черпать оптимизм пессимизма, чувствуя в Шопенгауэре и корни, и побеги своего я. Некоторые мысли автора «Мира как воли и представления» были Ницше по-особенному близки. Как вот эта из «Новых паралипомен»:

«Часто говорят о республике ученых, но не о республике гениев.

В по-следней дело обстоит следующим образом: один великан кличет другого через пустое пространство веков; а мир карликов, проползающих под ними, не слышит ничего, кроме гула, и ничего не понимает, кроме того, что вообще что-то происходит. А с другой стороны, — этот мир карликов занимается, там, внизу, непрерывными дурачествами и производит много шуму, носится с тем, что намеренно об-ронили великаны, провозглашает героев, которые сами — карлики и т. п.; но всё это не мешает тем духовным великанам, и они продолжают свою высокую беседу духов».

Осенью 1876 г. Ницше переезжает в Сорренто, прервав по состоянию здоровья университетские лекции и взяв годичный отпуск. В его душе происходит перелом. Он обновляется. Поколеблены — вдруг, в результате подспудного созревания, — самые глубокие и самые важные пласты его мироопределения. Сегодня мы можем это всё представить себе и понять, так как Ницше оставил нам сам довольно многое раскрывающий след:

¦ То, что тогда у меня решилось, был не только разрыв с Вагнером — я понял общее заблуждение своего инстинкта, отдельные промахи которого, называйся они Вагнером или базельской профессурой, были лишь знамением. Нетерпение к себе охватило меня; я понял, что настала пора сознать себя. Сразу сделалось мне ясно до ужаса, как много времени было потрачено — как бесполезно, как произвольно было для моей задачи всё мое существование филолога. Я стыдился этой ложной скромности... Десять лет за плечами, когда питание моего духа было совершенно приостановлено, когда я не научился ничему годному, когда я безумно многое забыл, корпя над хламом пыльной учености. Тщательно, с больными глазами пробираться среди античных стихотворцев — вот до чего я дошел! — С сожалением видел я себя вконец исхудавшим, вконец изголодавшимся: реальностей вовсе не было в моем знании, а «идеальности» ни черта не стоили! — Поистине, жгучая жажда охватила меня: с этих пор я действительно не занимался ничем другим, кроме физиологии, медицины и естественных наук...

«Человеческое, слишком человеческое», этот памятник суровой самодисциплины, с помощью которой я внезапно положил конец всему привнесенному в меня «мошенничеству высшего порядка», «идеализму», «прекрасному чувству», «Богу» и прочим женствен- ностям, — было во всём существенном написано в Сорренто.

В 1880 г. поле Ницшевого разума было пропахано плугом Дюрингового «Курса философии» (Евгений Дюринг. Курс философии как строго научного мировоззрения и образа жизни. Лейпциг. 1875 г.). Сохранился экземпляр книги, испещренный многочисленными пометками Ницше. Одна мысль Дюринга, похоже, особенно для него примечательна: Вселенная может быть представлена в каждое мгновение как комбинация элементарных частиц и мировой процесс в таком случае есть некий калейдоскоп всех возможных подобных комбинаций. Но если допустить, что число комбинаций конечно и что, стало быть, оно неизбежно исчерпывается, тогда придется допустить и то, что с завершением последней комбинации вновь возвращается первая, придавая мировому процессу характер циклических повторений одного и того же.

Поскольку собственные мысли Ницше развивались в' том же направлении, то в результате в один из августовских дней 1881 г. у него реализуется концепция «вечного возвращения». На этот счет есть даже конкретное автобиографическое примечание:

Я шел в этот день вдоль озера Сильваплана через леса; у могучего, пирамидально нагроможденного блока камней, недалеко от Сурлея, я остановился. Там пришла мне эта мысль. ¦

Ницше придавал найденной точке зрения столь огромное значение, что считал ее центральной для всей своей философии. А идея вот в чём:

Величайшая тяжесть. Что если бы днем или ночью подкрался к тебе в твое уединеннейшее одиночество некий демон и сказал бы тебе: «Эту жизнь, как ты ее теперь живешь и жил, должен будешь ты прожить еще раз и еще бесчисленное количество раз; и ничего в ней не будет нового, но каждая боль и каждое удовольствие, каждая мысль и каждый вздох и всё, несказанно малое и великое в твоей жизни должно будет наново вернуться к тебе, и всё в том же порядке и в той же последовательности, — также и этот паук и этот лунный свет между деревьями, также и это вот мгновение и я сам.

Вечные песочные часы бытия переворачиваются всё снова и снова — и ты вместе с ними, песчинка из песка!» — Разве ты не бросился бы навзничь, скрежеща зубами и проклиная говорящего так демона? Или тебе довелось однажды пережить чудовищное мгновение, когда ты ответил бы ему: «Ты — бог, и никогда не слышал я ничего более божествен-ного!» Овладей тобою эта мысль, она бы преобразила тебя и, возможно, стерла бы в порошок; вопрос, сопровождающий всё и вся: «хочешь ли ты этого еще раз, и еще бесчисленное количество раз?» — величайшей тяжестью лег бы на твои поступки! Или насколько хорошо должен был бы ты относиться к самому себе и к жизни, чтобы не жаждать больше ничего, кроме этого последнего вечного удостове-рения и скрепления печатью?

Всё подвержено вечному возврату. Когда-нибудь мы снова встретимся при тех же обстоятельствах; я снова буду болен, а вы удивлены моими речами... Не всё ли равно, что я умираю; ведь ничто не разлу-чает, не приближает, потому что каждый момент возвращается, каждая минута вечна. ¦

• Сочинения Ницше:

«Рождение трагедии из духа музыки» (1872):

/ В рукописи книга поначалу называлась «Греческая весёлость». /; «О пользе и вреде истории для жизни» (1874); «Шопенгауэр как воспитатель» (1874); «Рихард Вагнер в Байрейте» (1875 — 1876);

«Человеческое, слишком человеческое: Книга для свободных умов» (1876 — 1878):

/ ¦¦¦ «Возникновение этой книги, — вспоминал Ницше в «Ессе Ното», — относится к неделям первых байрейтских фестшпшіей;

629

(Х/Х в.)

глубокая отчужденность от всего, что меня там окружало, есть одно из условий ее возникновения... В Клингенбрунне, глубоко затерянном в лесах Богемии, носил я в себе как болезнь свою меланхолию и презрение к немцам и вписывал время от времени в свою записную книжку под общим названием «Сошник» тезисы, сплошные жесткие психологемы».

Общественное мнение об этой книге было в диапазоне от «Дер-жавная книга, увеличившая независимость в мире» (Якоб Буркхардт) до «Перед нами печальное свидетельство болезни. Все эти афоризмы просто ничтожны в интеллектуальном отношении и весьма прискорбны в отношении моральном» (Козима Вагнер). ¦ /;

«Утренняя заря» (1881);

«Так говорил Заратустра: Книга для всех и для каждого» (1881 — 1885): / Ницшеанский Заратустра — пророк вечного возвращения, сверхчеловек, сокрушитель скрижалей всех существующих моральных ценностей — не имеет ничего общего с деятелем иранской религии (VII — VI вв. до н. э.), создавшим свое учение о вечной борьбе доброго и злого начал (Ахурамазда и Анхра-Майнью). /;

«Веселая наука» (1882);

«Злая мудрость: Афоризмы и изречения» (1882 — 1885): / Варианты названия этой книги были такими: «Молчаливая речь»; «В открытом море»; «По ту сторону добра и зла». / ;

«По ту сторону добра и зла» (1886);

«Генеалогия морали» (1887);

«Сумерки кумиров» (1888);

«Ессе Ното» (1888);

«Странник и его тень»;

«Несвоевременные размышления»;

«Ант ихрист ианин»;

«Воля к власти» (произведение издано в 1906 г. уже после смерти философа сестрой Ницше Элизабет Фёрстер-Ницше): / Для самого Ницше такого сочинения, как «Воля к власти», никогда не существовало. В 1888 г. у него сложился план главной книги «Переоценка всех ценностей». Ее состав предполагался таким: Книга первая. Антихристианин: Опыт критики христианства. Книга вторая. Вольный дух: Критика философии как нигилистического движения. Книга третья. Имморалист: Книга невежества самого фатального

рода, повседневной морали. Книга четвертая. Дионис: Философия вечного возвращения. Из всего замысла успела появиться только книга «Антихристианин». /

• В начале 1889 г. у Ницше помутился разум, а через год с небольшим его не стало.

• Но категории, которые Ницше ввел в философию, живут и поныне. Это: «Воля к власти»; «Переоценка всех ценностей»; «Новая порода людей»; «Белокурые бестии»; «Сверхчеловек (der Ubermensch)».

I 2 СУЛЬБА Jj ® произведениях Ницше сильна эквилибристика

у мысли, ему нравятся эпатаж и хитроумные конструкции.

Крученые ходы сознания, как у Ларошфуко («Кто полагает, что любит свою любовницу из любви к ней самой, тот глубоко заблуждается»), пле-няют его, побуждают и самому «быть на уровне» и «не снижать планку».

Не угодно ли — так вопрошал я себя с беспокойством — долгому предложению моей жизни быть прочитанным в обратном порядке? В прямом порядке, без всякого сомнения, читал я лишь «слова, лишенные смысла».

«Ты страшен мне, ибо тебя берет смех там, где мы боремся за жизнь, — ты выглядишь как некто, кто уверен в своей жизни». — «В своей жизни или в своей смерти», — сказал Заратустра.

Нет прекрасной поверхности без ужасной глубины.

Ницше острее других чувствовал жизнь. Бытие в сообществе людей причиняло ему боль, страдания, невыносимость:

Клокоча от гнева, мне приходилось любить там, где следовало бы презирать.

€ Ницше вполне укладывается в схему «философа многих советов». Большая часть его текстов — сплошные рекомендации, поучения, наставления. Одноплановости и ровности в них нет, но вот постоянство наце-ленности в некую, только ему видимую, сущность есть. Э Индивидуальные манера и стиль Ницше сквозят в каждом наугад взятом примере:

Искусство извиняться. Когда кто-то извиняется перед нами, он должен делать это весьма умело: иначе мы сами предстаём себе виновными и испытываем неприятное чувство.

Берегись кошек: они никогда не отдают, они даже не отплачивают — они лишь ощериваются и мурлычут при этом.

Угрызения совести — такая же глупость, как попытка собаки раз-грызть камень.

Берегись предостерегать бесстрашного! Ради самого предостережения он ринется еще в каждую пропасть.

® Ницше — единственный из философов, который загадочен в своей ясности и не понятен до понятности. Он светел своей темнотой и беспрерывно раним в своей защищенности »:

¦ Веселая наука

Книга? Нет: что толку в книгах! В этих шлаках мертвых мигов! Только прошлое их сводня: Здесь же вечное Сегодня.

Книга? Нет: что толку в книгах! В саркофагах мертвых мигов! Это — воля, обещанье, Это — всех мостов сжиганье, Бриз внезапный, снятый якорь, Шум колес, одна атака; В белом дыме пушек грохот, Чудища морского хохот!

(Пер. К. А. Свасьяна)

Истина требует, подобно всем женщинам, чтобы ее любовник стал ради нее лгуном.

В стадах нет ничего хорошего, даже когда они бегут вслед за тобою.

Когда престарелого автора лучшей «Истории новой философии» (Т. 1 - 8) Куно Фишера (1824 - 1907) спрашивали, почему он не отводит в своих трудах места Фридриху Ницше, то знаменитый гейдель- бергский профессор с презрением всегда отвечал: «Ницше — просто сумасшедший».

С Я бы определил Ницше как философа трагического одиночества,

когда неприкаянная душа талантливого челЪвека не вписывается ни в то время, в которое он живет, ни в то окружение, с которым он общается. •Привычное к переламыванию и перемалыванию людей общество хотело так же поступить и с Фридрихом Ницше. Но этот особенно независимый и гордый дух не поддался. Сначала он скрежетал и сопротивлялся, а потом просто предпочел свернуться в себя, дождавшись лучших времен.

Ницше сошел не с ума, а с дистанции, чтобы не толкаться с современниками, не суетиться ни в их будничных заморочках, ни в их упрощающей всё заданности.

Случай с Ницше — это пример особого анабиоза, когда человек контролируемо затеял без сна «проснуться» среди нас, могущих уже его принять, понять и не противоречить. »

Любимые афоризмы Фридриха Ницше:

0 «Презирайте свою презренность» (св. Бернард).

0 «Знайте, что нет ничего более обычного, чем сделать зло из удовольствия делать его» (Проспер Мериме). 0 «Пусть свершится истина, хоть бы и погибла б жизнь» (лат. поговорка). 0 «Не надейтесь от осадка жизни получить то, что не могло дать первое

страстное движение» (Джон Драйден). 0 «Владыка, чье прорицалище существует в Дельфах, не говорит и не

скрывает, но означает» (Гераклит). 0 «Когда чернь принимается рассуждать, всё потеряно» (фр. поговорка). 0 «Ничто из человеческих дел не заслуживает особых страданий» (Платон). 0 «Все мудрецы всех времен, улыбаясь и кивая, общим хором возглашают: безумно ждать исправления безумцев! Дети мудрости, считайте же глупцов именно глупцами, как и надлежит» (Гёте). 0 «Во-первых, писать, во-вторых, философствовать» (лат. поговорка). 0 «Историк — это пророк, обращенный вспять» (Фридрих Шле гель). 0 «Монархи причисляются к выскочкам» (Шарль Талейран).

0 «Каждому своё» (лат. поговорка).

0 «Жизнь — женщина» (лат. поговорка).

0 «Он умеет наслаждаться жизнью, как рассудительный ленивец, выси-живающий свои удовольствия» (герцог Неверский).

0 «Лучшее, что мы имеем от истории, — возбуждаемый ею энтузиазм» (Гёте).

0 «Памятник вёчнее меди» (Гораций).

0 «Нравственно хороший человек четырехуголен» (Аристотель).

0 «Государь — первый слуга и первое должностное лицо государства» (Фридрих Великий).

0 «Чтобы быть хорошим философом, нужно быть сухим, ясным, свободным от иллюзий. Банкир, которому повезло, отчасти обладает характером, приспособленным к тому, чтобы делать открытия в философии, т. е. видеть ясно то, что есть» (Стендаль).

0 «Я следую самому себе» (исп. поговорка).

0 «Г-жу Санд я нахожу гораздо более правдивой, чем Бальзака. У нее стра-сти обобщены... через Триста лет читать будут г-жу Санд» (Эрнест Ренан).

0 «Недостойно великих сердец — обнаруживать испытываемое ими беспокойство» (фр. поговорка).

0 «Или дети, или книги» (лат. поговорка).

0 «Души крепнут, доблесть расцветает от раны» (Марк Фурий Бибакул). •

0 «Верьте эксперту» (лат. поговорка).

0 «Мы a priori познаём в вещах лишь то, что вложено в них нами самими» (Кант).

0 «Разум и наука — продукты человечества; но желать их сделать непосредственным достоянием народа и получать их через народ — утопия» (Эрнест Ренан).

0 «Я всегда ненавистно» (Паскаль).

0 «Ибо от избытка сердца говорят уста» (Матф., 12, 34).

0 «Мерзкое суеверие» (Тацит).

0 «Был я всегда терпелив ко многим вещам неприятным, Тяготы твердо сносил, верный завету богов. Только четыре предмета мне гаже змеи ядовитой: Дым табачный, клопы, запах чесночный и f».

(Гёте. Пер. С. А. Ошерова)

0 «Хорошая женщина и плохая женщина требуют кнута» (ФранкоСаккетти).

0 «Мы склонны к запретному» (Овидий).

0 «Различие порождает ненависть» (фр. поговорка).

0 «Я сам ближе всего к себе» (Теренций).

0 «Подчинись закону, который ты сам издал» (лат. поговорка).

0 «Чтобы поглупеть, начните верить» (Паскаль).

0 «Большинство не довольствуется философией, большинству нужна святость» (Эрнест Ренан).

0 «Любовь — наиболее эгоистическое из всех чувств и, следовательно, наименее великодушное, когда оно ранено» (фр. поговорка).

0 «Гений — это невроз» (Моро де Тур).

ІЗ УЧЕНИЕJJ * Сообщу вам тайну: во-первых, вряд ли боги философ- I ' г ствуют, а во-вторых, люди неохотно верят в богов.

Моя философия — это специфический немецкий способ заниматься тем же самым, что существует под названием психологии во Франции и в России.

Наследственный недостаток философов. Философы, все без исключения, страдали до сих пор одинаковым недостатком: они мыслили неисторично, противоисторично. Они исходили из человека, которого являло им их время и окружение, охотнее всего из самих себя и даже только из себя; им казалось, что уже путем самоанализа они достигают цели — знания «человека». Их собственные оценочные чувства (или оценочные чувства их касты, расы, религии, здоровья) принимались ими за абсолютные мерки ценности; ничто не было им более чуждо и противно, чем бескорыстие собственно научной совести, которая наслаждается своей свободой в благожелательном презрении к личности, каждой личности, каждой личностной перспективе. Эти философы были прежде всего личностями; каж-дый из них даже ощущал про себя некое «Я есмь личность», словно бы некую aeterna Veritas34 человека, «человека-в-себе». Из подобной неисторической оптики, развитой ими в отношении самих себя, проистекает величайшее множество их заблуждений — прежде всего основное заблуждение, сводящееся к тому, чтобы всюду искать «сущее», всюду предполагать сущее, всюду умолять значимость изменения, становления, противоречия. Даже под гнётом культуры, одержимой историзмом (каковой была немецкая культура на рубеже столетий), философам свойственно было выставлять себя по меньшей мере как цель всего становления, на которую с самого начала ориентируется всё-что-ни-есть: комедия, разыгранная в свое время Гегелем перед замершей от удивления Европой.

Оценка незаметных истин. Признаком более сильного и гордого вкуса (как бы легко этот признак ни производил обратного впечатления) явля-ется способность оценивать маленькие, незаметные, осторожные, найденные посредством строгого метода истины выше, чем те широкие, парящие, обволакивающие обобщения, к которым тяготеет потребность религиозной и художественной эпохи. Люди, отставшие по части интеллектуальной дисциплины или вынужденные в силу солидных оснований чураться ее (случай женщин), относятся к названным мелким достовер- ностям с какой-то усмешкой на устах; художнику, например, ничего не говорит какое-либо физиологическое открытие; это даст ему основание думать о нем с пренебрежением. Такие отстающие, которые при случае разыгрывают из себя судей (наша эпоха явила по этой части три примера большого стиля: Виктор Гюго для Франции, Томас Карлейль для Англии, Рихард Вагнер для Германии), говорят об этом с иронией.

О познании страдальца. Состояние больных людей, которые долго и ужасно мучились своими страданиями и рассудок которых тем не менее остаётся незамутнённым, представляет некоторый интерес для познания — не говоря уже ничего о тех интеллектуальных благодеяниях, которые приносит с собою каждое глубокое одиночество, каждая внезапная и дозволенная свобода от всякого рода обязанностей и привычек. Глубоко страдающий человек с ужасающим хладнокровием разглядывает вещи из своего состояния: перед взором его исчезают все те мелкие лживые фокусы, в которых по обыкновению плещутся вещи, когда на них смотрят глазами здорового человека; даже сам он предстаёт себе без пуха и цвета. Допустим, что прежде он жил какими-то опасными причудами; это высшее отрезвление болью служит средством — и, должно быть, единственным средством — вырвать его из них. (Возможно, что с этим столкнулся основатель христианства на кресте: ибо горчайшие из всех слов: «Боже мой, для чего Ты Меня оставил!», взятые во всей глубине, как и следует их брать, содержат свидетельство общего разочарования и просветления относительно грёзы своей жизни; в момент высочайшей муки он стал ясновидящим в отношении самого себя, подобно тому, как рассказывает это поэт о бедном умирающем Дон-Кихоте.) Чудовищное напряжение интеллекта, силящегося тягаться с болью, приводит к тому, что всё, на что он теперь взирает, освещается новым светом, и несказанная привлекательность, кото-рую вызывают к жизни все новые освещения, бывает зачастую достаточно сильна, чтобы дать отпор всем приманкам самоубийства и явить последующую жизнь страдальца как нечто в высшей степени желанное. С презрением вспоминает он уютный, теплый мир, окутанный туманами, в котором бродит ничтоже сумняшеся здоровый человек; с презрением вспоминает он благороднейшие и любимейшие иллюзии, которыми он прежде водил себя самого за нос; ему доставляет какое-то наслаждение накликать себе это презрение как бы из самой преисподней и причинить таким образом душе горчайшее страдание: этим противовесом удерживает он физическую боль — он чувствует, что нынче ему необходим как раз этот противовес! В жутком ясновидении своего существа восклицает он самому себе: «Будь однажды собственным своим обвинителем и палачом, прими однажды страдания как предписанную тебе тобою же кару! Наслаждайся своим преимуществом судьи; больше: наслаждайся своим соизволением, своим тираническим произволом! Будь выше своей жизни, как и своего страдания; смотри свысока на всё, что имеет основания, и на всё бездонное!» Наша гордость встаёт на дыбы, как никогда еще; на ее стороне против такого тирана, как боль, и против всех нашёптываний боли, которыми эта последняя силится выудить из нас свидетельство, порочащее жизнь, несравненная привлекательность задачи — взять против тирана как раз сторону жизни. В этом состоянии злобно обороняешься от_ всякого пессимизма, дабы он не предстал следствием нашего состояния и не унизил нас как побежденных. Равным образом никогда еще соблазн проявлять справедливость в суждениях не достигал такой силы, как нынче, ибо нынче в этом триумфе, празднуемом над нами самими и над раздражительнейшим из всех состояний, простительной выглядела бы любая несправедливость суждения; но мы не хотим приносить извинений — как раз теперь хотим мы показать, что можем существовать «без вины». Мы охвачены форменной судорогой спеси. И вот опускаются первые сумерки смягчения, выздоровления — и почти тотчас же начинаем мы обороняться от засилья нашей спеси: мы именуем себя в ней глупыми и тщеславными — словно бы нам довелось пережить не- что, что было уникальным! Мы унижаем без малейшей благодарности всесильную гордость, с помощью которой нам только и удавалось сносить боль, и запальчиво требуем противоядия от гордости: нам хочется отчуждённости и обезличенности, после того как боль слишком насильственным и продолжительным образом вколачивала нас в личное. «Долой, долой эту гордость! — восклицаем мы. — Она была болезнью, и к тому же судорогой!» Мы снова смотрим на людей и природу более требовательным взором: с щемящей душу улыбкой вспоминаем мы, что знаем теперь о них кое-что по-новому и иначе, чем прежде; что упала некая завеса, — но это так услаждает нас: снова видеть приглушённые огоньки жизни и выходить из ужасаюшей трезвой ясности, в которой мы, будучи страдальцами, видели и проницали взором вещи. Мы не гневаемся, если снова начинают разыгрываться фокусы здоровья, — мы всматриваемся во всё, точно преображенные, кротко и всё еще устало. В этом состоянии нельзя без слёз слушать музыку.

Я не хочу повторения жизни. Как вынес я ее? Трудясь. Что даёт мне выдержать ее вид? Взгляд на сверхчеловека, утверждающего жизнь. Я и сам пытался утверждать ее — ах!

Мне боязно среди людей; меня мучила жажда среди людей, и ничто не утоляло меня. Тогда ушел я в одиночество и сотворил сверхчеловека. И,

' сотворив его, я разгладил ему великую завесу становления и дал полдню светиться вокруг него.

Новая мысль восхищает меня, я всё больше отучаюсь от ощущения, что она исходит от меня или от кого-то другого. Как глупо — быть здесь ревнивым! И всё-таки, какая ужасная история помрачения истинного у этой ревности!

«Не укради!» — Но где прекращается собственность? Мысль, импульс, точка зрения, выражение образа, вид здания, человека — разве всё это не собственность? А мы непрерывно обкрадываем всё. Мы уворовываем в себя все вещи и все солнца — всё существующее, всё некогда случившееся продолжаем мы лелеять для самих себя. Мы не думаем при этом о других; каждый отдельный индивид заботится о том, что он может урвать для самого себя.

Честность в отношении собственности вынуждает нас сказать, что и сами мы целиком наворованы и что ощущения наши слишком притуплены и грубы по этой части. Человеку свойственна ложная гордость в отношении материала и красок, но он может написать новую картину, к восторгу знатоков, — тем самым он снова заглаживает своё посягание на имущества мира. — Понимать наше существование так, что мы должны свершить для него нечто, — понимать его не как вину, а как аванс и задолженность! — Мы питаемся всем; справедливость требует, чтобы мы возвращали нечто на пропитание всем.

Чистое и чистая совесть. Вы полагаете, всё чистое во все времена имело чистую совесть? — Наука — стало быть, непременно нечто очень чистое — вступила в мир без таковой и начисто лишённая всякого пафоса, скорее, украдкой, окольными путями, шествуя, точно некая преступница, с покрытой или принаряженной головой и всегда, по меньшей мере, с настроением

контрабандистки. Чистой совести предшествует в качестве предварительной ступени — не противоположности — дурная совесть: ибо всё чистое было однажды новым, следовательно, необычным, противящимся нравам, безнравственным и подтачивало сердце счастливого открывателя, как червь.

Весь этот мир, сотворённый нами, о, как мы его любилиі Все чувства, испытываемые поэтами к их собственному творению, — ничто по сравнению с неисчислимыми излияниями счастья, которое охватывало людей в незапамятные времена, когда они открывали природу.

Человечность. Мы не считаем животных моральными существами. Но думаете ли вы, что животные считают нас моральными существами? — Умей животное говорить, оно сказало бы: «Человечность — это предрассудок, которым, по крайней мере, не страдаем мы, животные».

Поскольку нынче больше, чем когда-либо, значимы индивидуальные масштабы, то и несправедливости стало больше, чем когда-либо. Историческое чувство — моральное противодействие. Причинение зла суждениями нынче величайшее из существующих еще зверств. Всеобщей морали уже не существует; по меньшей мере, она становится всё слабее, как и вера в нее среди мыслителей.

Нет недостатка в людях, живущих без морали, так как они больше не нуждаются в ней (подобно тем, кто живет без врача, лекарств, мучительных процедур, так как они здоровы и обладают соответствующими привычками). Жить морально сознательно — предполагает сплошную ошибочность вкупе с ее гнётом и последствиями, и это значит: мы не нашли еще условий нашего существования и всё еше ищем их. Для индивида, поскольку он не принадлежит к категории мыслителей, мораль представляет ограниченный интерес: покуда у него нехорошо, нестабильно на душе, он размышляет над причинами и ищет моральных причин, так как прочие ему, малообразованному, неизвестны. Втиснуть ошибки своего телосложения, своего характера в моральность, взвалить на себя вину за свою болезнь — это морально.

Мораль есть занятие тех, кто не в состоянии отделаться от нее: оттого она принадлежит в их случае к «условиям существования». Условий существования нельзя опровергнуть: их можно только — не иметь.

Как только мы намереваемся определить цель человека, мы оговариваем само понятие человека. Но существуют лишь индивиды; из известных до сих пор можно лишь таким путем извлечь понятие, что при этом отдирается индивидуальное, — стало быть, установить цель человека значило бы: задержать индивидов в их индивидуальном становлении и велеть им — стать общими. Не надлежало ли, напротив, каждому индивиду, благодаря своим индивидуальнейшим признакам, стать попыткой достижения более высокого вида, чем человек? Моей моралью было бы: всё больше лишать человека его общего характера и специализировать его, делать его на одну степень непонятнее для других (и тем самым делать его предметом переживаний, удивления, поучения для них).

Поскольку еще приходится действовать, стало быть, поскольку еще по-велевается, синтез (снятие морального человека) остаётся неосуществлённым. Не иначе могут порывы повелевающего разума прорваться сквозь цель, как наслаждаясь собою в деяниях. Сама воля должна быть преодолена — чувство свободы творится уже не из противоположности принуждения! Становиться природой!

Мирская справедливость. Можно перевернуть мирскую справедливость вверх дном — с помощью учения о полной безответственности и безвинности каждого; и попытка в этом направлении была уже сделана как раз на почве противоположного учения о полной ответственности и виновности каждого. То был основатель христианства, кому хотелось упразд-нить мирскую справедливость и устранить из мира суд и кару. Ибо он понимал всякую вину как «грех», т. е. как преступление перед Богом, а не как преступление перед миром; с другой стороны, он считал каждого человека по последней мерке и почти во всяком отношении грешником. Но виновные не должны быть судьями себе подобных: так решила его справедливость. Все судьи, представляющие мирскую справедливость, были, таким образом, в его глазах столь же виновными, как и осуждённые ими, а выражение невинности в их лицах казалось ему верхом ханжества и фарисейства. Кроме того, он смотрел на мотивы поступков, а не на следствия, и считал достаточно дальновидной лишь одну-единствен- ную оценку мотивов: самого себя (или, как он выражался, Бога).

До сих пор существовали прославители человека и очернители его, те и другие, однако, с моральной точки зрения. Ларошфуко и христиане находили человека безобразным: но это есть моральное суждение, а другого попросту не знали. Мы причисляем его к природе, которая ни зла, ни добра, и находим его не всегда безобразным там, где к нему чувствовали отвращение те моралисты, и не всегда прекрасным там, где они его прославляли. Что есть здесь прекрасное и безобразное? Нечто усложнённо- целесообразное, что сбивает с пути и обводит вокруг пальца наш рассудок, при всём том какое-то фокусничество; дальше — способность выражения и сила самого выражения. Большая кривая его планов и идеалов. Его история. Его манера опьянять себя. Это животное — сущая учеба без конца. В природе нет грязного пятна, лишь мы наложили его на нее. Слишком поверхностно трактовали мы эту «грязь». Нужны глаза нидер-ландцев, чтобы и здесь открыть красоту.

Стремление отличиться. Стремление отличиться всегда нацелено на ближнего и ищет узнать, каково у него на душе, — но сочувствие и осведомлён-ность, необходимые для удовлетворения этого влечения, крайне далеки от того, чтобы быть безобидными, сострадательными или благосклонными. Мы хотим, напротив, ощутить или догадаться, как именно ближний сносит нас во внешнем или внутреннем плане: каким образом он теряет власть над собою и поддается впечатлению, которое производит на него наша рука или просто наш взгляд; и даже в том случае, когда стремящийся отличиться производит и хотел произвести радостное, окрыляющее или просветляющее впечатление, он все-таки наслаждается этим успехом не в той мере, в какой он порадовал, окрылил, развеселил ближнего, а в какой он запечатлел себя в чужой душе, изменил ее формы и возобладал ею по собственному усмотрению. Стремление отличиться есть стремление возобладать ближним, всё равно — косвенным путем и только в чувствах или даже в грезах. Существует целая градация этого тайно взыскуемого возобладания, и ее полный перечень почти совпал бы с историей культуры, от первых карикатурных еще ростков варварства до гримасы переутончённости и болезненной идеальности. Стремление отличиться причиняет ближнему — чтобы огласить лишь некоторые ступени этой затяжной лестницы — муки, потом удары, потом ужас, потом полное страха удивление, потом изумление, потом зависть, потом восторг, потом окрылённость, потом радость, потом веселость, потом смех, потом высмеивание, потом издёвку, потом надругательство, потом удары без разбора, потом истязание: здесь, на самом конце лестницы, стоит аскет и мученик; он испытывает высочайшее наслаждение от того, что сам несёт как следствие своего влечения отличиться то именно, что его отражение, варвар, причиняет другому на начальных ступенях лестницы, желая отличиться от него и перед ним. Триумф аскета над самим собою, его обращённый при этом вовнутрь взор, который видит человека расщеплённым на страдальца и соглядатая и впредь всматривается только во внешний мир, словно для того, чтобы собирать в нем хворост для собственного костра, эта последняя трагедия стремления отличиться с одним лишь действующим лицом, обугливающимся в самом себе, — вот достойный финал, загаданный самим началом: оба раза неиз- речимое счастье при виде пьіток\ В самом деле, должно быть, нигде на земле не было большего счастья, помысленного как полнокровное чувство власти, чем в душах суеверных аскетов. Брамины выражают это в истории короля Вишвамитры, который тысячелетними тщаниями в покаянии выработал такую силу, что вознамерился воздвигнуть новое небо. Мне сдаётся, что во всём этом роде внутренних переживаний мы представляем собою нынче грубых новичков и бредущих на ощупь отгадчиков загадок: четырьмя тысячелетиями раньше были лучше осведомлены об этих нечестивых утончённостях самонаслаждения. Должно быть, и сотворение мира представлялось какому-то индийскому мечтателю некой аскетической процедурой, осуществлённой Богом над самим собой! Должно быть, и сам Бог хотел загнать себя в приведённую в движение природу как в некий аппарат для пыток, дабы вдвойне ощутить при этом свое блаженство и свою власть! И если допустить, что это был как раз Бог любви: какое наслаждение для такого Бога — сотворить страждущих людей, истинно по-божески и по-сверхчеловечески претерпевать неуёмную муку при виде их и тира- низировать таким образом самого себя! И допустив даже, что это был не только Бог любви, но и Бог святости и безгреховности: какие подозрения о горячечных бредах божественного аскета должны шевелиться в душе, если он сотворяет грехи и грешников и вечное осуждение и уготавливает под небом своим и престолом чудовищное место вечной юдоли и вечных стенаний! — Нельзя вполне исключить того, что и души Павла, Данте, Кальвина и им подобных проникли однажды в жуткие тайны подобного сладострастия власти; и можно при виде этих душ задаться вопросом: да действительно ли круг в стремлении отличиться в конце концов замыкается на аскете? Нельзя ли было бы еще раз пробежать этот круг с самого начала с твердым настроением аскета и в то же время сострадающего Бога? Итак; 'причинять Другим боль, чтобы тем самым причинять боль себе, что- бы через это снова торжествовать над собой и своим состраданием и бла-женствовать от предельной власти! — Прошу прощения за несдержанность в осмыслении всего, что могло оказаться возможным в душевной несдержанности властолюбивой прихоти на земле!

¦ Мораль добровольного страдания. Какое наслаждение оказывается в период войны наиболее сильным у людей, принадлежащих к тем маленьким, постоянно подвергающимся опасности общинам, где царит строжайшая нравственность? Стало быть, у сильных, мстительных, враждебных, коварных, подозрительных, готовых к самому страшному и очерствевших в лишениях и нравственности душ? Наслаждение жестокостью: и это столь же верно, сколь верно и то, что в этих состояниях к добродетели такой души причисляется также изобретательность и ненасытимость по части жестокости. Община услаждается содеянными жестокостями и стряхивает с себя на время угрюмость постоянного страха и осторожности. Жестокость принадлежит к древнейшему праздничному настроению человечества. Следовательно, и богов воображают себе услаждающимися и празд-нично настроенными там, где их потчуют зрелищем жестокости, — таким образом вкрадывается в мир представление о том, что добровольное страдание, свободно поволенная мука есть нечто вполне осмысленное и значимое. Постепенно обычай формирует в общине практику, сообразную этому представлению; отныне всякий избыток хорошего самочувствия возбуждает подозрение, а все тяжело болезненные состояния — уверенность; говорят себе: боги, должно быть, взирают на нас немилостиво из-за счастья и милостиво из-за нашего страдания — отнюдь не сострадательно! Ибо сострадание считается чем-то презренным и недостойным силь-ной, внушающей страх души, — но они взирают на нас милостиво, поскольку развлекаются тем самым и «делаются беспечными»: ибо жестокий наслаждается сильнейшим зудом чувства власти. Так, в понятие «самого нравственного человека» общины входит добродетель частого страдания, лишения, сурового образа жизни, жестокого самоистязания — повторим это снова и снова — не как средство дисциплины, самообладания, взыскания индивидуального счастья, а как добродетель, которая создаёт общине хорошую репутацию у злых богов и точно фимиам некой непрерывной примирительной жертвы воскуривается им на алтаре. Все духовные водители народов, которые были в состоянии оживить нечто в косном, ужасном омуте их нравов, нуждались, кроме безумия, в добровольной муке, дабы обрести веру, — чаще всего и прежде всего, как правило, веру в самих себя! Чем больше ступал их дух по новым стезям и, стало быть, мучился угрызениями совести и страхами, тем жесточе бешенствовали они против собственной плоти, собственных прихотей и собственного здоровья, — как бы предлагая божеству, озлобленному, должно быть, из-за запущенных и подавленных обычаев и новых целей, некий суррогат удовольствия. И не вздумайте слишком быстро поверить в то, что нынче мы полностью избавились от подобной логики чувства! Пусть наиболее героические души посовещаются с собою по этому поводу! Каждый крохотный шаг на ниве свободного мышления, лично выпестованной жизни с давних пор завоёвывался духовными и телесными муками: не только продвижение вперед, нет! прежде всего сама поступь, движение, изменение нуждались в неисчислимых мучениках — в долгой веренице нащупывающих пути и основополагающих тысячелетий, о которых, разумеется, и не думают, разглагольствуя, как водится, о «мировой истории», этом смехотворно маленьком отрезке человеческого существования; но даже и в этой так называемой мировой истории, которая, в сущности, есть шум вокруг последних новостей, не существует более значительной темы, чем древнейшая трагедия мучеников, тщившихся сдвинуть с места болото. Ничто не куплено более дорогой ценой, чем та малость человеческого разума и чувства свободы, которая нынче составляет нашу гордость. Но именно эта гордость и лишает нас почти возможности сопереживать чудовищный временной отрезок «нравственности нравов», которая предлежит мировой истории как действительная и решающая основная история, сформировавшая характер человечества: когда действительными были — страдание как добродетель, жестокость как добродетель, притворство как добродетель, месть как добродетель, отрицание разума как добродетель, напротив, хорошее самочувствие как опасность, любознательность как опасность, радость как опасность, сострадание как опасность, жалость со стороны как оскорбление, труд как оскорбление, безумие как дар Божий, изменение как нечто безнравственное и чреватое погибелью! — Вы думаете, всё это изменилось и человечество должно было сменить свой характер? О, вы, знатоки человеков, узнайте-ка получше самих себя!

Идея Фауста. Маленькая белошвейка поддаётся соблазну и делается несчастной; злодей — великий ученый, имеющий за плечами все четыре факультета. Может ли, однако, здесь обойтись без нечистого? Нет, конечно, нет! Без подмоги всамделишного черта великому ученому не удалось бы сие осуществить. — Неужели этому и в самом деле суждено было стать величайшей немецкой «трагической мыслью», как принято говорить среди немцев? — Для Гёте, однако, названная мысль была еще и слишком страшна; его кроткое сердце не могло не поместить маленькую белошвейку, «добрую душу, лишь однажды забывшуюся», после ее насильственной смерти в окружение святых; и даже великого ученого путем злой шутки, сыгранной с чертом в решающий момент, доставил он в нужное время на небо, его, «доброго малого» с «темным порывом», — там, на небеси, любящие наново обретают друг друга. — Гёте сказал однажды, что для подлинно трагического природа его была еще слишком примирительной.

Намёк моралистам. Наши музыканты сделали великое открытие: в их искусстве возможно и безобразие, вызывающее интерес1. Так, точно опьянённые, бросаются они в этот разверзшийся океан безобразного, и никогда еще делать музыку не было столь легким занятием. Лишь теперь приобрели общий темный фон, на котором и крохотная полоска света прекрасной музыки получает блеск золота и изумруда; лишь теперь осмеливаются разъярять и возмущать слушателя, держать его в постоянном напряжении, чтобы после, погружая его на мгновение в покой, даровать ему чувство блаженства, — от чего выигрывает только его оценка музыки. Открыли контраст: только теперь возможны — и общедоступны — сильнейшие эффекты: никто не спрашивает нынче о хорошей музыке. Но вам впору поторопиться! Каждому искусству, которому удалось это открытие, отведен лишь короткий срок. — О если бы у«наших мыслителей были уши, чтобы вслушаться в души наших музыкантов с помощью их музыки! Сколь долго приходится ждать, пока снова обнаружится повод поймать с поличным искренних людей на месте преступления и в полном неведении относительно содеянного! Ибо нашим музыкантам недостаёт и малейшего чутья относительно того, что они перелагают в музыку свою собственную историю, историю обезображивания души. Некогда хороший музыкант едва ли не ради своего искусства должен был стать хорошим человеком. — А нынче!

¦ Понятие нравственности нравов. Сравнительно с образом жизни, свойственным человечеству на протяжении тысячелетий, мы, нынешние люди, живем в весьма безнравственное время: сила нравов удивительно ослабла, а чувство нравственности настолько истончилось и возвысилось, что в равной мере может быть названо чем-то улетучивающимся. Оттого нам, запоздалым потомкам, всё труднее вникать в происхождение морали; наше понимание, будто мы вопреки всему обретаем его, прилипает к языку и не хочет оторваться от него: настолько грубо оно звучит! Или — настолько оно кажется клеветническим наветом на нравственность! Так, к примеру, обстоит с основным тезисом: нравственность есть не что иное (стало быть, не больше!), как послушание перед нравами, какого бы рода они ни были; нравы же суть обычный способ действия и оценки. В вещах, где не повеле-вает традиция, нет никакой нравственности, и чем менее обусловлена жизнь традицией, тем больше суживается круг нравственности. Свободный человек безнравствен, поскольку он хочет во всём зависеть от самого себя, а не от какой-либо традиции: во всех первозданных состояниях человечества «злое» сбвпадает с «индивидуальным», «свободным», «произвольным», «необычным», «непредусмотренным», «не поддающимся исчислению». Масштаб таких состояний всегда оставался в силе: если поступок совершался не потому, что так велела традиция, но из других мотивов (скажем, в личных корыстных целях), ь даже из мотивов, которые в свое время сами положили начало традиции, то он назывался безнравственным и выглядел таковым даже для совершившего его, ибо в основе его лежало отнюдь не послушание перед традицией. Что такое традиция? Высший авторитет, ко-торому повинуются не оттого, что он велит нам полезное, а оттого, что он вообще велит. — Чем же отличается это чувство, испытываемое перед традицией, от чувства страха вообще? Страх, наличествующий здесь, есть страх перед высшим интеллектом, который здесь повелевает, — перед непонятной, неопределённой силой, перед чем-то большим, чем просто личное, — таков момент суеверия в этом страхе. — Поначалу всё воспитание и попечение о здоровье, брак, врачевание, полеводство, война, речь и молчание, общение принадлежали совокупно с богами к области нравствен-ного: последняя требовала, чтобы соблюдали предписания, не думая о себе как об индивидах. Итак, поначалу всё было нравами, и тот, кто хотел возвыситься над ними, должен был стать законодателем и врачевателем, некоего рода полубогом: это значит, он должен был делать нравы — страш-

21 120 философов, 2 т.

ное, опасное для жизни занятие! — Кто же оказывается наиболее нравственным? Во-первых, тот, кто чаще всего исполняет закон, — стало быть, подобно браминам, всегда и везде, ежемгновенно блюдет сознание закона, постоянно изобретая ситуации, где можно было бы исполнять его. Во- вторых, тот, кто исполняет его и в труднейших случаях. Наиболее нравственным оказывается тот, кто приносит больше всего жертв нравам: какие же жертвы суть величайшие? Сообразно ответу на этот вопрос возникают многие и различные морали; но важнейшим различием остаётся всё же то, которое отделяет моральность чаще всего исполняемую от моральности труднее всего исполняемой. Не будем обманываться насчет той морали, которая считает признаком нравственности труднейшее исполнение нравов! Самопреодсшение стимулируется не сулимыми им индивиду полезными последствиями, но чтобы, вопреки всякой индивидуальной прихоти и выгоде, вызвать к жизни господствующий нрав, традицию: отдельная особь должна жертвовать собою — этого требует нравственность нравов! — Напротив, Моралисты, которые, идя путем Сократа, рекомендуют индивиду мораль самообладания и воздержания, как его доподлин- нейшую выгоду, как интимнейший ключ к личному счастью, составляют сами исключение — и если Нам это предстаёт иначе, то оттого, что мы воспитаны в атмосфере их затяжного воздействия: все они идут новым путем, сопровождаемые чрезвычайным неодобрением со стороны всех приверженцев нравственности нравов, — они отторгаются от общины, как безнравственные люди, и оказываются в глубочайшем смысле злыми. Таким представал добродетельному римлянину старого закала каждый христианин, который «паки и паки пёкся о своем собственном блаженстве», — именно злым. — Всюду, где существует община и, следовательно, некая нравственность нравов, царит также мысль, что кара за оскорбление нравов падает прежде всего на общину: та сверхъестественная кара, обнаружение и предел которой столь трудно поддаются пониманию и выведыва- ются с таким суеверным страхом. Община может побуждать отдельного человека, чтобы он выправил ущерб, причинённый его поступком кому- либо или самой общине, она может также отомстить отдельному человеку за то, что из-за него, как бы вследствие его поступка, над общиной сгустились тучи божественной ярости, — но при всём том она воспринимает вину отдельного лица прежде всего как свою вину и несет за нее наказание, как свое наказание: «нравы стали мягче, раз возможны такие поступки», — так сетует в душе своей каждый. Всякое индивидуальное деяние, всякий индивидуальный образ мыслей вызывает трепет; не поддаётся никакому исчислению, что именно должны были выстрадать через это на протяжении всей истории более редкие, более изысканные, более самобытные умы, воспринимавшиеся всегда как злые и опасные и даже сами воспринимавшие себя таковыми. Под господством нравственности нравов оригинальность любого рода стяжала себе нечистую совесть; оттого и поныне небо, простирающееся над лучшими из людей, более мрачно, чем ему следовало быть.

¦ Любовь. Тончайшая уловка, которою христианство превосходит прочие религии, заключается в одном слове: оно говорит о любви. Так стало оно лирической религией (тогда как в обоих своих других творениях семитизм одарил мир героически-эпическими религиями). В слове «любовь» заключено нечто столь многозначное, возбуждающее, напоминающее, обнадёживающее, что даже самый отставший в развитии интеллект и ледяное сердце ощущает еще нечто от сверкания этого слова. Умнейшая женщина и пошлейший мужчина думают при этом о сравнительно бескорыстнейших мгновениях их совместной жизни, даже если Эрос в их случае и не взлетел особенно высоко; и те бесчисленные люди, которые недосчитываются любви — от родителей, детей или возлюбленных, — в особенности же люди, обладающие сублимированной половой чувствительностью, нашли в христианстве свою находку.

Зло. Исследуйте жизнь лучших и плодотворнейших людей и народов и спросите себя, может ли дерево, которому суждено гордо прорастать ввысь, избежать дурной погоды и бурь, и не принадлежат ли неблагоприятное стечение обстоятельств и сопротивление извне, всякого рода ненависть, ревность, своекорыстие, недоверие, суровость, алчность и насилие к благоприятствующим обстоятельствам, без которых едва ли возможен большой рост даже в добродетели? Яд, от которого гибнет слабая натура, есть для сильного усиление — и он даже не называет его ядом.

Слышали ли вы о том безумном человеке, который в светлый полдень зажег фонарь, выбежал на рынок и всё время кричал: «Я ищу Бога! Я ищу Бога!» — Поскольку там собрались как раз многие из тех, кто не верил в Бога, вокруг него раздался хохот. Он что, пропал? — сказал один. Он заблудился, как ребенок, — сказал другой. Или спрятался? Боится ли он нас? Пустился ли он в плавание? Эмигрировал? — так кричали и смеялись они вперемешку. Тогда безумец вбежал в толпу и пронзил их своим взглядом. «Где Бог? — воскликнул он. — Я хочу сказать вам это! Мы его убили — вы и я! Мы все его убийцы! Но как мы сделали это? Как удалось нам выпить море? Кто дал нам губку, чтобы стереть краску со всего горизонта? Что сделали мы, оторвав эту землю от ее солнца? Куда теперь движется она? Куда движемся мы? Прочь от всех солнц? Не падаем ли мы непрерывно? Назад, в сторону, вперед, во всех направлениях? Есть ли еще верх и низ? Не блуждаем ли мы словно в бесконечном Ничто? Не дышит ли на нас пустое пространство? Не стало ли холоднее? Не наступает ли всё сильнее и больше ночь? Не приходится ли средь бела дня зажигать фонарь? Разве мы не слышим еще шума могильщиков, погребающих Бога? Разве не доносится до нас запах божественного тления? — и Боги истлевают! Бог умер! Бог не воскреснет! И мы его убили! Как утешимся мы, убийцы из убийц! Самое святое и могущественное Существо, какое только было в мире, истекло кровью под нашими ножами — кто смоет с нас эту кровь? Какой водой можем мы очиститься? Какие искупительные празднества, какие священные игры нужно будет придумать? Разве величие этого дела не слишком велико для нас? Не должны ли мы сами обратиться в богов, чтобы оказаться достойными его? Никогда не было совершено цела более великого, и кто родится после нас, будет, благодаря этому деянию, принадлежать к истории высшей, чем вся прежняя история!» — 2.1*

Здесь замолчал безумный человек и снова стал глядеть на своих слушателей; молчали и они, удивленно глядя на него. Наконец он бросил свой фонарь на землю, так что тот разбился вдребезги и погас. «Я пришел слишком рано, — сказал он тогда, — мой час еще не пробил. Это чудовищное событие еще в пути и идет к нам — весть о нем не дошла еще до человеческих ушей. Молнии и грому нужно время, свету звезд нужно время, деяниям нужно время, после того как они уже совершены, чтобы их увидели и услышали. Это деяние пока еще дальше от вас, чем самые отдаленные светила, — и всё-таки вы совершили егої» — Рассказывают еще, что в тот же день безумный человек ходил по различным церквам и пел в них свой Requiem aeternam deo35. Его выгоняли и призывали к ответу, а он ладил всё одно и то же: «Чем же еще являются эти церкви, если не могилами и надгробиями Бога?»

Человечество не развивается в направлении лучшего, высшего, более сильного — в том смысле, как думают сегодня. «Прогресс» — это просто современная, то есть ложная, идея. Европеец наших дней по своей ценности несравненно ниже европейца Ренессанса; поступательное развитие отнюдь не влечет за собой непременно возрастания, возвышения, умножения сил.

В ином отношении отдельные удачные феномены беспрестанно появляются — в разных частях света и на почве самых различных культур; в них действительно воплошен высший тип человека — своего рода сверхчеловек в пропорции к человечеству в целом. Такие счастливые случаи были возможны и, вероятно, будут возможны всегда. Даже целые поколения, племена, народы могут быть при известных обстоятельствах таким точным попаданием.

Что хорошо? — Всё, от чего возрастает в человеке чувство силы, воля к власти, могущество.

Что дурно? — Всё, что идет от слабости.

Что счастье? — Чувство возрастающей силы, власти, чувство, что преодолено новое препятствие.

Не удовлетворяться, нет, — больше силы, больше власти! Не мир — война; не добродетель, а доблесть (добродетель в стиле Ренессанса, virtu36, — без примеси моралина37).

Пусть гибнут слабые и уродливые — первая заповедь нашего человеко-любия. Надо еше помогать им гибнуть.

Что вреднее любого порока? — Сострадать слабым и калекам — христианство... Я восхищаюсь храбростью и мудростью Сократа во всём, что он делал, говорил — и не говорил. Этот насмешливый и влюбленный афинский урод и крысолов, заставлявший трепетать и заливаться слезами заносчивых юношей, был не только мудрейшим болтуном из кого-либо живших: он был столь же велик в молчании. Я хотел бы, чтобы он и в последнее мгновение жизни был молчаливым, — возможно, он принадлежал бы тогда к еще более высокому порядку умов. Было ли то смертью или ядом, благочестием или злобой — что-то такое развязало ему в это мгновение язык, и он сказал: «О, Критон, я должен Асклепию петуха». Это смешное и страшное «последнее слово» значит для имеющего уши: «О, Критон, жизнь — это болезнь!» Возможно ли! Такой человек, как он, проживший неким солдатом весело и на глазах у всех, — был пессимист! Он только сделал жизни хорошую мину и всю жизнь скрывал свое последнее суждение, свое сокровеннейшее чувство! Сократ, Сократ страдал от жизни! И он отомстил еше ей за это — тем таинственным, ужасным, благочестивым и кощунственным словом! Должен ли был Сократ мстить за себя? Недоставало ли его бьющей через край добродетели какого-то грана великодушия? — Ах, друзья! Мы должны превзойти и греков!

Я учу, что есть высший и низший типы человека и что одиночка при определенных обстоятельствах может оправдать существование целых тысячелетий.

Вокруг меня всегда на одного человека больше, чем нужно... Ведь всегда один на один — это получается в конце концов два!

/¦¦¦ Скорее всего здесь имеет место с плутоватая психология® и два из ее пунктов — нарциссизм и пигмалионство.

Открытие нарциссизма относится к 1911 — 1914 годам. Было обнаружено, что многие импульсы, исходящие, на первый взгляд, от «я», на самом деле диктует либидо , которое направляется на саму личность, уподобляющуюся, таким образом, самовлюбленному нарциссу . Поскольку в состоянии творчества художник остается наедине с самим собой, он ярко выраженный «нарцисс». С другой стороны, правда, поскольку художник создает образы, выходящие по своему значению за пределы его личности и способные к самостоятельному существованию, он уже не «нарцисс», а «Пигмалион», с То есть имеет место отсознательная трансформная разыдентификация. Внутри- t мыслительный мир делится, дробится, рябится, наподобие штормовых подвижек в толше вод и бурунчатых узоров волн на поверхности во время шторма, представляющих позу и мимику океана в момент, когда он, океан, смотрится в зеркало своих возможностей, э ¦/

Необходимо уничтожить мораль, чтобы освободить жизнь.

Мы должны скрепя сердце выставить жестокозвучащую истину, что рабство принадлежит к сущности культуры.

Упадок, разрушение, вырождение сами по себе не предосудительны, они являются необходимыми следствиями жизни, роста жизни. Явление декаданса так же неизбежно, как любой подъём и продвижение жизни: мы не имеем возможности устранить его. Но разум хочет добиться такого права. Позор всем созидателям социалистических систем, считающим возможными такие условия, общественные комбинации, при которых не разрастались бы злые страсти, болезни, преступления, не росла бы нужда... Но это означает осуждение жизни.

Несправедливость могущественных, которая больше всего возмущает в истории, совсем не так велика, как кажется. Уже унаследованное чувство, что он есть высшее существо с более высокими притязаниями, делает его довольно холодным и оставляет его совесть спокойной; ведь даже все мы не ощущаем никакой несправедливости, когда, например, убиваем комара без всяких угрызений совести. Отдельный человек устраняется в этом случае, как неприятное насекомое; он стойт слишком низко, чтобы иметь право возбуждать тяжелые ощущения у властителя мира.

Дело познания растёт, высится, штурмует небеса, несёт с собой сумерки богам, — что делать?!.

В нашей позиции относительно философии новым является то, что мы не обладаем истиной.

Следует сомневаться похлеще, чем Декарт.

Это почти комично, когда наши философы требуют от философии начать с критики способности познания... Познавательный аппарат, желающий познать самого себя!! Следовало бы преодолеть абсурдность этой задачи! (Желудок, поедающий самого себя!)

Всякая истина крива, само время есть круг.

і 4 МЫСЛИ JJ И Истина есть тот род заблуждения, без которого опре- ' ' =У деленный вид живых существ не мог бы жить, я В мире, который по сути ложен, правдивость была бы противоестественной тенденцией, и Неравные люди могут быть равны только при отсутствии «универсальной» справедливости, и Возраст самомнения. Между 26-м и 30-м годами даровитые люди переживают настоящий период самомнения; это пора первой зрелости, с сильным остатком кислоты. Человек, на основании того, что он чувствует в себе, требует от людей, которые еще ничего не видят или мало видят в нем, чести и покорности, и так как последние вначале заставляют себя ждать, то он мстит тем взором, тем жестом самомнения, тем тоном голоса, которые тонкое ухо и зрение опознают во всех произведениях этого возраста, будь то стихи, философия или картины и музыка. Более пожилые и опытные люди улыбаются здесь и с умилением думают об этой прекрасной поре жизни, когда человек зол на судьбу за то, что он есть столь многое и кажется столь малым. V € Любого мыслителя характеризует величина увиденной им загадоч-ности мира, в котором он бытует, живет, действует. В данном случае количественная сторона, кажется, более чем достаточна...

Затрагиваемый Ницше момент действительно имеет место. К тому же, дело, которого он касается, весьма и весьма серьезно. Я полагаю, что явление, которое здесь подвергается рассмотрению, можно безо-шибочно назвать «проблемой околотридцатилетнего возраста».

Речь идет о том, что в возрасте 30 лет (± 3 года) с натурами неорди-нарными, одаренными, подлинно творческими происходит — с прямо- таки «железным» постоянством и обязательностью! — нечто странное:

© наблюдается тяга к уединению и одиночеству; © люди впадают в апатию и депрессию; © задаются вопросами о смысле жизни; © испытывают острое разочарование в предыдущей жизни; © все их суждения наполняются скепсисом и негативируются; © возникает устойчивое ощущение полной никчемности; © резко падает самооценка; © проявляется зависимость от внешнего мнения; © появляется неодолимая потребность в критике существующего строя;

Графически проблема «околотридцатилетнего возраста» представлена на рисунке, а вот чтобы почувствовать и испытать все аспекты и нюансы этого синдрома, на мой взгляд, лучше всего и достаточно прочитать «Исповедь» Л. Н. Толстого.

Жизненный

I КУ I ' ' t возраст

О 10 лет 30 лет 50 лет 70 лет

Видимо, следует констатировать, что, кроме болезней тела, есть еще и болезни духа. Они не заразны, но крайне специфичны и необыкновенно тяжелы в последствиях. Так называемая проблема «лишних людей» в русской литературе XIX в. и «обломовщина» как социально-коррозийное явление — всё это симптомы «околотридцатилетнего возраста».

Что же до выхода из кризиса при попадании в эту «возрастную» болезнь, то рекомендация здесь проста: достаточно знать о нём (кризисе) и спокойно переждать.

Кстати, небезынтересное о Заратустре:

¦ Когда Заратустре исполнилось 30 лет, покинул он свою родину и озеро Урми и пошел в горы.'Здесь наслаждался он своим духом и своим одиночеством. ¦ Э а Обманчивое, но всё же устойчивое. Подобно тому как, переходя через пропасть или глубокую реку по доске, мы нуждаемся в перилах не для того, чтобы опереться на них — ибо они тотчас рухнули бы вместе с нами, — а для того, чтобы обнадежить зрение, — так и, будучи юношей, нуждаешься в таких людях, которые бессознательно оказывают нам услугу этих перил. Правда, они не помогли бы нам, если бы мы захотели действительно опереться на них в минуту большой опасности, но они дают успокоительное сознание близкой защиты (например, отцы, учителя, друзья, каковыми они все по обыкновению и являются), а Легко думать, но трудно быть.

а Мир — это сон и дым перед глазами того, кто от века не знает покоя. я Всему готовому, совершённому, поклоняются, всё становящееся не-дооценивается.

я Убытки в славе. Какое преимущество: мочь говорить с людьми в качестве незнакомца! «Половину нашей добродетели» отнимают у нас боги, лишая нас incognito и делая нас прославленными, я Презирающим «стадное человечество». Кто рассматривает людей как стадо и убегает от них со всей доступной ему быстротой, того они наверняка настигнут и забодают, я Очевидность. Скверно! Скверно! Что требует самых основательных, самых упорных доказательств, так это очевидность. Ибо слишком многим недостаёт глаз, чтобы видеть ее. Но это так докучно! а Великие проблемы современности решаются не большинством, а же-лезной волей.

я Что вы сострадательны, это я допускаю: жить без сострадания — значит быть больным душой и телом. Но нужно обладать большим умом, чтобы посметь быть сострадательным! Ибо ваше сострадание вредно для вас.

а Начинаешь с того, что отучаешься любить других, и кончаешь тем, что

не находишь больше в себе ничего достойного любви, я Справедливость часто служит ширмой для слабости, справедливые, но слабые люди подчас из тщеславия прибегают к симуляции и ведут себя подчеркнуто несправедливо и чёрство, чтобы оставить за собой впечатление силы, я Чахлость многих людей обусловлена тем, что они всегда мыслят о своем существовании в головах других, что значит: они принимают всерьез свои действия, а не то, что действует, — самих себя. Наши действия, однако, зависят от того, на что должно быть оказано действие, и, следовательно, не подлежат нашей власти. Отсюда такое количество беспокойства и досады, я Никто не волен становиться христианином, никого нельзя «обратить» в христианство — сначала надо сделаться достаточно больным для этого... В глубине христианства живет злоба больных людей, инстинкт, направленный против здоровых, против здоровья. Всё хорошо уродившееся, гордое, озорное и прекрасное вызывает у него боль в ушах и резь в глазах. Напомню слова апостола Павла, которым цены нет: «...Бог избрал немудрое мира... и немощное мира, избрал Бог... и незнат-ное мира и уничижённое...». а Я всегда писал свои книги всем телом и жизнью: мне неизвестно, что

такое чисто духовные проблемы, я Из военной школы жизни. Что не убивает меня, то делает меня сильнее, а В Германии сильно жалуются на мои «эксцентричности». Но так как никто не знает в точности, где мой центр, то очень трудно разобраться в том, где и когда мне случается быть эксцентричным, а Я хожу среди людей, как среди обломков будущего: того будущего, что вижу я.

а С человеком происходит то же, что и с деревом. Чем больше стремится он вверх, к свету, тем глубже простираются корни его в землю, в мрак, в глубину, — ко злу. а «Почему ты такой твердый? — сказал однажды уголь алмазу. — Разве мы не близкие родственники?»

Почему вы такие мягкие? О, братья мои, так спрашиваю я вас: разве вы — не братья мне? в Случай — это самая древняя аристократия мира, ее возвратил я всем

вещам, я освободил их от подчинения цели, а Самые тихие слова суть именно те, которые приносят бурю. Мысли,

приходящие как голубь, управляют миром, а Познающий не любит погружаться в воды истины не тогда, когда она

грязна, но когда она мелкая, а Лучше ничего не знать, чем знать многое наполовину! Лучше быть безумцем на свой собственный страх, чем мудрым на основании чужих мнений!

в Ах, так много есть великих мыслей, действие которых не более значительно, чем действие мехов: они делают надутым и еще более пустым, в Что необычайно в жизни мыслителя, так это то, что две противоположные склонности заставляют его следовать одновременно по двум разным направлениям и держать под своим ярмом: с одной стороны, он хочет знать и, расставаясь неустанно с твердой землей, носящей в себе жизнь человеческую, пускается в неизведанные области, с другой стороны, он хочет жить, не хочет уставать и ищет себе постоянной точки, а Индусские законодатели положили в основание порядка жизни своего народа мифологию. Священники, объяснявшие ее, вовсе не были глупы. Напротив, они были очень мудры. Они потому и измыслили эти законы, что сами не верили ни в одно из своих сотворений. Законы Ману — это ловкая и красивая ложь, но эта ложь необходима. Если природа представляет из себя хаос, насмешку над всякой мыслью и порядком, то любой, кто желает восстановить в ней какой-либо порядок, должен уйти от нее и создать новый мир, полный иллюзий, в Иногда для того чтобы стать бессмертным, надо заплатить ценою целой жизни, в Не высота: склон есть нечто ужасное!

в Две вещи влекут мужчину — опасности и игра. Так почему же он хочет

еще и женщину? Потому, что она для него опасная игра. а Одна очень хрупкого здоровья англичанка, которую Ницше часто навещал и развлекал, сказала ему однажды:

Я знаю, m-r Ницше, что вы пишете, я хотела бы прочесть ваши книги.

Он знал, что она горячо верующая католичка.

Нет, — отвечал он ей, — я не хочу, чтобы вы читали мои книги. Если бы в то, что я там пишу, надо было верить, то такое бедное, страдающее существо, как вы, не имело бы права на жизнь.

Другая знакомая дама тоже при случае сказала ему:

Я знаю, m-r Ницше, почему вы нам не даете ваших книг. В одной из них вы написали: «Если ты идешь к женщине, то не забудь взять с собой кнут».

— Дорогая моя, дорогой мой друг, — отвечал Ницше упавшим голосом, взяв в свои руки руки той, которая ему это говорила, — вы за- ¦ блуждаетесь, меня совсем не так надо понимать, я Сущность вещей не заключается в слепом желании жить; жить — это значит распространяться, расти и побеждать; правильнее будет сказать, что сущность вещей это есть слепое желание власти, и все явления, совершающиеся в человеческой душе, должны быть истолкованы как проявления этого желания, я Мы должны произвести опыты с истиной. А если истина должна уничтожить человечество, ну что же, пускай! Я вложил в вашу руку молот, он должен опуститься на головы людей. Бейте! я Совершенно необходимо, чтобы я был непризнан, и даже больше того, я должен идти навстречу клевете и презрению. Мои «ближние» — первые против меня. Я понял это, и я великолепно почувствовал, что я, наконец, нашел свой путь. Когда мне приходит в голову мысль: «я не могу выносить больше моего одиночества», то меня охватывает чувство непобедимого унижения перед самим собою — и я возмущаюсь против того, что есть во мне самого высшего... я Увы! Я знал многих благородных людей, которые потеряли свою самую высокую надежду и с тех пор стали клеветать на нее. Моею любовью и моею надеждой я заклинаю каждого: не уничтожайте того героя, который живет в вашей душе! Верьте в святость вашей высокой надежды!

я Я говорил и говорю вместе с Шиллером: «Имей смелость мечтать и лгать», я Нравственности предшествует принуждение, позднее она становится обычаем, еще позднее — свободным повиновением и, наконец, почти инстинктом.

я В мире и без того недостаточно любви и благости, чтобы их еще можно было расточать воображаемым существам, я Человек забывает свою вину, когда исповедался в ней другому, но этот

последний обыкновенно не забывает ее. я Кто унижает самого себя, тот хочет возвыситься, я Хороший брак покоится на таланте к дружбе.

я Совершенная женщина есть более высокий тип человека, чем совершенный мужчина, но и нечто гораздо более редкое, я Существует право, по которому мы можем отнять у человека жизнь,

но нет права, по которому мы могли бы отнять у него смерть, я Тщеславному человеку важно не мнение других, а его собственное мнение об их мнении, я Благородство состоит из добродушия и избытка доверия, я Сострадание сильнее страдания.

я Тонкой душе тягостно сознавать, что кто-либо ей обязан благодарностью; грубой душе — сознавать себя обязанной кому-либо, я Убеждения суть более опасные враги истины, чем ложь.

/® Красиво, конечно, но только не убеждения доказывают истину, а представления о ней вытекают из них. Истиной мы называем свою уверенность в отношении некоторых надежд, а сила желания ожидания обозначается нами «законом».

Убеждения лишь показывают верность адаптационным действиям, ибо мы, бывает, так сильно чего-то хотим, что оно и находится там, где мы ищем. Увиденное — это усмотренное, и прибавить здесь больше нечего. 9 /

и Кто хочет давать хороший пример, тот должен примешивать к своей добродетели частицу глупости; тогда ему подражают и вместе с тем возвышаются над образцом — что люди так любят, и Изворотливые люди, как правило, суть обыкновенные и несложные люди.

и Очень умным людям начинают не доверять, если видят их смущение, в Кому не приходилось хотя бы однажды жертвовать самим собою за

свою добрую репутацию? и Наедине с собою мы представляем себе всех простодушнее себя: таким образом мы даем себе отдых от наших ближних, и Ты хочешь расположить его к себе? Так делай вид, что теряешься перед ним.

и Любишь бездны — имей крылья, и Ты искал тягчайшую ношу — И ты нашел себя, — И себя ты с себя уже не сбросишь, и Искусство нам дано, чтобы не умереть от истины, и Если нам приходится переучиваться по отношению к какому-нибудь человеку, то мы сурово вымещаем на нем то неудобство, которое он нам этим причинил, и Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя, и Иметь талант недостаточно: нужно также иметь на это позволение, —

не так ли, друзья мои? и Много говорить о себе — может также служить средством для того,

чтобы скрывать себя, и Мы охладеваем к тому, что познали, как только делимся этим с другими, и Бывает заносчивость доброты, имеющая вид злобы, и Восстание есть доблесть раба.

и Червяк, на которого наступили, начинает извиваться. Это благоразум-но. Он уменьшает этим вероятность, что на него наступят снова. На языке морали: смирение. и Даже когда народ пятится, он гонится за идеалом — и верит всегда в некое «вперед».

и Только человек сопротивляется направлению гравитации: ему постоянно хочется падать — вверх. и Кто хочет стать водителем людей, должен в течение доброго промежутка времени слыть среди них опаснейшим врагом.

и Когда морализируют добрые, они вызывают отвращение; когда морализируют злые, они вызывают страх, и Признаем же следующую истину, как бы жестоко она ни звучала в наших ушах: рабство необходимо для развития культуры; это — истина, не оставляющая никакого сомнения в абсолютной ценности бытия. И если можно сказать, что Греция пала от того, что носила в себе рабство, то гораздо справедливее будет другое мнение: мы погибаем потому, что у нас нет рабов, в Какую роль играет государство? Это — сталь, скрепляющая общество. Вне государства, при естественных условиях, — bellum omnium contra omnes («война всех против всех»), общество ограничилось бы семьей и не могло бы широко пустить свои корни, и Для того чтобы дух спекуляции не поглотил самого государства, есть только одно средство — война, и опять война. В момент всеобщего возбуждения войною человеческий ум ясно понимает, что государство создано не для того, чтобы оберегать эгоистичных людей от демона войны, а совсем наоборот: любовь к родине и преданность королю помогают войне вызывать в людях нравственный подъём, служащий знаменем гораздо более высокой судьбы, и Когда государство не может достичь своей высшей цели, то оно растет безмерно. Мировая римская империя не представляет, в сравнении с Афинами, ничего возвышенного. Сила, которая должна принадлежать исключительно цветам, принадлежит теперь неимоверно вырастающим стеблям и листьям, и Каждый серьезный труд оказывает на нас моральное воздействие. Уси-лие, делаемое нами для того, чтобы сосредоточить свое внимание на заданной теме, можно сравнить с камнем, брошенным в нашу внут-реннюю жизнь: первый круг не велик по объему, число последующих кругов увеличивается, и сами они расширяются, и Страдание есть самый скорый способ для постижения истины, и Три вещи в мире способны успокоить меня, но это редкие утешения:

мой Шопенгауэр, Шуман и одинокие прогулки, и Чего мы ищем? Покоя, счастья? Нет, только одну истину, как бы ужасна

и отвратительна она ни была, и Когда-нибудь всё будет иметь свой конец — далекий день, которого я уже не увижу, — тогда откроют мои книги и у меня будут читатели. Я должен писать для них, для них я должен закончить мои основные идеи. Сейчас я не могу бороться — у меня нет даже противника.

1. ЖИЗНЬ

которой кроме него было еще шестеро детей.

L120J

Розанов

ПІ • Родился в Ветлуге, в бедной провинциальной семье, в

КС нал, слушаю «реки, впадающие в Волгу», а потом... «систему Великих озер Северной Америки» и (все) штаты с городами, Бостон, Техас, Соляное озеро, «множество свиней в Чикаго», «стальная промышлен-ность в Шеффилде» (это, впрочем, в Англии), а потом лезут короли и папы, полководцы и мирные договоры, «на какой реке была битва», «с какой горы посмотрел Иисус Навин»; «какие слова сказал при пира-мидах Наполеон», и в довершение — «к нам едет ревизор» или «дирек-тор смотрит в дверь, так ли я преподаю»...

Ну что толковать — сумасшествие.

Высшие линии Универсума сошлись в Розанове, когда он учился на историко-филологическом факультете в Московском университете (окончил в 1882 г.)3»:

Уже с первого курса я перестал быть безбожником. Бог поселился во мне.

В университете я беспричинно изменился: именно, я стал испытывать постоянную скуку... скука родила во мне мудрость.

Любая трудность — для Розанова лишь повод легко высказаться. Его мысль чем-то напоминает севшую невзначай на руку бабочку: касается осторожно, до нежности; хватает твердо, до цепкости:

«Что делать?» — спросил нетерпеливый петербургский юноша: — Как что делать: если это лето — чистить ягоды и варить варенье; если зима — пить с этим вареньем чай.

Может быть, мы всю жизнь живем, чтобы заслужить могилу. Но узнаём об этом, только подходя к ней.

Розанов имел пятерых детей, из которых четверо — девочки.

Первый брак Розанова со знаменитой эмансипанткой Аполлинарией Прокофьевной Сусловой (которая и с Достоевским была...) не заладился. Это был странный союз 24-летнего студента со стареющей неуравновешенной женщиной:

/ Длился этот «ад» шесть лет. В доме часто происходили бурные и дикие сцены. Пришлось уйти от жены, не дававшей развода, вторично вступить в «незаконный» брак со светлой и терпеливой женщиной, которая умела и сопереживать, и помогать, и терпеливо сберегать. /

Едкая критическая манера образа мыслей мало способствовала появлению у Розанова друзей. Его одиночество было предрешённым:

Одному лучше — потому что, когда один, — я с Богом.

На мне и грязь хороша, потому что это — я.

— Какой вы хотели бы, чтобы вам поставили памятник?

Только один: показывающий зрителю кукиш.

Два ангела сидят у меня на плечах: ангел смеха и ангел слез. И их вечное пререкание — моя жизнь.

Бог мой, Вечность моя: отчего Ты дал столько печали мне?

Во мне ужасно есть много гниды, копошащейся около корней волос. Невидимое и отвратительное.

Отчасти отсюда и глубина моя (вижу корни вещей, гуманен, не осуждаю, сострадателен). Но как тяжело таким жить. Т. е. что такой.

Сын Розанова однажды об отце выразился так: «Наоборошник». На всё Василий Васильевич имел свою точку зрения — противоположную, несогласную, парадоксальную:

То, что есть, мне кажется невероятным, а чего «нет», кажется действительным.

Трудное и бедное детство Розанова лишило его мировоззренческие установки приспособительной пластики, необходимой в жизни гибкости. Потому любить для него категорически и твердо означало критиковать и бороться. Особенно это видно из его отношения к Церкви. И не случай-ны, т. е. вовсе не неожиданны, впоследствии им же сказанные слова:

Всю жизнь посвятить на разрушение того, что одно в мире люблю, — была ли у кого печальнее судьба?

В 1888 — 1889 гг. Розанов переводит (в соавторстве со знатоком греческого языка П. Д. Первовым) «Метафизику» Аристотеля — первый в России перевод этого произведения, с частичной распечаткой в «Журнале Министерства народного просвещения» в течение 1890 — 1895 годов.

В 1893 г. Розанов получил место в Петербурге в Государственном контроле (акцизное ведомство).

В 1899 г. Розанов вышел в отставку, стал постоянным сотрудником консервативной газеты «Новое время» и всецело занялся литературной деятельностью:

/ По российской «Табели о рангах» Розанов имел VI чиновничий класс и был коллежским советником, что соответствовало армейскому «полковнику» и придворному «камер-юнкеру». У Розанова были и ордена — Святой Анны и Святого Станислава, правда, все третьей степени. /

// Розанов печатался под 47-ю псевдонимами, от скромного «Р. В.» до вычурного «Мнимоупавший со стула». //

Сочинения Розанова:

«О понимании. Опыт исследования природы, границ и внутреннего стро-ения науки как цельного знания» (1886):

/ Н. О. Лосский (1870 - 1965), русский философ:

«Книга написана скучным бесцветным стилем и резко отличается от других произведений Розанова, в которых ясно обнаружились его литературный дар и оригинальность». /

// В. В. Розанов:

«Я написал ее за 4 года, совершенно легко, ничего подготовительного не читавши и ни с кем о теме ее не говоривши. Я думаю, такого «расцвета ума», как во время писания этой книги, у меня уже никогда не повторялось... Встреть книга какой-нибудь привет, — я бы на всю жизнь остался «философом». Но книга ничего не вызвала...» //; «Сумерки просвещения» (1891);

«Легенда о Великом Инквизиторе Ф. М. Достоевского, с присоединением

двух этюдов о Гоголе» (1894); «Семейный вопрос в России» (сборник статей, т. 1-2, Спб,1904); «В царстве мрака и неопределенности» (1904); «Вблизи церковных стен» (1906); «Темный лик: метафизика христианства» (1911); «Люди лунного света»40 (1911); «Уединённое» (1912); «Опавшие листья» (1913; 1915); «Апокалипсис нашего времени» (1917 — 1918).

В кругах, где Розанову приходилось общаться, он слыл антисемитом и человеком беспринципным, за что в 1914 г. его изгнали из петербургского религиозно-философского общества41:

/ В. В. Розанов:

«Какого бы влияния я хотел писательством? Унежить душу... — А «убеждения»? Ровно наплевать». / // Формулировка «вывода из рядов»:

«Выражая осуждение приемам общественной борьбы, к которым прибегает Розанов, общее собрание действительных членов общества присоединяется к заявлению Совета о невозможности совместной работы с В. В. Розановым в одном и том же общественном деле». //

После российской большевистской революции (07.11.1917 г.) Розанов жил у философа и богослова отца Павла Флоренского (1882 - 1943) в Сергиевом Посаде в монастыре св. Сергия. Он написал здесь «Апокалипсис...», в котором выступил очень и очень полемично по отношению к христианству. Возмущенный этим, отец Павел, с ним Андреев — лектор Московской духовной академии — и еще одно лицо пришли к Розанову. Они заявили ему, что если он будет продолжать свои нападки на христианство, то они больше не будут его друзьями. Розанов ответил им в духе осознания в себе или около себя какой-то свыше наделенной силы: «Не трогайте Розанова: для вас будет хуже». И действительно. В следующем году всех их постигло серьезное несчастье.

В ноябре 1918 г. у Розанова случился инсульт, а через 3 месяца его не стало. Похоронили Розанова на кладбище Черниговского монастыря близ Троице-Сергиевой лавры. На могиле был установлен крест с надписью из «Апокалипсиса нашего времени»: «Праведны и истинны все пути Твои, Господи».

Всю свою жизнь Розанов беспокоился, мучился, волновался, страдал. Этим тягостным своим «счастьем» он широко, щедро, сполна поделился и с нами. Откроем шкатулку с его драгоценностями! И что же мы видим?:

¦ Вывороченные шпалы. Шашки. Песок. Камень. Рытвины.

Что это — ремонт мостовой?

Нет, это «Сочинения Розанова».

И по железным рельсам несется уверенно трамвай.

С Дороги — удел оптимистов! э

2 СУДЬБА JJ Семисотстраничное «Понимание» не оправдало ав-

У торских надежд и не встретило в читательской среде ни

интереса, ни понимания. И хотя книга была искренней и выстраданной, писалась долго, вечерами, в часы, выкроенные от рутинного учительского труда, издана на собственные сбережения, за счет многолетнего резкого уменьшения трат получаемой зарплаты на себя, продажа ее совершенно не пошла. В конце концов, чтобы хоть как-то вернуть вло-женные деньги, Розанову пришлось продавать ее уже не как текстовую вещь, а как оберточную бумагу — на вес.

Коллеги по гимназии писательский замах своего товарища не приняли. С их стороны были многочисленные насмешки и издевательство. Однажды они под видом «вечеринки» заманили Розанова, обычно державшегося особняком, в свою компанию, устроили якобы заинтересованное обсуждение книги, расспрашивая Василия Васильевича о теме написанного, а потом развязали шумный спор, в ходе которого хозяин квартиры достал с полки книгу, подаренную ему Розановым, расстегнул брюки и в присутствии всех обильно на нее помочился.

После 1917 г. Розанов, как и все, сильно бедствовал, но продавать свою нумизматическую коллекцию, которая представляла большую цен- ность, не захотел, даже ради спасения себя. Но однажды — с &\однажды\ и есть лик судьбы и перст ее многозначительный в нас э — случилась беда... — /си за что только люди терпят потери от того, что сами в трудах и муках выращивают?! э /

Повез Розанов часть коллекции в Москву, кому-то на сохранение. Приехал поздно и, боясь идти по темным улицам, остался ночевать на Ярославском вокзале. Тут и украли у него свёрток.

Говорили, что этот случай подействовал на старика ошеломляюще.

с Розанов — мудрец мимоходной мысли. Он — теоретик флюида. Розанов странным образом умел воспринимать окантовку явлений, не столько видеть — давайте перейдем к образу — стеклянный бокал, сколько слышать определительный звон его целости.

Многие ведь, до него, искали сущность в составе вещей, в «качественной» глубине явлений. Розанов поступает совершенно иначе. Для него сущность, скажем, розы — в ее запахе. А не в стеблях или цветах. Запах — средоточие содержания растения, а потому он — большая сущность, нежели та, о которой толковали предыдущие или говорят современные мыслители.

Розанов «поймал» дарованным ему умом «смысл сущности» и в результате умел различать телесное и духовное в сущности. Его сочинения — о духовном. О

С Розанова отличали мастерство и прочность аналитики. Всё, с чем бы ни приходилось ему соприкасаться, он как бы просверливает. После чего мы видим уже и «срез», и величину объема, и убедительное «исчерпание до дна». Странным было бы приводить здесь примеры, ибо так построены все суждения, размышления и замечания Розанова, но на одно место всё же хочется указать предметно и специально э:

¦ Мы имеем дидактику и ряд дидактик, мы имеем вообще педагогику как теорию некоторого ремесла ли, искусства ли (внедрять данную тему в данную душу). Но мы не имеем и не имели того, что можно бы назвать философией воспитания и образования, т. е. обсуждения самого образования, самого воспитания в ряду остальных культурных факторов и также в отношении к вечным чертам человеческой природы и постоянным задачам истории. Кого не поразит, что, так много учась, так тщательно учась, при столь усовершенствованных дидактике, методике и педагогике, мы имеем плод всего этого (новый человек) скорее отрицательный, нежели положительный. Забыта именно философия воспитания; не приняты во внимание, так сказать, геологические пласты, коих поверхностную пленку «назема» мы бе-зуспешно пашем.

с Розанов — философ «мерзостного в человеке». Грязноватость наших мыслей, испачканность наших действий, неправедность в помыслах, недостойное самоосуществление -г всё это его заботит, волнует, трогает. Он даже этим болеет. Человек-творец в повседневном образе человека-твари. Этот нонсенс из жизни или он привиделся? Розанов всю жизнь решал эту задачу, а свой ответ оставил нам в виде довольно-таки заковыристой загадки.

Но вот где парадокс и проблема: можно ли мокрым измерять сухое? По мощи ли разуму осилить понятие «закрытости»?: пока не войдешь, не вдвинешься и не проникнешь, то закрытое есть тайна; когда закрываешь что-то вместе с собой, в нем лично или приборно пребывая, то «закрытости» как самостоятельного факта уже нет. Что делать человеку, если вопросы его порой превышают разум его?! Розанов был на острие такой ситуации.

> о В течение всего периода его творческой активности Розанов пребывал в такой — в аналогическом преломлении — озабоченности: что за странная такая наша природа: организм через рот поглощает всё вкуоное и приятное по аромату, а на выходе получается... и назвать-то грешно и неловко?!

3. Н. Гиппиус /(1869 — 1945), русская писательница/: «Что еще писать о Розанове? Он сам о себе написал. И так написал, как никто до него не мог и после него не сможет, потому что... Очень много "потому что"».

З УЧЕНИЕІ * пРиРода - ДРУГ' но не съедобное.

—г ¦ Все в мире любят друг друга какой-то слепой, безот

четной, глупой и необоримой любовью... каждая вещь даже извне отражает в себе окружающее.:, и эта взаимная «зеркальность» вещей простирается даже на цивилизацию, й в ее штрихи входит что-то из ландшафта природы.

Есть действительно некоторое тайное основание принять весь мир, Универс за мистико-материнскую утробу, в которой рождаемся мы, родилось наше Солнце и от него Земля.

Мы должны понимать явления внешней природы как только повторения процессов и состояний своего первичного сознания.

Реальность есть нечто высшее, нежели разумность и истина.42

Подобно тому как мыслящему разуму есть соответствующий ему мыслимый мир, — так и нравственному чувству — отвечающий ему долг, а религиозному созерцанию — созерцаемое им Божество.

Мир создан не только рационально, но и священно, столько же по Аристотелю, сколько и по Библии... Весь мир согревается и связывается любовью.

Всякая метафизика есть углубление познания природы.

То, что человек потерял в мироздании, то он находит в истории.

Нет крупинки в нас, ногтя, волоса, капли крови, которые не имели бы в себе духовного начала.

Христианство, или христотеизм, истинно, но не мочно.

Христос невыносимо отягчил человеческую жизнь.

Зло пришествия Христа...

Христианство прямо еще не начато, его нет вовсе, и мы поклоняемся ему, как легенде.

Вся мука, вся задача на земле религии — стать реальной, осуществиться.

Ничто из бытия Христа не взято в такой великий и постоянный символ, как смерть. Уподобиться мощам, перестать вовсе жить,* двигаться, дышать — есть общий и великий идеал Церкви.

Важное... Моя новая философия, философия жизни, началась с великого удивления: как может быть жизнь благородна и в зависимости от одного этого — счастлива; как люди могут во всём нуждаться, «в судаке к обеду», <<в дровах к 1-му числу»: и жить благородно и счастливо, жить с тяжелыми, грустными, без конца грус-.'ыми воспоминаниями: и быть счастливыми по тому одному, что они ни против кого не грешат (не завидуют) и ни против кого не виновны.

Пол выходит из границ естества, он — внеестественен и сверхъестественен. Пол в человеке подобен зачарованному лесу, то есть лесу, обставленному чарами; человек бежит от него в ужасе, зачарованный лес остается тайной.

Отношение к полу как к органу есть разрушение человека. Пол не есть вовсе тело. Тело клубится около него и из него.

Связь пола с Богом большая, чем связь ума с Богом, даже чем связь совести с Богом.

Семью нельзя рационально построить, эта общественная институция иррациональна и мистична.

Человек не делает историю. Он в ней живет, блуждает, без всякого ведения для чего, к чему.

Быть обманываемым в истории есть постоянный удел человека на земле. Можно сказать, надежды внушаемы человеку для того, чтобы манясь ими он совершал некоторые дела, которые необходимы — для приведения его в состояние, ничего общего с этими надеждами не имеющее, но очень гармоничное, ясно необходимое в общем строе всемирной истории.

Народ наш неотёсан и груб. Жесток.

Все побегут к евреям. И через 100 лет «всё будет у евреев».

Линяет, линяет человек. Да и весь мир в вечном полинянии. С каждым кусочком хлеба в нас входит новый кусочек тела: и мы не только едим, но и съедаем самих себя, сами себя перевариваем и «извергаем вон»... Как же нам оставаться «всё тем же»?

Самые планеты движутся всё уклоняясь от прямой, всё отступая от вчерашнего пути. «По планете — и человек».

Хочу ли я, чтобы очень распространилось мое учение? Нет.

Вышло бы большое волнение, а я так люблю покой...

4 МЫСЛИ JJ Н ^ пРишел в МИР> чтобы видеть, а не совершить. ' У я Общество, окружающие убавляют душу, а не при

бавляют.

я — Что ты всё думаешь о себе? Ты бы подумал о людях. — Не хочется.

я Боль жизни гораздо могущественнее интереса к жизни. Вот отчего религия всегда будет одолевать философию. я Ах, эта ученическая лень: она имеет свою прелесть. Как начнешь лениться, так чему-нибудь и научишься, я Всякий оплодотворяющий девушку сотворяет то, что нужно, я Жена входит запахом в мужа и всего его делает пахучим собою: как и весь дом.

я Все мои пороки — мокрые. Огненного ни одного. Ни честолюбие, ни властолюбие, ни зависть не жгли мне душу.

Как же мне судить тех, кто не умеет совладать с огненными пороками (а я их сужу), когда я не умел справиться со своим мокреньким, я В России вся собственность выросла из «выпросил», или «подарил», или кого-нибудь «обобрал». Труда собственности очень мало. И от этого она не крепка и не уважается, я Ты бы, демократ, лучше не подслушивал у дверей, чем эффектно здороваться со швейцарами и кухарками за руку. От этого жизнь не украсится, а от того, решительно, жизнь воняет. Притом надо иметь слишком много самообольщения и высокомерия, чтобы думать, будто она — будет осчастливлена твоим рукопожатием. У нее есть свое достоинство, и, как ни странно, в него входит получить гривенник за «пальто», которого ты никогда не дашь, я Воображать легче, чем работать: вот происхождение социализма (по

крайней мере ленивого русского социализма), я Мертвым взглядом посмотрел Гоголь на жизнь, и мертвые души только увидел он в ней. Вовсе не отразил действительности... но только с изумительным мастерством нарисовал ряд карикатур на нее. я Только горе открывает нам великое и святое.

661

(Х/Х- XXвв.)

я Не удивительно ли: в целой Библии нет ни одного силлогизма, хотя увещание, объяснение, убеждение — обычные случаи, когда мы употребляем «следовательно», — рассеяны в ней едва ли не с первой страницы до последней, а Государство ломает кости тому, кто перед ним не сгибается или не встречает его с любовью, как невеста жениха. Государство есть сила. Это — его главное. Поэтому единственная порочность государства — это его слабость.

я Грубость и насилие приносят 2% «успеха», а ласковость и услуга — 20% «успеха». Евреи раньше всех других, еше до P. X.43, поняли это. И с тех пор всегда «в успехе», а противники их всегда в «не успехе».

Вот и вся история, простая и сложная, я Рассеянный человек и есть сосредоточенный. Но не на ожидаемом или

желаемом, а на другом и своем. я Как ни сядешь, чтобы написать что-то\ сядешь и напишешь совсем другое.

я Конечно, не Пестель-Чацкий44, а Кутузов-Фамусов45 держит на плечах своих 1 Россию, «какая она ни есть». Пестель решительно ничего не держит на плечах, кроме эполет и самолюбия. Я понимаю, что Фамусов немногого стоит, как и Кутузов — не золотой кумир. Но ведь и русская история вообще еще почти не началась. Жили «день да ночь — сутки прочь»... я В основании мира было две философии: философия человека, которому почему-либо хочется кого-то выпороть; и философия выпоротого человека. Наша русская вся — философия выпоротого человека. Но от Манфреда до Ницше западная страдает соллогубовским зудом: «кого бы мне посечь».

Ницше почтили потому, что он был немец, и притом — страдающий (болезнь). Но если бы русский и от себя заговорил в духе: «падающего еще толкни» — его бы назвали мерзавцем и вовсе не стали бы читать, я Унижение всегда переходит через несколько дней в такое душевное сияние, с которым не сравнится ничто. Не невозможно сказать, что некоторые, и притом высочайшие, духовные просветления недостижимы без предварительной униженности; что некоторые «духовные аб-солютности» так и остались навеки скрыты от тех, кто вечно торже-ствовал, побеждал, был наверху.

Как груб, а посему и как несчастен, Наполеон... После Иены он был жалчее, нежели тшхт-праведник, которому из богатого дома сказали: «Бог подаст».

Не на этой ли тайне всемирной психологичности (если она есть, т. е. всемирная психологичность) основано то, что наконец «Он захотел пострадать?..».

Как мы лучше после страдания?.. Не на этом ли основан «выигрыш без проигрыша» демократии?.. Она вовсе не рождается «в золотых пелёнках» морали; «с грешком», как и все. Но она — «в нижнем положении»: и нравственный ореол привлек к ней всех... я Я еще не такой подлец, чтобы думать о морали. Миллион лет прошло, пока моя душа выпущена была погулять на белый свет; и вдруг бы я ей сказал: ты, душенька, не забывайся и гуляй «по морали».

Нет, я ей скажу: гуляй, душенька, гуляй, славненькая, гуляй, добренькая, гуляй как сама знаешь. А к вечеру пойдешь к Богу.

Ибо жизнь моя есть день мой — и он именно мой день, а не Сократа или Спинозы.

я Мне очень печально сознаться, что я не любил ни выслушивать, ни рассказывать, не умел даже этого. Это есть тот признак, по которому я считаю себя дурным человеком, я Вот я кончаю тем, что всё русское начинаю ненавидеть. Как это печально, как страшно.

Печально особенно на конце жизни, я Да что же и дорого-то в России, как не старые церкви? Уж не канцелярии ли? или не редакции ли? А церковь старая-старая, и дьячок «не очень», и священник тоже «не очень, все с грешком, слабенькие». А тепло только тут. Отчего же тут тепло, когда везде холодно? Хоронили тут мамашу, братцев; похоронят меня; будут тут же жениться дети; всё тут... Всё важное... И вот люди надышали тепла. я Человек живет как сор и умрет как сор.

я У меня какой-то фетишизм мелочей. Мелочи суть мои «боги», я Кто любит русский народ — не может не любить церкви. Потому что

народ и его церковь — одно. И только у русских это одно. я Сколько прекрасного встретишь в человеке, где и не ожидаешь... И

сколько порочного — и тоже где не ожидаешь. 4

я Цинизм от страдания!.. Думали ли вы когда-нибудь об этом? а Может быть, народ наш и плох, но он — наш, наш народ, и это решает всё.

я Русская жизнь и грязна, и слаба, но как-то мила.

Вот последнее и боишься потерять, а то бы «насмарку всё». Боишься потерять нечто единственное и чего не повторится.

Повторится и лучшее, а не такое. А хочется «такого», а Отчего так много чугуна в людях? Преобладающий металл.

— Отчего он не сотворён из золота?

«Золото для ангелов».

Но золотые нити прорезывают чугун. И какое им страдание. Но и какой «вслед им» восторг, я Истинное отношение каждого только к самому себе. Даже рассоциа- лист немного фальшивит в отношении к социализму, и просто потому, что социализм для него — объект. Лишь там, где субъект и объект — одно, исчезает неправда.

В этом отношении какой-то далекой, хотя и тусклой, звездочкой является эгоизм, — «я» для «я»... мое «я» для «меня». Это грустно, это сухо, это страшно. Но это — истина, я Чего-хотел, тем и захлебнулся. Когда наша простая Русь полюбила его простою и светлою любовью за «Войну и мир», он46 сказал: «Мало. Хочу быть Буддой и Шопенгауэром». Но вместо «Будды и Шопенгауэ-ра» получилось только 42 карточки, где он снят 3/4, 1/2, en face, в профиль и, кажется, «с ног», сидя, стоя, лежа, в рубахе, кафтане и еще в чём-то, за плугом и верхом, в шапочке, шляпе и «просто так»... Нет, дьявол умеет смеяться над тем, кто ему (славе) продает свою душу.

«Которую же карточку выбрать?» — говорят две курсистки и сту-дент. Но покупают целых три, заплатив за все 15 коп.

Sic transit gloria mundi. / Так проходит земная слава (лат.). /47 а Слава — не только величие: слава — именно начало падения величия...

Смотрите на церкви, на царства и царей, а Суть «нашего времени» — что оно всё обращает в шаблон, схему и фразу. Проговорили великие мужи. Был Шопенгауэр: и «пессимизм» стал фразою. Был Ницше: и «Антихрист» его заговорил тысячею лошадиных челюстей. Слава Богу, что на это время Евангелие совсем перестало быть читаемо: случилось бы то же.

Из этих оглоблей никак не выскочишь.

Вы хотите успеха?

-Да.

Сейчас. Мы вам изготовим шаблон.

Да я хотел сердца. Я о душе думал.

Извините. Ничего, кроме шаблона.

Тогда не надо... Нет, я лучше уйду. И заберу свою бедность с собою, а Взгляните на растение. Ну там «клеточка к клеточке», «протоплазма»

и всё такое. Понятно, рационально и физиологично.

«Вполне научно».

Но в растении^ «как растет оно», есть еще художество. В грибе одно, в березе другое: но и в грибе, и в березе художество. Разве «ель на косогоре» не художественное произведение? Разве она не картина ра-нее, чем ее можно было взять на картину? Откуда вот это-то?!

Боже, откуда?

Боже, — от Тебя.

а Жизнь происходит от «неустойчивых равновесий». Если бы равновесия везде были устойчивы, не было бы и жизни.

Но неустойчивое равновесие — тревога, «неудобно мне», опасность.

Мир вечно тревожен, и тем живет.

Какая же чепуха эти «Солнечный город» и «Утопия» : суть коих вечное счастье. Т. е. окончательное «устойчивое равновесие». Это не «будущее», а смерть, а Революция имеет два измерения — длину и ширину; но не имеет третьего — глубины. И вот по этому качеству она никогда не будет иметь спелого, вкусного плода, никогда не «завершится»...

Она будет всё расти в раздражение; но никогда не настанет в ней того окончательного, когда человек говорит: «Довольно! Я — счастлив! Сегодня так хорошо, что не надо завтра»... Революция всегда будет с мукою и будет надеяться только на «завтра»... И всякое «завтра» ее обманет и перейдет в «послезавтра». Perpetuum mobile, circulus vitiosus [Вечный двигатель, порочный круг (лат.)], и не от бесконечности — куда! — а именно от короткости. «Собака на цепи», сплетенной из своих же гнилых чувств. «Конура», «длина цепи», «возврат в конуру», тревожный коротенький сон.

В революции нет радости. И не будет.

Радость — слишком царственное чувство и никогда не попадет в объятия этого лакея.

Два измерения: и она не выше человеческого, а ниже человеческого. Она механична, она матерьялистична. Но это —не случай, не простая связь с «теориями нашего времени»; это — судьба и вечность. И, в сущности, подспудная революция в душах обывателей, уже ранее возникшая, и толкнула всех их понести на своих плечах Конта—Спенсера и подобных, я Социализм пройдет как дисгармония. Всякая дисгармония пройдет. А социализм — буря, дождь, ветер...

Взойдет солнышко и осушит всё. И будут говорить, как о высохшей росе: «Неужели он (соц.) был*!» «И барабанил в окна град: братство, равенство, свобода?»

О, да! И еще скольких этот град побил!!

«Удивительно. Странное явление. Не верится. Где бы об истории его прочитать?»

я Каков же итог жизни?

Ужасно мало смысла. Жил, когда-то радовался: вот главное. «Что вышло?» Ничего особенного. И особенно как-то не нужно, чтобы что- нибудь «вышло». Безвестность — почти самое желаемое.

Что самое лучшее в прошедшем и давно прошедшем? Свой хороший или мало-мальски порядочный поступок. И еще — добрая встреча: т. е. узнание доброго, подходящего, милого человека. Вот это в старости ложится светлой, светлой полосой, и с таким утешением смотришь на эти полосы, увы, немногие.

Но шумные удовольствия (у меня немного)? так называемые «наслаждения»? Они были приятны только в момент получения и не имеют никакого значения для «потом».

Только в старости узнаёшь, что «надо было хорошо жить». В юности это даже не приходит на ум. И в зрелом возрасте — не приходит. А в старости воспоминание о добром поступке, о ласковом отношении, о деликат-ном отношении — единственный «светлый гость» в «комнату» (в душу), я Вот и совсем прошла жизнь... Остались немногие хмурые годы, ста-рые, тоскливые, ненужные...

Как всё становится ненужно. Это главное ощущение старости. Особенно — вещи, предметы: одежда, мебель, обстановка, я ...Да, я приобрел «знаменитость»... О, как хотел бы я изодрать зубами, исцарапать ногтями эту знаменитость, всадить в нее свой гнилой зуб, последний зуб.

И всё поздно...

О, как хотел бы я вторично жить, с единственной целью — ничего не писать.

Эти строки — они отняли у меня всё; они отняли меня у «друга», ради которого я и должен был жить, хотел жить, хочу жить.

А «талант» всё толкал писать и писать, я Как я отношусь к молодому поколению?

Никак. Не думаю.

Думаю только изредка. Но всегда мне его жаль. Сироты.

<< |

↑

Источник: П. С. Таранов. 120 ФИЛОСОФОВ. Жизнь, судьба, учение, мыслиТом II. 2005

Еще по теме Фридрих Вильгельм Ницше:

ТОМАС МЕН

- Античная философия - Восточная философия - История философии Возрождения - История философских учений - Логика - Немецкая классическая философия - Основы философии - Политическая философия - Русская философия - Современные философские исследования - Философия культуры - Философия образования - Философия религии - Философская антропология - Философы - Экзистенциализм - Этика -

- Антропология - Астрономия - Безопасность жизнедеятельности - Библиотечное дело - Биология - Военное дело - География - Зоология - История - Культурология - Литература - Математика - Медицина - Педагогика - Политология - Право России - Право України - Психология - Религоведение - СМИ и журналистика - Социология - Технические науки - Транспорт - Физика - Философия - Финансы - Экология - Экономика - Этнография и демография - Юриспруденция - Языкознание -