Диалектика бытия и логика мышления
В письме Энгельсу от 1 февраля 1858 г. К.Маркс, оценивая книгу Лассаля о Гераклите как ученическую, писал вместе с тем, что с помощью образов и образных сравнений « Гераклит уясняет себе единство утверждения и отрицания»6.
Гераклит, «желая пояснить превращение всех вещей в свою противоположность, говорит: «Так золото превращается во все вещи, а все вещи превращаются в золото»»7.Судя по всему, Маркс, говоря о диалектике («единстве утверждения и отрицания») Гераклита, имел в виду такие его высказывания, которые в «Истории философии» Гегеля звучат так: «Бытие и небытие есть одно и то же, все есть и не есть»8. Однако известно, что Аристотель, сформулировавший закон противоречия, считал это утверждение Гераклита и такие заявления его последователей, как «то, что есть, вместе с тем и не есть», явными несуразностями: «...не может кто бы то ни было считать одно и то же существующим и не существующим, как это, по мнению некоторых, утверждает Гераклит» (Ари-стотель. Met., IV 3, 1005 в 22-25., М., 1975. Т. I).
Критика Аристотеля, сохранившая свою актуальность и поныне в связи с продолжающимися дискуссиями об отношении логического мышления к диалектике бытия (речь идет, в частности, о проблеме отображения движения в логике понятий), заслуживает того, чтобы остановиться на ней несколько подробнее. Согласно Аристотелю, во- первых, невозможно, чтобы один и тот же признак был присущ и не присущ одному и тому же предмету в одном и том же смысле, т.е. в одно и то же время и в одном и том же отношении (см. там же, IV 4, 1006 а 1—5), во-вторых, приписывание одной и той же вещи противоположных признаков или свойств (см. там же, 1011 в 21 сл.) делает невозможным ни утверждение, ни отрицание чего-либо: человек, приписывающий вещи (одновременно и в одном и том же отношении) противоположные свойства, «не говорит да или нет, а говорит и да и нет...» (там же, 1008 а 33); в-третьих, тот, кто в теории придерживается правила «и да и нет», не придерживается его в жизни, на практике.
Ведь никто не бросается в пропасть на том основании, что считает падение туда одинаково благоприятным и неблагоприятным для себя (см. там же, 1008 b 15). Было бы нелепо утверждать, что (говоря в духе аристотелевского возражения) падающий с высоты человек одновременно и падает и не падает.Ошибку Гераклита и его последователей Стагирит усматривает в неразличении понятий «противоречие» и «противоположность» (см. там же, 1005 b 25—30), т.е. в смешении контрадикторных и контрарных понятий. Иначе говоря, «противоречие» — это такое противоположение понятий (например, «белое» и «не белое»), между которыми исключается, в отличие от «противоположности» («белое» и «черное», «добро» и «зло»), что-либо промежуточное. Другими словами, между противоречивыми понятиями решительно нет ничего общего.
Однако возникает вопрос, насколько противоречивые понятия адекватно отражают действительность. Кто больше искажает (и даже извращает) реальную жизнь и бытие: тот, кто придерживается тезиса о «тождестве» противоположностей и их переходе друг в друга, или же тот, кто навязывает вечно живому и динамичному миру-космосу «мертвые» понятия и «безжизненные» (т.е. формальные) правила и их сочетания? Гераклит мог бы возразить Аристотелю следующим образом: никакое «многознание», даже столь обширное, как твое, Стагирит, «уму не научает»; подумал ли ты, сын Никомаха, что если мышление (формы мысли) не сообразуется с формами бытия, представляющего собой противоречивое (противоборствующее) единство противоположностей, то где гарантия от дуализма (идеального и материального) Платона, которого ты критикуешь?
Проблема отображения в мышлении диалектической природы вещей, с которой столкнулся Гераклит, и поныне волнует философов и ученых. Сегодня она формулируется так: «Если любой объект есть живое противоречие, то какой должна быть мысль (суждение об объекте), его выражающая? Может ли и должно ли объективное противоречие найти отображение в мышлении и в какой форме?»9. В нашу задачу не входит анализ различных точек зрения, высказанных по поводу этой проблемы за последние десятилетия.
Заметим лишь, что для выражения диалектики бытия Гераклит находил слова, обозначающие противоположные понятия, совмещал смысл слова с его кон-трсмыслом, прибегал к игре слов и парадоксам, к ярким аналогиям, сравнениям и противопоставлениям. Если можно считать справедливым замечание, сделанное Платоном в диалоге «Федр» (266 Ь), согласно которому людей, способных охватить мыслью одновременно единое и множественное, следует назвать «диалектиками», то Гераклит из Эфеса является одним из самых выдающихся диалектиков в истории философской мысли. В этой связи неудивительно признание Гегеля о том, что нет ни одного положения Гераклита, которого он не принял в свою «Логику»10.Итак, если Гераклит является великим диалектиком, то возникает не лишенный остроты вопрос: почему К.Маркс ставит не Гераклита выше его решительного противника — Аристотеля, а, напротив, пос-леднего выше первого? Быть может, замечание К.Маркса: «Я из древних предпочитаю только Аристотеля» — случайно брошенная фраза, которой не следует придавать особого значения? Однако общеизвестные и многочисленные высказывания Маркса об Аристотеле, та высокая оценка, которой удостаивается последний в ранних и зрелых сочи-нениях Маркса, свидетельствуют, что это не так. Представляется справедливой точка зрения Г.Зейделя, согласно которой для К.Маркса Аристотель всегда был «первым среди великих философов античности»11 . Указанное исследование Г.Зейделя является едва ли не единственной (по крайней мере в марксистской литературе) работой, в которой предпринята попытка установить «внутреннюю связь Маркса с Аристотелем»12. Правда, доводы автора в пользу выдвинутого им положения, на наш взгляд, не всегда убедительны. Так Г.Зейдель пишет: «Прежде всего в гении Аристотеля Маркса восхищает его универсальность»13. Это верно, но недостаточно, чтобы, скажем, предпочесть Аристотеля Демокриту. Ведь и Демокрит отличался универсальными познаниями, пусть несколько меньшими, чем у Аристотеля, но зато первый был самым выдающимся материалистом древнего мира, а второй — в общем и целом идеалистом, хотя и с заметными элементами материализма.
Г.Зейдель считает «весьма сомнительным ставшее уже привычным подведение аристотелевской логики под разряд формальной логики»14.
«Действительно, если каждое исследование форм, выражающих всеобщее и необходимое, — пишет он, — называть формальным, тогда аристотелевская логика — формальная логика. Но в таком случае и теория Маркса о капиталистическом процессе производства и воспроизводства формальна. В ней же прежде всего идет речь не о материальной (stoffliche), а об общественной (gesellschafiliche) форме этого процесса»15. Нам представляется неправомерным проводить аналогию между всеобщими (присущими всем людям) формами мысли, т.е. законами мышления, и теорией Маркса о специфическом (т.е. характерном для определенного пе- риода истории) капиталистическом процессе производства и воспроизводства, не говоря уже о некорректности противопоставления «матери-альной» стороны этого процесса ее «общественной» стороне. Далее, Аристотель подвергал критике Гераклита именно с позиций сформулированных им законов мышления, исключающих суждения типа: «В одну и ту же реку [мы] входим и не входим».Как известно, в онтологии Стагирит, говоря о началах сущего, проводил различие между бытием в возможности и бытием в действительности (см.: Аристотель. Met., Ill I, 996 а 10; VI 2, 1026 b 2; IX 1, 1045 b 33-34). Он утверждал, что в аспекте возможности в отличие от аспекта действительности одной и той же вещи в одно и то же время присущи противоположности: «...в возможности одно и то же может быть вместе [обеими] противоположностями, но в действительности нет» (Там же, IV 5, 1009 а 35—37). Например, в действительности «невозможно быть [в одно и то же время] и здоровым и больным» (Там же, IX 9, 1051 а 13). Между тем в возможности «то, что обозначается как способное, одинаково способно к противоположностям... Ведь способность быть здоровым и быть больным, находиться в покое и нахо-диться вдвижении, строить и разрушать... одна и та же» (Там же, 1051 а 5-8). Отсюда следует: когда речь идет о сфере актуального сущего, т.е. бытия в действительности, то «противолежащие друг другу высказывания не могут быть вместе истинными» (Там же, IV 6, 1011 b 13—14).
Казалось бы, проблема решена.
Но это не совсем так. Сознавая ее трудность, Аристотель говорил, что факт движения и изменения дает гераклитовцам некоторое основание считать изменяющийся предмет «несуществующим» (точнее, существующим и несуществующим). «В самом деле, — отмечал он, — то, что утрачивает что-нибудь, имеет [еще] что-то из утрачиваемого, и что-то из возникающего уже должно быть» (Там же, IV 5, 1010 а 18-20). Другими словами, изменяющийся предмет хотя и равен самому себе, но не абсолютно. Тем самым Стагирит вынужден молчаливо признать, что сформулированные им законы мышления не обладают абсолютной «властью» в отношении реальной действительности. Согласно З.Н.Микеладзе, «...правомерность основного закона диалектики, в смысле Гераклита или Гегеля, не оспаривается Аристотелем, но лишь ограничивается областью потенциально сущего... Иначе говоря, для Аристотеля ни закон противоречивости, ни законы противоречия и исключенного третьего не суть универсальные законы всего сущего»16.Аристотель был прав, отстаивая сформулированный им закон недопущения противоречия в суждениях. Однако в полемике с Гераклитом и его последователями он утверждал, что «существует не- которая неподвижная сущность (фюсис)» (Там же, 1010 а 33), и оспа-ривал «тождество» (единство) противоположностей в сфере актуально сущего, бытия в действительности.
Таким образом, противоречивое мышление — это распад мысли, ее отрицание, нонсенс. Формы мышления (законы логики) не полностью совпадают с формами бытия, с «логикой» (диалектикой) объективной реальности. На вопрос о возможности выражения объективности бытия и движения в непротиворечивом понятийном мышлении имеется следующий ответ: «Мы не можем представить, выразить, смерить, изобразить движения, не прервав непрерывного, не упростив, огрубив, не разделив, не омертвив живого»17.
Прогресс на пути философского осмысления и научного познания жизни и окружающей действительности состоял в переходе от метафоры, афоризма и образно-понятийного мышления, характерных для первых греческих мыслителей, и особенно для Гераклита, к понятийному мышлению и созданию категориального аппарата познания, т.е. к формализации (логизации) познания. Одним из наиболее впечатляющих результатов этой формализации явилось построение Аристотелем силлогизма, формулировка им умозаключения18. Как и всякий прогресс, этот прогресс был противоречивым: формализация познания была достигнута за счет утраты единичного, конкретно-чувственного и живого. Весьма симптоматично, что М.Хайдеггер, увидев в формализации познания один из главных источников кризиса современной западной цивилизации, призвал вернуться к досократикам, стилю мышления которых было присуще единство конкретно-чувственного и абстрактно-всеобщего, человека и бытия, существования и сущности.