Введение

тературная деятельность небольшой группы мыслителей, известных как славянофилы, пришлась главным образом на 40—50-е гг. XIX в., но для того, чтобы лучше понять формирование и смысл их учений — представлявших собой своеобразный сплав романтической философии, местного патриотизма («москвофильства»), религиозного национализма и археологического утопизма — следует обратиться к предшествующим десятилетиям, к 20-30-м гг., или даже к более раннему времени, к эпохе наполеоновских войн и к «светлой заре» царствования Александра I.

Действительно, мы можем сказать, что вся идейная история современной России определялась одним и тем же фактом: соприкосновением и оппозицией России и Запада, проникновением европейской цивилизации в Россию. Этот процесс, осмысляемый как получившей западное воспитание элитой, так и «народом» (которого он, впрочем, мало коснулся), породил две проблемы: с одной стороны, проблему отношений между «Россией и Западом», «Россией и Европой», между «национальным существованием и западной цивилизацией»; с другой стороны, проблему отношений между образованными людьми и массой, интеллигенцией и народом.

В таком виде проблема стояла только в сознании элиты, и для того, чтобы возникли доктрины славянофильства и западничества, требовалось основательное овладение западными идеями, ставшими как бы второй природой этой элиты, — так что она обнаруживала и в своем мышлении, и в самом своем бытии внутренний раскол, противостояние своей первой и второй природы. Прежде чем будущие славянофилы смогли занять критическую позицию и по отношению к Западу, и по отношению к России, они должны были ощутить себя и слишком русскими (чтобы никогда не сделаться людьми чисто западными, перебежчиками из собственного отечества), и слишком европейцами (чтобы вообще обходиться без западной цивилизации). Они должны были почувствовать себя внутренне чуждыми и Европе, и России, дабы у них могло родиться желание вернуться к самым истокам национальной жизни, вступить в контакт с «народом». Тогда у них могла возникнуть и мечта о гармоничной и целостной цивилизации, которую они — с пылкостью равной лишь их наивности — переносили то в будущее, то в прошлое, иногда же и в будущее, и в прошлое одновременно. Условия для всего этого могли сложиться только к 30-м гг. XIX в.

Если учения были сформулированы довольно поздно, то умонастроения, направления выражавшихся ими мыслей имели долгую историю. «Западники» и «славянофилы» являются последователями и наследниками двух традиционных для страны подходов перед лицом западной цивилизации . В одном случае исходили из все более осознаваемой потребности самоутверждения, противостояния Западу, сохранения «основ» национальной жизни, самого ее существования, ее самобытности; в другом — отправлялись от также все более осознаваемого желания освоить блестящую цивилизацию, из которой считали себя исключенными, копировать ее, перенести ее в Россию.

2

жания в нравах, одежде, самом языке — но к непроизвольному и чаще всего бессознательному творчеству основ той же самой национальной цивилизации. Так в борьбе и противостоянии двух партий, этих «братьев-врагов», как позже назвал их Герцен, мы видим и с той, и с другой стороны сложный процесс выработки русского национального сознания.

Националистами и патриотами были по существу и западники, и славянофилы; все они страстно желали величия и счастья своего народа, своей страны; все они сурово осуждали ее настоящее, все предрекали ей славное будущее. Но одни из них, славянофилы — потомки богатых и могущественных родов, принадлежавших к верхам старого московского барства, наследники семейного предания и глубоко религиозного вос-питания, сформированные столь же религиозной философией немецкого романтизма, — обосновывали свои желания, надежды и мечты органической концепцией истории, обнаруживали в славном прошлом свидетельства и ростки блестящего будущего. Другие, западники, выходцы из различных социальных слоев, бывшие в большинстве своем на десяток лет младше, с одной стороны, питались скорее французской политической теорией3, а также гегелевской философией (не вполне понятой и редко взятой из первоисточника), с другой же — считали прошлое чистой доской, находя в нем лишь варварство, а потому видели спасение России в полном и целостном принятии западной цивилизации, западных идей и институтов: Запада, столь же далекого от реальности, как Древняя Русь славянофилов. Только так, полагали они, молодой, девственный и столь одаренный природой русский народ способен будет справиться со своей задачей, а именно принять из ослабевших рук западных народов факел европейской цивилизации.

Западное воспитание получили и западники и славянофилы, и те и другие чуть ли не одинаково восхищались европейской цивилизацией; а если присмотреться, то мы увидим, что те, кто знал Запад лучше других, не принадлежали к западникам.

Но весь понятийный аппарат, способ формулировки и определения народной сущности, даже критика западной циви-лизации — упреки в узком рационализме, атомизме, бесплодном и ограниченном механицизме (критика часто справедливая, а иной раз и глубокая) — показывали, до какой степени сами они находились под влиянием западной мысли.

Центральной проблемой философии истории славянофилов была, как мы увидим, проблема отношений между Россией и Западом, или проблема ценности начал западной цивилизации в сравнении с началами русской цивилизации. Постановка проблемы выражала осознание фактического глубокого различия, доходящего до противостояния, между Россией и Западом. Различие и противостояние прямо передавались уже самим туманным и даже темным понятием «Запад». Перед лицом западной цивилизации (скорее, западных цивилизаций) Россия изображалась как особый мир — пусть варварский, но «иной», а потому различия между членами большой семьи европейских народов казались сравнительно незначительными нюансами5. Мы сталкиваемся здесь с оппозицией, которая господствует на протяжении всей русской истории — и то объясняет историю, то объясняется ею.

Осознание подобного факта может вызывать различные подходы к нему: все зависит от ценности, придаваемой русской и западной цивилизациям. Исповедующий интеллектуализм и рационализм в философии может видеть в русской цивилизации лишь варварство отсталого народа, этап, давно пройденный по пути прогресса более удачливыми народами. Исповедующий религиозную и антирационалистическую философию может одним махом осудить всю западную цивилизацию, полагая ее дьявольским искушением, коему по не- обходимости противостоит истинно христианская цивилизация, осуществленная Россией на определенном этапе ее исто- рии6.

Все эти возможные концепции были реализованы в России, и все они предполагают наличие одной предпосылки: ясно осознанного различия между Россией и Западом. Эта предпосылка никогда не была столь очевидна, а интеллектуальной элите России она, быть может, никогда не навязывалась столь настоятельно, как в первые десятилетия XIX в., когда, поневоле введенная наполеоновскими войнами в европейские обстоятельства, Россия выступила — и для Европы, и для себя самой — как «историческая и этнографическая загадка», как тот барьер, о который разбились потоки идей и волны французской революции.

Уже победоносные войны предшествующего столетия, деяния великих полководцев Екатерины II в конце XVIII в. пробудили в говорящем по-французски обществе"» чувство национальной гордости — придворные поэты вызывали восторг публики патриотическими трагедиями, в которых они старательно и не слишком удачно пытались подражать «бессмертным образцам» Вольтера и Кребильона.

Уже в 1792 г.

ственного. Мы никогда не будем умны чужим умом и славны чужою славою»'5. Касаясь самых болезненных эпизодов про-шлого, он писал в 1803 г.'6: «Должно приучить россиян к ува-жению собственного; должно показать, что оно может быть предметом вдохновений артиста и сильных действий искусства на сердце. Не только историк17 и поэт, но и живописец и ваятель бывают органами патриотизма». Для Карамзина — в ту пору еще полного либеральных идей и философии Просвещения — патриотизм и любовь к цивилизации никоим образом не противоречат друг другу. Они, скорее, совпадают; истинный патриот отнюдь не закрывает глаза на недостатки собственной своей страны, но трудится над их исправлением; он не закрывает глаза на ее отсталость с точки зрения цивилизованности, но, сознавая уже пройденный (да еще за столь малое время) путь, гордится достигнутыми результатами и исполнен надежд на будущее, верит правительству, истинной задачей которого является распространение просвещения, — ибо оно стоит во главе движения, следуя примеру и наказам основателя Империи. В заключение он обращается к молодому императору: «Петр Великий1* учредил первую Академию в нашем отечестве, Елисавета первый университет, Великая Екатерина городские школы; но Александр, размножая университеты и гимназии, говорит еще: да будет свет и вхижинах\ Новая, великая эпоха начинается отныне в истории нравственного образования России, которое есть корень государственного величия и без которого самые блестящие царствования бывают только личною славою монархов, не отечества, не народов»19. Россия, сильная и счастливая во многих отношениях, «унижалась еще справедливою завис- тию, видя торжество просвещения в других землях и слабый, неверный блеск его в обширных странах ее. Римляне, уже победители вселенной, были еще презираемы греками за их не-вежество, и не силою, не победами, но только учением могли наконец избавиться от имени варваров. Не одно народное славолюбие — хотя оно, вопреки коварным лицемерам сми-

рения, есть душа патриотизма, — не одно народное славолюбие терпит от недостатка в просвещении: нет, он мешает всякому действию благотворных намерений правителя, на каждом шагу останавливает его, отнимает силу у великих, мудрых законов, рождает злоупотребления, несправедливости и — одним словом — не позволяет государству наслаждаться внутренним, общим благоденствием, которое одно достойно быть целию истинно великого, то есть добродетельного монарха. Александр, пылая святою ревностью к счастию вверенных ему миллионов, избирает вернейшее, единственное средство для совершенного успеха в своих великодушных намерениях. Он желает просветить россиян, чтобы они могли пользоваться его человеколюбивыми уставами, без всяких злоупотреблений и в полноте их спасительного действия»2».

Казалось, что усилиями императора в России начался период цивилизации и умственной деятельности: Московский университет был преобразован, были основаны другие университеты' ; литературная активность кипела — на глазах множились переводы философских трудов, книг, журналов. Но уже военные неудачи, считавшийся постыдным Тильзит- ский мир, вероятность того, что вслед за ним начнется новая война, — все это вызвало у части общества рост коренного националистического ненавистничества по отношению к растущему влиянию западных идей. Литературное выражение эта реакция получила в старой столице, в Москве.

*

# *

Уже в 1807 г. граф Ростопчин, знаменитый генерал-губернатор Москвы, выразил растущее раздражение широких слоев провинциального дворянства в памфлете «Мысли вслух на красном крыльце»25. Это дворянство поддерживала часть ста-

Древняя столица была еще полуазиатской, патриархальной, немного фрондировавшей и всегда слегка ревнивой к господству новой европейской столицы, Санкт-Петербурга. При этом Москва была не только более традиционалистской, но и более свободной. Тут равно гордились своим патриотизмом, верностью как престолу и алтарю, так и либеральным идеям. Москва была одновременно центром старообрядцев и мартинистов, здесь селились выйдя в отставку высшие чины прошлых царствований — живые хранители преданий и воспоминаний о «старом добром времени». Тут находился первый и лучший университет страны22. В ту эпоху Москва поражала пестротой, напоминала Вавилонскую башню, ибо здесь сильнее, чем в Санкт-Петербурге, сталкивались разношерстные элементы Империи. Вот какой она явилась взгляду любознательного наблюдателя — одного из самых культурных и проницательных умов того времени, Батюшкова21: «Странное смешение древнего и новейшего зодчества, нищеты и богатства, нравов европейских с нравами и обычаями восточными! Дивное, непостижимое слияние суетности, тщеславия и истинной славы и великолепия, невежества и просвещения, людскости и варварства. Не удивляйся, мой друг: Москва есть вывеска или живая картина нашего отечества (...) Петр Великий много сделал и ничего не кончил (...) Вот большая карета, которую насилу тянет четверня: в ней чудотворный образ, перед ним монах с большою свечой. Вот старинная Москва и остаток древнего обряда прародителей! Посторонись! Это ландо нас задавит: в нем сидят щеголь и красавица; лошади, лакей, куче-ра — всё в последнем вкусе. Вот и новая Москва, новейшие обычаи! (...) Отчего же они все хотят прослыть иностранцами, картавят и кривляются. Отчего?.. Я на это буду отвечать после»24. Сам Батюшков так и не дал ответа на этот вопрос. Но разве он так уж нужен? Разве не ясно, что этих элегантных молодых людей к подражанию, даже к обезьянничанью чужеземцев толкало презрение к своему прошлому, к собственной стране, к своему языку? Не настало ли время сказать им об этом, дабы вразумить их, уличить зло, пока еще не поздно?

рой знати, сбитой с толку и встревоженной всеми новшествами — новыми модами, новыми идеями, повсеместно провозглашаемыми реформами. Древняя святая Русь в опасности! Но честь основания целостного шовинистического, ненавистнического по отношению к иностранцам и хвастливого национализма принадлежала не Ростопчину2', а Глинке с его журналом «Русский вестник»". Получив превосходное французское образование в военной школе в Гатчине28, Сергей Николаевич Глинка как офицер ополчения принимал участие в кампаниях императорской армии в Европе. Именно в армии, под влиянием близости, что возникла в походах и боях между офицером и простыми солдатами, он почувствовал, как в нем возгорается абсолютная любовь к отечеству и народу. «В то время, — пишет он в своих «Записках»29, — отечество для меня было новою мечтой, и воображение мое горело, как чувство юноши, согреться первым пламенем любви (... ) Что влекло меня на родину, где у меня не было ничего, кроме сердечных воспоминаний? В душе родилась новая мысль, и не у меня одного. Всех и каждого вызывала она к защите отечества и к обороне гробов праотеческих™. В необычайный год среди русского народа ознакомился я с душою наших воинов. Что же почувствовал я, видя порыв души богатырей русских? Они подарили меня сокровищем обновления мысли. Мне стыдно стало, что доселе, кружась в каком-то неведомом мире, не знал я ни духа, ни коренного образа мыслей русского народа. В шуме большого света на балах и вечерах этого не было. Но время могучею силой вывело дух русский перед лицом нашего отечества и перед лицом Европы. Он повел меня (... ) к новой жизни»'1. С такими умонастроениями примерно в 1808 г. Глинка прибыл в Москву. «На каждой улице, на каждом перекрестке представлялся мне новый мир, вызываемый воображением из прошедшего. Словом, Москва явилась мне в своем подлинном виде, то есть заветною, живою летописью земли русской. Я спешил ознакомиться с каждым ее памятником, и каждый день был для меня новым открытием, новым приобретением. В этом расположении духа задумал я издавать «Русский вестник»»32. Абсолютная искренность Глинки не вызывает ни малейших сомнений: любовь к отечеству действительно преобразила всю его душу (правда, в меньшей степени, чем он сам думал), дав ему и но-вую цель и новое жизненное призвание". Захватившее его сердце национальное чувство побуждало его равно любить настоящее и прошлое России, и одной из главных его целей стало пробуждение у читателей образов того прошлого, которое он заранее стал считать славным. «В сих листах, — объявлял он в уведомлении о выходе своего журнала, — найдут многие статьи о древних временах России. Беседа с праотцами, беседа с героями и друзьями отечества питает душу и, сближая прошедшее с настоящим, умножает бытие наше. Настоящее объясняется прошедшим, будущее настоящим (...) Пример добродетелей и нравов праотеческих заключается в древних преданиях; в них означено то особое воспитание,

14

о котором говорят известнейшие наши писатели» .

Настоящее объясняется прошедшим, писал Глинка. И если взять его настоящее, то оно объяснялось именно его прошлым: пылкий патриотизм, любовь к древности, прославление предков — все это было получено из доброго источника, поглощалось им в огромных дозах в юности, в ту эпоху, когда французские учителя преподавали ему историю греков и римлян, вдолбив ему в голову, наряду со «священной любовью к отечеству», любовь ко всяческим «республиканским добродетелям», любовь к простой, добродетельной и чистой жизни предков. Он восславлял далекое прошлое России, «это счастливое время, когда наши предки, живя в страхе перед Господом и сохраняя еще простоту нравов, все свои моральные представления черпали у праотцов и в священных книгах и не предавались спорам о бесконечном прогрессе познания и человеческого разума, а просто стремились выполнить свой долг людей, граждан и христиан»35. Впрочем, не один Глинка не имел представления о прославляемом им прошлом; он должен был заполнять лакуны своим воображением и представлял себе прошлое не иначе как в известных ему цветах и формах идеализированной псевдоантичности XVIII в. Факты, историческая реальность интересовали его в самой малой мере. «Уже в эпоху Рюрика и первых варяжских князей, — пишет он, — ни одна европейская страна своими моральными и политическими устоями не возвышалась над Россией, и, несмотря на бедственные последствия татарского ига, древняя Русь до правления и реформ Алексея I и Петра Великого наверняка ни в чем не уступала Западу — ни политическими институтами, ни законодательством, ни чистотой нравов, ни укладом семейным; вообще она имела все, что требуется для счастья народа. Добродетели Марка Аврелия были доб-родетелями князей наших... Философский дух был широко распространен... и предки наши не уступали Сократу... Идеи Морозова о человеческой природе сродни идеям Локка и Кон- дийака... Зотов уже пользовался современными педагогическими методами раньше Песталлоци и Кондийака». Между прочим, «Александр I, учреждая повсюду школы, всего лишь подражал своему далекому предшественнику Ярославу, который с 1131 года мог служить ему в том примером и сделал Россию самой просвещенной страной своего времени... Как можно сомневаться, впрочем, в просвещенности наших отцов, когда их народная поэзия сравнима лишь с балладами Оссиана и даже с балладами французскими?»".

Довольно забавно выглядит этот апостол возврата к нацио-нальному прошлому, который был настолько ослеплен клас-сическими реминисценциями, что даже в страшной фигуре грубого покорителя Сибири, Ермака, разглядел лишь новое издание Сципиона Африканского! Однако успех «Русского вестника» объяснялся не этими классическими образами — симпатию его читателей вызывали совсем не они, по простое напоминание о необходимости вернуться в прошлое, отбросить бесполезные новшества, прекратить подражание чужеземцам. И если в письме, опубликованном во второй части

2 - 9277 «Вестника», наивный читатель выражает издателю призна-тельность и радость от того, что «он нашел в разных отделах журнала опровержение мнения, исповедуемого Вольтером и чужестранцами, считавшими предков наших погруженными в темноту, невежество и варварство, мнения возмутительного, которое меня всегда огорчало, ибо множество фактов нашей истории доказывают, что наши прежние правители были не только просвещенными и либеральными, но и гораздо более цивилизованными, нежели большинство европейских прави- телей»3', — то генерал Аракчеев, знаменитый фаворит Павла I, понимал значение начатого Глинкой движения иначе. В письме к последнему он писал: «Что до меня, то я, не богатый и не знатный, был воспитан в совершенно русском духе; в Часослове я не рассматривал цветные картинки, а учился по нему читать; позже, полюбив читать Псалтырь на радость моим бедным родителям, я отправился в Петербург на службу к императору и доверился покровительству иконы Казанской Божьей Матери, получив от родителей наставление никогда ничего не делать вопреки самому себе, которому я всегда следовал и которое я еще...»38. Он мог бы еще добавить, что ему не приходилось жалеть о полученном образовании. Генерал был прав: националистическое движение, начавшись с ксенофобии, должно было завершиться реакцией, борьбой с западной цивилизацией, возвратом к Псалтыри и Часослову.

Национальная реакция, на глазах превращающаяся в реакционный национализм, в лице Карамзина нашла себе глашатая совсем иного размаха. Глинка со своими детскими восторгами, наивным воображением, невежеством в области истории был смешон59. Карамзина почитали и слушали. Между тем он лишь перенял основные идеи Глинки: необходимость Обосновать национальное чувство с помощью истории, дать злите нации возможность и право гордиться российским прошлым. Именно этой цели он посвятил всю оставшуюся жизнь, работая над «Историей государства российского»4".

Согласно новой концепции Карамзина традиционное противостояние России и Запада предстает в новом свете: | России мы находим крепкий порядок, абсолютную монархию, христианскую веру; Европа представляет собой беспорядок и революцию, неустойчивость, безверие, безбожие. Забвение основополагающих принципов порядка и стабильности и древних добродетелей — верности Богу и Государю, разлагающее влияние новых идей, философии Просвещения, всех бессмысленных речей о естественном праве, свободе и равенстве погрузило Европу в распри и хаос. К счастью, Россия доныне была охранена от этого несчастья; слава Богу, русский народ сохранил древние добродетели верности, послушания, смирения. Но опасность велика, враг близок. Восторги по поводу западных идей, презрение к самим себе, отвращение к собственному прошлому были привнесены в Россию неразумными действиями Петра Великого; они начали угрожать самому существованию Империи. Подражающие Западу и лишенные национального чувства российские граждане стали гражданами мира — они равнодушны к зову отечества в годину опасности. Смогут ли они защитить его в будущей войне? История России, величие которой неведомо самим русским, которой они пренебрегают, хотя должны были бы ею гордиться41, — разве она не показывает, что лишь верность своим владыкам, своим князьям и царям, спасала страну в тяжелейших бедствиях? Разве она не показывает, что лишь неограниченная власть князей могла сохранить единство страны и самое ее существование, победить врагов и славными деяниями привести страну к блеску ее могущества? История России есть история ее династий, история самого монархического начала; каждое покушение на абсолютную власть ведет здесь к беде.

20_

Александр Койре

Действительно, менее века прошло со времени прихода варяжских князей, которым мягкий и спокойный, мирный и добрый русский народ актом высшей мудрости вручил право властвовать над собою, и Русь уже стала обширным государством, достигнув почти нынешних размеров. Но стоило этой власти разделиться в себе, как пришли братоубийственная война, беспорядок, бедность и, наконец, чужеземное иго; Русь вновь обрела единство и утраченное могущество лишь шаг за шагом — под скипетром московских князей; цари возобновили усилия Рюрика и Мономаха, и русские войска вновь победоносно пошли на Север и на Юг, к западному морю и в Сибирь. Нужны ли еще примеры? История ими полнится! Разве не верность монархическому началу, началу абсолютной власти вновь спасла Россию в Смутное время? Разве народ русский не утвердил это начато вновь тем же актом мудрости, призвав на престол славных предков нынешней императорской династии? А потому не следует с неразумной поспешностью касаться самых основ, о силе и славе которых свидетельствует многовековая традиция. Следует избегать крайностей, но никак нельзя заносить руку на абсолютную власть, на общественную иерархию, на права и привилегии дворянства, на крепостное право — нет нужды подражать людям Запада!

Уже не Карамзин былых дней, не сентиментальный автор «Бедной Лизы», не путешественник с чувствительным сердцем, не апостол цивилизации и просвещения обращается к императору в 1811 г. в «Записке о древней и новой Рос- сии»42 — труде, который, хотя и не был опубликован, скоро стал настольной книгой реакционной партии. И все же Карамзин оставался прежним: он хорошо разглядел, куда клонится общественное мнение, и предоставил свой литературный талант в его распоряжение, хотя сам восхищался Петром Великим: «Самодержавие основало и воскресило Россию; с переменою государственного устава ее она гибла и должна погибнуть, составленная из частей столь многих и разных, из коих всякая имеет свои особенные гражданские пользы.

Что, кроме единовластия неограниченного, может в сей махине производить единство действия? (... ) должно согласиться, что мы, с приобретением добродетелей человеческих, утратили гражданские. Имя русского имеет ли теперь для нас ту силу неисповедимую, какую оно имело прежде? И весьма естественно: деды наши, уже в царствование Михаила и сына его присваивая себе многие выгоды иноземных обычаев, все еще оставались в тех мыслях, что правоверный россиянин есть совершеннейший гражданин в мире, а Святая Русь — первое государство. Пусть назовут то заблуждением; но как оно благоприятствовало любви к отечеству и нравственной силе оного! Теперь же, более ста лет находясь в школе иноземцев, без дерзости можем ли похвалиться своим гражданским достоинством? Некогда называли мы всех иных европейцев неверными, теперь называем братьями; спрашиваю: кому бы легче было покорить Россию — неверным или братьям ? Т. е. кому бы она, по вероятности, долженствовала более противиться? (... ) Мы стали гражданами мира, но перестали быть, в некоторых случаях, гражданами России. Виною Петр (... ) Со времен Петровых высшие степени отделились от нижних, и русский земледелец, мещанин, купец увидел немцев в русских дворянах, ко вреду братского, народного единодушия государственных состояний». «Честью и достоинством россиян сделалось подражание (...) Чем более мы успевали в людскости, в обходительности, тем более слабели связи родственные: имея множество приятелей, чувствуем менее нужды в друзьях и жертвуем свету союзом единокровия (...) Но мы, россияне, имея перед глазами свою историю, подтвердим ли мнение несведущих иноземцев и скажем ли, что Петр есть творец нашего величия государственного? Забудем ли князей московских: Иоанна I, Иоанна III, которые, можно сказать, из ничего воздвигли державу сильную и — что не менее важно — учредили твердое в ней правление единовластное?.. И, славя славное в сем монархе (Петре), оставим ли без замечания вредную сторону его блестящего царствования? (... ) Сия страсть к новым для нас обычаям преступила в нем границы благоразумия (...) Искореняя древние навыки, представляя их смешными, хваля и вознося иностранные, государь России унижал россиян в собственном их сердце (...) Русская одежда, пища, борода43 не мешали заведению школ. Два государства могут стоять на одной степени гражданского просвещения, имея нравы различные». Приведя долгий список деяний московских царей, отметив храбрость их войска, тонкость их дипломатии, восславив братское единство самых богатых и знатных бояр с ничтожнейшими из рабов, Карамзин обращается к императору с едкой критикой его правительства, за которой следует предупреждение на будущее... «Вместо того, чтобы немедленно обращаться к порядку вещей Екатеринина царствования, утвержденному опытом 34-х лет и, так сказать, оправданному беспорядками Павлова времени; вместо того, чтобы отменить единственно излишнее, прибавить нужное, одним словом исправлять по основательному рассмотрению, советники Александровы захотели новостей в главных способах монаршего действия, оставив без внимания правило мудрых, что всякая новость в государственном порядке есть зло, к коему надобно прибегать только в необходимости; ибо одно время дает надлежащую твердость уставам (...) к древним государственным зданиям прикасаться опасно. Россия же существует около 1000 лет и не в образе дикой Орды, но в виде государства великого, а нам все твердят о новых образованиях, о новых уставах, как будто бы мы недавно вышли из темных лесов американских!..» «Государь, — пишет он в заключение, — история не упрекнет тебя злом, которое прежде тебя существовало (... ) но ты будешь ответствовать Богу, совести и потомству за всякое вредное следствие твоих собственных уставов (... ) Самодержавие есть палладиум России; целость его необходима для ее счастья; из сего не следует, чтобы государь, единственный источник власти, имел причины унижать дворянство, столь же древнее, как и Россия (...) дворяне, рассеянные по всему государству, содействуют монарху в хранении тишины и благоуст- ройства: отняв у них сию власть блюстительную (над рабами), он, как Атлас, возьмет себе Россию на рамена — удержит ли?.. Падение страшно»44.

Какими бы достоинствами ни обладала «Записка...» Карамзина, какую бы роль она ни сыграла, какое бы влияние ни ока-

45

зала на имперское правительство , она представляет немалый интерес для историка46. Она имеет значение и свидетельства, и симптома; по ней мы видим, сколь глубокие изменения произошли во мнениях части — причем немаловажной — общества того времени, сколь быстро патриотическое течение пре-

47

вратилось в националистический консерватизм .

Не таково было, однако, умонастроение нового поколения, той блестяще образованной молодежи, которая росла в атмосфере либеральных идей начала царствования Александра I, созданной, в частности, и первыми сочинениями самого Карамзина. Разумеется, это поколение не страдало недостатком патриотизма; чтобы понять его истоки, достаточно вспомнить о великих годах — 1811, 1812, 1813, 1815, о трагических событиях, театром которых была Россия, в которых столь славное участие приняла ее армия, о войне, «нашествии двунадесяти языков», Бородинском сражении, пожаре Москвы48, о достигнутой в конце концов победе. Эта молодежь была не менее патриотичной, чем Карамзин, но на иной манер, да и в ином смысле.

Путешествия и учеба за границей41', военные кампании в Германии» и во Франции произвели на молодых дворян императорской армии, т. е. на цвет образованной русской молодежи, столь глубокое впечатление, внушили им так много новых идей, предоставили им столько возможностей для сравнения России и Запада, что они уже не могли удовлетвориться консервативным традиционализмом старшего поколения. Молодежь вдохновлялась двумя чувствами: с одной стороны, она гордилась могуществом и воинской славой победоносной России51, сломавшей планы «узурпатора» и «корсиканского чудовища», «принесшей народам Западной Европы блага мира и порядка», «мирное и счастливое существование под властью законных владык». Разве Россия не победила лучшие войска и лучших полководцев Европы? Разве армия ее не вошла с триумфом в столицу Запада, в Париж? Разве ей не льстили, не расхваливали и не чествовали ее повсюду?52 И все же зрелище прекрасной, богатой и древней53 западной цивилизации невольно вызывало совершенно отчетливое и унизительное чувство собственной неполноценности. Что они представляют собой? Они варвары, они умеют биться, но лишены истинной цивилизации, традиции, истории, благородства — словом, они выскочки, parvenus*. Стоит учесть, что это двойственное чувство — гордости и унижения — испытывало поколение, созревшее в последнее десятилетие царствования Александра I; оно вынесло его с Запада, и именно это чувство во многом объясняет активность этого поколения, интенсивную и путаную одновременно.

Умственный горизонт этих молодых людей был куда более широким, чем у их предшественников: к уже традиционному влиянию французского языка и французской литературы, философии XVIII столетия — либеральному «вольтерьянству» дедов, которое оспаривалось, но невольно укреплялось личным влиянием обосновавшихся в России эмигрантов — добавились воздействие английской литературы (известно, что в 1820-х гг. Россия пережила период англомании55), а также все возрастающее влияние немецкой литературы и фило- софии56. Легко понять ту жадность, с какой молодежь на-брасывалась на всю шедшую с Запада литературу. Разве эта литература не была порождением той цивилизации, которой следовало овладеть любой ценой, чтобы, как писал некогда Карамзин, «избавиться от имени варваров»? Возникали новые интересы: помимо политических и социальных про- блем57, умами завладевала политическая экономия58. Конечно, все эти интересы не были глубокими и постоянными. Но был окончательно и бесповоротно достигнут важный результат: под влиянием гигантского труда но переводу, адап- тации, воспроизведению преобразился и обогатился литературный язык, ставший тем тонким и гармоничным орудием, которое способно было передавать тончайшие оттенки чувств5', что привело к расцвету русской поэзии и прозы. Одновременно родился интерес к истории. Карамзину уже не

60

надо было доказывать значение исторических трудов ; его главное творение «История государства российского» (первые тома вышли в 1816 г.) стало огромным литературным событием эпохи61. Величественная эпопея, открытая глазам читателей возвышенной прозой историка, наконец-то позволила им обнаружить то славное и долгое прошлое, в котором они нашли основание для национальной гордости.

И все же признательное историку, глубоко тронутое

62

и восхищенное его трудом , молодое поколение ничуть не разделяло того политического учения, которое их учитель хотел вывести из написанной им истории, — это поколение росло в иной атмосфере. Крайности и ужасы французской революции, вызвавшие спасительный страх старшего поколения, уже не пугали молодых — все это принадлежало к прошлому. В настоящем их страшила жестокая реакция Священного Союза, которую он пытался навязать Европе — той самой Европе, которую они так хорошо знали, которую изъездили от края до края, в освободительной борьбе которой за национальное возрождение они участвовали во время войны против Наполеона. Конечно, они оставались лояльными и верноподданными; они восхищались деяниями создавших Россию князей. Но все это было историей, причем давней историей. Прекрасное прошлое не заслоняло от них несовершенств настоящего. Рюрик, святой Владимир, киевские князья, московские цари — они-то были великими. Но как быть с нашим временем? Был ли великим Павел? И Екатерина? Принцип абсолютной монархической власти, добродетели послушания и верности были хороши в свое время. Но Наполеона сокрушили, а Россию спасли не указы импе- ратора, не пассивное послушание народа, но мощное народ-

~ 63

ное движение, патриотический порыв всей страны .

Новому времени нужны новые формы. Они чувствовали се-бя взрослыми, зрелыми; они жаждали большей свободы, хотели реформ. И разве они их не заслужили? Разве сам император не заявлял о необходимости и неизбежности глубоких перемен в политической структуре России? Не он ли дал конституцию побежденной Франции и даже завоеванной Польше?64 Почему же ее не заслужила Россия? Или она не дала свидетельств — да еще каких! — своей зрелости? Или Россию нужно по-прежнему считать страной рабов и детей, презираемой и осмеиваемой цивилизованными нациями? Нет, величие ее жертв предполагало права, соответствующие обязанностям63.

К тому же сама «История государства российского» давала читателю примеры и поучения совсем иного сорта, нежели то, что выводил из нее сам автор. Разве он не писал в ней о древних республиках Новгорода и Пскова66, процветающих и могущественных, пока они были вольными, а затем побежденных, раздавленных, опустошенных царями-тиранами? О преступлениях и братоубийственной борьбе князей из династии Рюрика, об их несогласиях и войнах, разоривших и ослабивших страну, что обессилило ее накануне татарского нашествия, допустив долговременное иго? Разве Карамзин не говорил о вече, о земском соборе! Почему бы не возобновить эти древние и почтенные институты, почему не обратиться к традициям свободы, образец которых дает сама российская история?

Примерно такик вопросы ставились и обсуждались в среде молодого военного дворянства к концу царствования Александра I. Перед лицом растущей враждебности к новым идеям со стороны власти, становившейся все более реакционной и обскурантистской, проникнутая горячим патрио- тизмом67 и либеральными идеями французской философии элита начала формировать тайные общества по образу и подобию масонских лож и немецкого Tugendbund'a. Неудачный заговор завершился век назад нелепой попыткой революции

14 декабря 1825 г. Эта дата долгое время служила вехой, по-мечавшей конец французского влияния. Следующее поколение, к которому принадлежали славянофилы, было пропитано совсем иным духом: оно росло под все возрастающим влиянием романтической немецкой философии68.

Примечания

1 Мы не можем рассматривать здесь всю историю взаимоотношений между Россией и Западом. См. на эту тему: Веселовский А. И. Западное влияние в новой русской литературе. СПб., 1905; HaumontЁ. La culture francaise en Russie. 2 ed. P., 1913; Huber-Noodl U. L'occidentalisme d'lvan Tourguenev. P., 1922.

1 Хорошо известно, что употребление русского языка запрещалось при дворе и не было широко распространено в высшем обществе по всей империи. Шишков переводил на русский те манифесты, которые на французском представлял на подпись императору. Пушкин писал:

Как уст румяных без улыбки Без грамматической ошибки Я русской речи не люблю.

Министр народного просвещения, автор священной формулы «Самодержавие, Православие, Народность», Уваров с трудом выражал свои мысли по-русски (см.: Барсуков И. П. Жизнь и труды М. П. Погодина. Т. 2. СПб., 1889. С. 147). По сути дела, Шишков часто был прав в своей борьбе против иностранных слов и оборотов в литературном языке; если глава словенофилов и его последователи иной раз, как вышучивал их Карамзин, были големными претолковниками иже отреают все еже есть русское и блещаются блаженне сиянием славяномудрия, то их противники иногда писали фразы вроде следующих: предлагая интересную прогулку в дружеском круге, идем за город развлечь задумчивость; вкусный кофе питает нас аппетитно; облобызавшись с признательностью к подателю благ, предполагаем впоследствии заниматься прохладою (Оршев. Утехи меланхолии. СПб., 1802). См.: Булич К, Очерки по истории российской литературы и просвещения с начала XIX века. Т. 1. СПб., 1902. С. 347 ел.; Haumont Ё. La culture francaise en Russie. Ch. XVII.

28 Агександр Koiipe

3 См.: HaumontЁ. La culture francaise en Russie. Ch. XII, XTII.

См. нашу статью «Lajeunesse d'lvan Kireevski» (Le monde slave. 1928).

Недавние дискуссии вокруг «Востока и Запада» хорошо высветили сходную ситуацию. Решения этой проблемы, вроде того, что предложил П. Валери (см.: Variete. P. 34 et suiv.), мало отличаются от тех, что выдвигал Иван Киреевский.

11 Согласно исторической схеме старообрядцев этим этапом была эпоха до Петра Великого. Этого мнения держался и Аксаков. Для Магницкого таким временем было настоящее.

' К этой позиции сводятся взгляды Погодина, перенятые и развитые впоследствии Данилевским в книге «Россия и Европа» (М., 1884).

Таков подход Киреевского, Хомякова, Одоевского.

Эти вопросы ставили Чаадаев и Надеждин — именно такими были и данные ими ответы.

Блестящие и великолепные вельможи екатерининского двора еще оставались в высшей степени русскими по духу, а наружный слой фран-цузского воспитания был чрезвычайно тонким.

Знаменитый писатель был поверхностным и посредственным мыслителем, зато обладал одним бесценным для историка качеством, которое способствовало высокой оценке его трудов: он был необычайно чуток и лучше всех знал, ощущал, даже предчувствовал изменения в общественном мнении. Можно сказать, что у него никогда не было собственных идей, но он обладал редким даром — формулировать, резюмировать, придавать окончательную форму колебаниям идей вокруг него.

Наталья, боярская дочь// Карамзин Н. М. Полное собрание сочинений. Т. 6. 4-е изд. СПб., 1835. С. 86.

В эпоху Павла I запрещалась любая поездка за границу; молодые люди, учившиеся в немецких университетах — даже выходцы из балтийских провинций, — были отозваны домой, действовал запрет на ввоз книг. Одной из первых мер Александра I стала отмена этих драконовских указов.

Карамзин Н. М. О любви к отечеству и народной гордости // Там же. Т. 7. 1834. С. 116.

Там же. С. 120.

См.: Карамзин Н. М. О случаях и характерах в Российской истории, которые могут быть предметом художеств // Там же. С. 222.

Здесь мы уже сталкиваемся с одной из главных идей Карамзина- историка: история есть патриотическое творение, замысленное и осуществленное ad majorem Patriae gloriam. Вторая его ведущая идея заключалась в том, что, обнаруживая величие прошлого, история показывает опасность реформ, затрагивающих государственные основы.

Любопытно, что деяния и личность Петра Великого всегда оставались краеугольным камнем и знаменем русского либерализма. Что еще интереснее, они и доныне не утратили своей значимости для либерализма.

У русского слова образование нет точного эквивалента во французском. Оно пришло как перевод немецкого Bildung, означающего одновременно воспитание, формирование и цивилизацию.

Карамзин Н. М. О новом образовании народного просвещения в России // Там же. Т. 8. С. 221-222.

Университет в Дерпте был основан в 1802, в Харькове — в 1802, в Казани — в 1804 г. Санкт-Петербург получил университет много позже, в 1819 г., но с 1806 г. здесь существовало высшее учебное заведение, Педагогический институт, напоминающий французскую Ecole normale superieure.

Московский университет был основан в 1756 г. Так что он существовал уже более полувека. Это немаловажно, поскольку он оставался центром науки и просвещения — по крайней мере, на фоне окружающего его варварства —- несмотря на посредственность преподававших в нем профессоров. Возникла некая университетская традиция, каковой не существовало в новой столице. Москва любила свой университет, и он был составной частью московской жизни. В сущности, Москва была более культурным городом, чем Санкт-Петербург.

25 Батюшков К. Н. Прогулка по Москве // Русский архив. 1869. Стлб. 1191 ел.

30

АлександрКойре

24 Об этой Москве см. в «Горе от ума» Грибоедова и «Грибоедовской Москве» Гершензона (М., 1908).

23 Мысли вслух на красном крыльце. М., 1807.

Глинка честно отдавал первенство Ростопчину: «Но справедли-вость требует сказать, что граф первый, еще в 1807 году, своими "Мыслями вслух на красном крыльце", вступил так сказать в родственное сношение с мыслями всех людей русских. Его листок облетел и чертоги, и хижины, и как будто был передовою вестью великого 1812 года» (см.: Записки Сергея Николаевича Глинки. СПб., 1895. С. 222—223). На наш взгляд, это была невольная ошибка Глинки. Книга Ростопчина никого не тронула — даже его собственную душу. Написанная совершенно не-возможным языком в подражание народному говору, она была столь же лживой, как и сам Ростопчин. Его патриотизм и ксенофобия были совершенно неискренними — позой, принятой опытным комедиантом.

Националистический и враждебный ко всему иностранному патриотизм мелкопоместного дворянства во многом опирался на вполне естественные зависть и неприязнь к блестящему светскому обществу, к двору и окружению императора, где не так уж часто встречалось русское имя (известна шутка, приписываемая генералу Ермолову, который попросил императора «произвести его в немцы»). Сказывались также боязнь реформ и, в первую очередь, страх перед возможным освобождением крепостных. Отсюда проистекает ненависть к Сперанскому, одним из рупоров которой впоследствии стал Карамзин. См.: Корф М. А. Жизнь графа Сперанского. Т. 1.СП6., 1861. С. 116 ел.

В этом образцовом учебном заведении преподавание велось по- французски — все преподаватели, включая и тех, кто учил русской истории, были французами. Выпущенный из него офицер был совершенно «офранцужен» и горько сетовал на то, что не родился во Франции. Это воспитание, вероятно, во многом определило дальнейшую литературную Деятельность Глинки.

Записки Сергея Николаевича Глинки. С. 195.

Там же. С. 211.

Там же. С. 216-217.

32 Там же. С. 219-220.

" Впрочем, они тоже не были столь новыми, как ему это казалось. «Ветхий человек» в нем ничуть не умер.

14 Русский вестник. 1808. № 1. С. 5, 7. Без сомнения, Глинка имел в виду Карамзина.

Русский вестник. № 3. С. 17. Кстати, стоит заметить, что наш автор совсем не забыл и формулы, вызывавшие у него юношеский восторг, — человека и гражданина!

Там же. С. 41 ел.

Там же. № 2. С. 343.

38 Письмо генерала Аракчеева к Глинке // Русский вестник. № 2. С. 245.

" Напомним, какую веселую и злую сатиру написал на него Воейков в «Доме Сумасшедших» (воспроизв. в: Русский архив. 1866. Стлб. 763):

Нумер третий: на лежанке Истый Глинка возеедит Перед ним дух русский в склянке Не откупорен стоит, Книга кормчая отверста И уста отворены, Сложены десной два перста, Очи вверх устремлены. О Расин! Откуда слава? Я тебя дружок поймал. Из Российского Стоглава Ты Гофолию украл. Чувств возвышенных слиянье, Выраженья красота В Андромахе — подражанье Погребению кота.

41 «Записка о древней и новой России» была частично опубликована в 1836 г. в журнале «Современник», а целиком в 1861 г. в Берлине; в России ее полностью опубликовал А. Н. Пыпин (см.: Русский архив. 1870. Стлб. 2225 ел.). 18 марта 1811 т. по просьбе великой княгини Екатерины Павловны Карамзин вручает «Записку...» императору Александру I. Пространные выдержки из нее приводились в книге Н. И. Тургенева {TourguenevN. La Russie et les Russes. Vol. 3. P., 1847. Pp. 347 et suiv).

Любопытно, что ношение бороды, запрещенное Петром Великим, на какое-то время стало у славянофилов символом «возврата к народу», «к глубинным истокам народной жизни», и было вновь запрещено в 1846 г. указом Николая I как «несовместимое с дворянским достоинством». Мы еще вернемся к этой забавной истории, к небольшой войне за ношение бороды.

См.: Карамзин Н. М. Записка о древней и новой России. Берлин, 1861. С. 31 ел.

Влияние, судя по всему, достаточно большое. По мнению Корфа, «Записка...» сыграла решающую роль в падении Сперанского (см.: Корф М. А. Жизнь графа Сперанского. Т. 1. С. 132 ел.).

* «Записка...» Карамзина была опубликована не сразу. Однако не вызывает сомнения, что она была хорошо известна с момента ее сочинения: именно содержащиеся в ней идеи, мнения, аргументы обнаруживаются и монотонно воспроизводятся на протяжении всего XIX столетия. Карамзин настолько успешно резюмировал консервативную идеологию, что практически исчерпал ее.

Детальный анализ этого процесса можно найти в известной работе А. Н. Пыпина «Общественное движение при Александре I» (СПб., 1885); есть ее перевод на немецкий язык (Pypin A. Die Russische Gesellschaft im Zeitalter Alexander I. Berlin, 1906). См. также «Очерки по истории русской литературы... » К. Булича.

Вот характерный отрывок из письма Батюшкова: «Москвы нет! Потери невозвратные! Гибель друзей, святыня, мирное убежище наук, все осквернено шайкою варваров! Вот плоды просвещения или, лучше сказать, остроумнейшего народа, который гордился именами Генриха и Фенелона. Сколько зла! Когда будет ему конец? На чем основать надежды? Чем наслаждаться?» (Русский архив. 1866. Стлб. 223).

В записке Николаю I об образовании молодежи Пушкин подчеркивает важность этого пребывания за границей; мнение поэта разделял и Чаадаев.

Приведем любопытный отрывок из письма Батюшкова к сестре (март 1814 г.): «Знаешь ли ты новую страсть? — Немецкий язык. Я ныне, живучи в Германии, выучился говорить по-немецки и читаю все немецкие книги. Не удивляйся тому: Веймар есть отчизна Гете, сочинителя Верте- ра, славного Шиллера и Виланда» (Русский архив. 1867. Стлб. 1456).

Молодежь начала XIX в. обожала своего императора, ненавидела Наполеона и вообще была довольно наивной и благомыслящей. Прекрасный портрет ее дал Толстой в «Войне и мире». Наполеон, которого после Тильзита щадила цензура, вновь стал «чудовищем» и «узурпатором».

Письмо Батюшкова к сестре: «Но поверите ли, мы, которые участ-вовали во всех важных происшествиях, мы едва ли до сих пор верим, что Наполеон исчез, что Париж наш, что Лудовик на троне и что сумасшедшие соотечественники Монтескье, Расина, Фенелона, Робеспьера, Ку- тона, Дантона и Наполеона поют по улицам "Vive Henry quatre, vive le Roy vaillant!" Такие чуцеса превосходят всякое понятие. И в какое короткое время, и с какими странными подробностями, с каким кровопролитием, с какою легкостию и легкомыслием! Чудны дела Твоя, Господи!» (Русский архив. 1867. Стлб. 1467; или: Соч. 1857. С. 284). См. также: Haumont Ё. La culture francaise en Russie. Ch. XXI, XXII.

Письмо Батюшкова к Гнедичу: «Нет, невозможно читать русской истории хладнокровно, т. е. с рассуждением. Я сто раз принимался, все напрасно. Она делается интересною только со времен Петра Великого. Подивись, подивимся мелким людям, которые роются в этой пыли. Читай римскую, читай греческую историю, и сердце чувствует, и разум на-ходит пищу. Читай историю средних веков: читай басни, ложь, невежество наших праотцов, читай набеги половцев, татар, литвы и проч., и если книга не выпадет из рук твоих, то я скажу: или ты великий, или мелкий человек. Нет середины. Великий, что видишь, чувствуешь то, чего я не вижу, мелкий, ибо занимаешься пустяками».

См.: Русская старина. 1871. Т. 3. С. 227. Четверть века спустя маркиз де Кюстин еще мог написать: «Русские охотно отдадут все, что имеют, за несколько веков истории» (Custine A La Russie en 1839. Vol. 2. P., 1843. P. 32).

Евгений Онегин был «как денди лондонский одет». См.: Haumont E. La culture franchise en Russie. Ch. IX.

Немецкому влиянию способствовали, с одной стороны, галлофобия конца XVIII в., а с другой стороны, рост числа немецких ученых в российских университетах.

Проблема естественного права живо занимала многие умы. В 1818 г. вышел курс естественного права Куницына. Правда, тираж был сразу же конфискован.

3 — 9277 61 В «Евгении Онегине» читаем:

Бранил Гомера, Феокрита; Зато читал Адама Смита, И был глубокий эконом, То есть умел судить о том, Как государство богатеет, И чем живет, и почему Не нужно золота ему, Когда простой продукт имеет

Научный и философский язык еще долгое время находился в жал-ком состоянии — именно этим, по нашему мнению, объясняется почти полное отсутствие в ту эпоху влияния немецкой философии, что означало одновременно и отсутствие в России философской мысли.

м См. выше: С. 11-12, 18-19.

Все издание (3000 экземпляров) было распродано в три недели — неслыханное дотоле событие в истории российской книготорговли.

Батюшков писал Карамзину:

И я так плакал в восхищеньи Когда скрижаль твою читал И гений твой благословлял В глубоком сладком умиленьи.

Когда позже Полевой в шутку представил народное движение 1812 г. как результат одного лишь покорного послушания приказам свыше, шутка показалась неуместной и ее автор снискал порицание, хотя он выражал лишь то, что целиком и полностью отвечало официальной доктрине правительства Николая I касательно отношений между народом и властями. Стоит заметить, правда, что его статья была редким по своей наглости зубоскальством. См.: Козмин Н. К. Н. А. Полевой. СПб., 1903. С. 343 ел.

Речь императора Александра в Варшаве произвела сильнейшее впечатление, поскольку в ней было заявлено об ожидавшихся либе-ральных реформах. В частности, император сказал: «Образование, существовавшее в вашем крае, дозволяло мне ввести немедленно то, что я вам даровал, руководствуясь правилами законно-свободных учрежде- ний, бывших предметом моих помышлений и которых спасительное влияние надеюсь я, при помощи Божией, распространить и на все страны, Провидением попечению моему вверенные. Таким образом, вы мне подали средства явить моему отечеству то, что я уже с давних лет ему приуготовляю и чем оно воспользуется, когда начала столь важного дела достигнут надлежащей зрелости. Вы призваны дать великий пример Европе, устремляющей на вас свои взоры. Докажите своим современникам, что законно-свободные постановления, коих священные начала смешивают с разрушительным учением, угрожавшим в наше время бедственным падением общественному устройству, не суть мечта опасная; но что, напротив, таковые постановления, когда приводятся в исполнение по правоте сердца и направляются с чистым намерением к достижению полезной и спасительной для человечества цели, то совершенно согласуются с порядком и общим содействием утверждают истинное благосостояние народов. Вам предлежит ныне явить на опыте сию великую и спасительную истину» (цит. по: Пятковскии А. П. Из истории нашего литературного и общественного развития: В 2 ч. Ч. 1. СПб., 1888. С. 145-146).

На торжественном заседании Педагогического института в Санкт- Петербурге 22 февраля 1818 г. Уваров заявил: «По примеру Европы мы начинаем помышлять о свободных понятиях. Политическая свобода (...) есть самый последний и прекраснейший дар Божий; но сей дар приобретается медленно, сохраняется неусыпною твердостью; он сопряжен с большими жертвами, с большими утратами». Казалось, что эти жертвы уже были принесены.

В то же самое время Куницын писал: «Веча, боярские думы, третейский и совестный суд, разбирательство дел при посредничестве присяжных, равных званием подсудимому, были еще в древности существенными принадлежностями образа правления в нашем отечестве. В важных происшествиях государства обыкновенно все сословия принимали участие и действовали единодушно. Отражение нашествия врагов, постановление общих законов, избрание достойного поколения для занятия российского престола обыкновенно составляли предмет совещания и согласного решения всех государственных чиносостояний» (Сын Отечества. 1818. Т. 23). Одоевскому принадлежат слова: «Или же я переношусь умом своим в Новгород, слышу звон вечевого колокола, толкаюсь в толпе и с возмущением слушаю речи князя Хованского... Пятой я попираю цепи и на крики стражи "да здравствует!" с твердостию отвечаю: "я свободный гражданин Новгорода"» (Из бумаг. 8 янв. 1818 г. // Русский архив.

1864. Стлб. 810). См.: Сакулин П. Н. Из истории русского идеализма. Князь В. Ф. Одоевский: Мыслитель. — Писатель. Т. I. М., 1913. С. 90 ел.

Стоит отметить, что у декабристов мы находим первые следы панславизма и славянофильства. Одно из тайных обществ называлось «Общество соединенных славян», а Рылеев был первым, кто воспел «славянских дев».

Французское влияние — влияние идей Сен-Симона, Фурье, Жорж Санд — возобновится лишь к середине 1830-х гг.