СУЩНОСТЬ ЛЮБВИ — ТЕМА ФИЛОСОФСКОГО РАЗМЫШЛЕНИЯ

В этике с понятием любви связаны интимные и глубокие чувства, особый вид сознания, душевного состояния и действий, которые направлены на другого чело-века, общество и т. д. Сложность и важность любви продиктованы тем, что в ней сфокусированы в органическом соединении физиологическое и духовное, индивидуальное и социальное, личное и общечеловече-ское, понятное и необъяснимое, интимное и общепринятое^ ет такого развитого общества и нет такого человека, кто не был с ней знаком хотя бы в малой мере.

Страсть любить, отмечает в книге «Искусство любить» американский социолог Э. Фромм, это самое существенное проявление человеческих положительных, жизнеутверждающих влечений. «Любовь — единственный удовлетворительный ответ на вопрос о проблеме су-ществования человека» '. Однако, продолжает он, большая часть людей не способна развить ее до адекватного уровня возмужания, самопознания и решимости. Любовь вообще — это искусство, требующее опыта и умения концентрироваться, интуиции и понимания, словом, его надо постигать.

\ Для выражения различных аспектов и оттенков любви древние греки, например, использовали различные термины. Словом «эрос» они обозначали чувства, направляемые на предмет с целью полностью вобрать его в себя. Этот термин выражает любовь-страсть, ревность и чувственное влечение и связан с его пафосом, эффектной, чувственной стороной. Эрот выражает царящую в природе полярность и непреодолимую тягу к ее преодолению. Эрот — это и страстная самоотдача, восторженная любовь, смотрящая на свой «предмет» словно бы «снизу вверх», не оставляющая в себе места жалости и сочувствию к самому себе.

Слово «philia» (обычно переводится как «любовь- дружба») обозначает связь индивидов, обусловленную социальным или личным выбором.

Ортега-и-Гассет X. Любовь и мудрость. Рига, 1940. С. 59. (На лаіьішском языке.)

¦ См.: Кон И. Дружба. Этико-психологический очерк. М., 1987. С. 49.

венных чувств. Это чувства, появившиеся без особого усилия, в процессе личного общения, их ценность в том, что они необходимы человеку как чему-то целому, а не как взятому в отдельных его особенностях. «Любовь- дружба» — это влечение к самому предмету любви, выросшее из совместной жизни, взаимной общности взглядов на многие вещи. Основное душевное состояние здесь — «духовный покой», внутренняя близость, взаи-мопонимание, что, однако, не означает холодную расчетливость или слепую импульсивную страсть. Таким образом, «philia» означает духовную, открытую, основанную на внутренней симпатии любовь, выражает соединение подобных (тогда как эрос — борьба и соединение противоположных) принципов.

Слово «storge» означает любовь, которая связана с органическими родовыми связями, нерушимыми, не поддающимися отмене (особенно семейные связи). Это нежная, уверенная, надежная любовь, которая устанавливается между родителями и детьми, мужем и женой, гражданами и отечеством. В такой любви человек находит покой и доверие, чувство уверенности. Этот термин выражает чувства не отдельной личности, а чувство родовой общности, без которого греки не представляли своего существования.

Термин «адарё» у греков означал разумную любовь, возникающую на основе оценки какой-либо особенности любимого, его черт характера и т. п. Ее человек может разумно обосновать, ведь она основана на убеждении, а не на спонтанных чувствах, привычках. Этот аспект любви исторически связан с адекватной оценкой другой личности (оценивать правильно, не переоценивая), что лежит в основе взаимоуважения; в ней чем больше понимания, тем меньше места чувствам.

В середине века христианство трактовало любовь как высший принцип нравственности, наиболее глубоко раскрывающий человеческую сущность. Под любовью по-нималась некая внутренняя сила человека, которая никогда не иссякает, а беспрестанно, без устали распространяется на все действия человека, направляя его к благоденствию.

Христианский мыслитель Аврелий Августин, например, выделял три формы любви — любовь человека к Богу, любовь к ближнему и любовь Бога к человеку.

Первая (amor Dei) выражается как стремление человека к совершенству на пути к Богу и связана с человеком, его природой, дающей возможность думать, решать. Она начинается как желание любить Бога, однако без нужной ясности о предмете любви. Поэтому сначала надо найти истинный предмет любви и путь к нему, что внесет беспокойство в сердце, поставит вопрос. В результате исканий человеку надо достичь правильного направления любви и, конечно, возвышенной любви к Богу (caritas), а не низменной любви к сотворенному миру (cupititas). Истинная — первая, ибо человек любит все во имя Бога, любит самое любовь к Богу; вторая — ложна, ибо направлена на преходящее, тленное. Важно не потерять правильного направления, меры (самый большой грех — самолюбие, выражающееся в высокомерии, заносчивости).

Истинная любовь, говорит Августин, может быть только к Богу, ибо любимо непреходящее, вечное. Любя Бога, не согрешишь («люби и делай то, что хочешь»), именно так можно преодолеть властвующие в этом мире страх, заботы, потери, смерть. Человеку необходимо не только знать, что Бог — высшее благо, но прежде всего любить его. Это означает, по мысли Августина, что вся любовь к людям, вещам в этом мире истинна только тогда, когда она во имя Бога, а не во имя человека. Он высказывается парадоксально: самолюбие

человеку необходимо, но оно принимается с тем условием, что больше себя любишь Бога.

Любовь к ближнему — вторая форма любви, принятая в христианстве. Она возможна потому, что «ближний» — это подобие Бога. Она объединяет естественно и без исключения всех людей в единое целое. Третья форма — любовь Бога к созданию. Бог не только любит, он сам есть любовь, таинство которой заключено в учении о триединстве. В таком аспекте любовь в своей изначальной глубине непостижима и недоступна человеку. Но любовь Бога прорывается наружу как творение и избавление человека от грехов. Бог не только создает вселенную в первом акте своей любви, но и реставрирует мир «падших», восстанавливает в нем истинный порядок.

Арнольд Хейнлинк в своем вышедшем в 1665 г. труде «Любовь» разделяет ее на два подвида — чувственную и действенную любовь.

Чувственная любовь еще не сама нравственность, а награда за нее (можно принимать, можно не принимать ее). Она выражается как телесная и чувственная любовь, то есть страсть и желание (так же душа связана с телом); сама по себе она не плоха и не хороша; и, так же как духовная любовь (amor spiritualis), есть подтверждение того, что наши действия находятся в зависимости от разума и высшего закона нравственности (люди, однако, этого не ценят).

Действенная любовь как целенаправленное, твердое желание к действию выражается в трех формах. Первая — любовь-уважение — формирует нравственность как готовность действовать по велению разума. Вторая — любовь-доброжелательность — не может быть преступной, плохой, ибо является одной из черт Бога. Третья — любовь-стремление, склонность — характеризует деятельность как нравственную наиболее глубоко.

В свою очередь Стендаль в знаменитом трактате «О любви» (1822) указывает на четыре формы любви: любовь-страсть, любовь-желание, физическую любовь и любовь-честолюбие.

Разумеется, можно найти и другие варианты классификации видов любви, но ясно одно — всегда надо иметь в виду многозначность этого феномена.

Существует множество форм и путей выражения любви, но наиболее важен вопрос, во все времена занимавший умы мыслителей, о ее первоисточнике (за-рождении).

В древнем обществе, когда представления о личности (ее ценности, самостоятельности, независимости) находились в зачаточном состоянии и индивид был растворен в коллективе как в едином целом, где его действия и побуждения были подчинены интересам коллектива, соответственно понималась и любовь.

В диалоге Платона «Пир» Аристофан - излагает миф о первобытных людях: «Прежде всего, люди были трех полов, а не двух, как ныне,— мужского и женского, ибо существовал еще третий пол, который соединял в себе признаки этих обоих; сам он исчез, и от него сохранилось только имя, ставшее бранным,— андрогины, и из него видно, что они сочетали в себе вид и наиме-нование обоих полов — мужского и женского»

Подобный миф мы находим и в Ветхом завете: «И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою... И навел Господь Бог на человека крепкий сон; и, когда он уснул, взял одно из ребер его, и закрыл то место плотию. И создал Господь Бог из ребра, взятого у человека, жену, и привел ее к человеку. И сказал человек: вот, это кость от костей моих и плоть от плоти моей; она будет называться женою: ибо взята от мужа. Поэтому оставит человек отца и мать свою, и прилепится к жене своей; и будут они одна плоть» (Быт., 2: 7, 21—24). Таким образом, сам Адам изначально сотворен как «мужчина и женщина», и только потом Ева была извлечена из его тела, частью которого она была до того.

Тема бисексуализма и смены полов имела большое значение во многих древних религиях и ритуалах. У австралийцев, например, ритуал посвящения мальчиков предусматривает «превращение» инициируемого в женщину. У многих африканских народов инициируемого мальчика переодевают в женскую одежду (некоторых инициируемых девушек — в одежду юношей). У иных народов мальчиков обнажают, чтобы подчеркнуть асексуальность инициируемого: прежде чем человек приобретает пол, он должен пройти фазу, в которой он якобы принадлежит обоим полам. Символическая инверсия, переодевание мальчиков девочками и, наоборот, девочек мальчиками, вообще характерна для древних народов всего света.

Эта тема изначального единства человека актуальна и для более поздних эпох, в том числе и для европейского гуманизма, который по-новому выдвинул эту проблему. Ф. Шлегель писал: «Что может быть более отталкивающим, чем преувеличенная женственность, что может быть противнее, чем преувеличенная мужественность,— однако это доминирует в наших законах, в наших мнениях, даже в лучших наших произведениях искусства. Отличия полов ни в коем случае не надо преувеличивать, а наоборот, надо их смягчать с помощью большого противовеса. Только нежная мужественность, только независимая женственность являются истинно настоящими и красивыми. На самом деле мужественность и женственность, как их обычно понимают,— это опасные препятствия» *. В искусстве этот идеал был выражен в образе Христа, который изображен уже не «мужчиной», но «человеком», в котором черты человечности (например, нежность) можно назвать «женственными». Секуляризация этих особенностей, как указывал К. Г. Юнг,— это искусство Леонардо да Винчи: его Иоанн Креститель и Джоконда, по существу, один и тот же образ; не образ того или другого пола, а личность свободного человека, полная ясности и покоя, противо-поставляющая себя познаваемому миру.

Мир — един, един и человек. Однако каждая на свете вещь имеет свое место, они не схожи, относительно разделены. Относительно разделены, отчуждены и оба пола, прежде всего благодаря своим телесным отличиям; каждый из них имеет свое назначение, свое особенное место в социальной иерархии. Ксенофонт объяснял это так: «Бог с самого начала природу обоих полов приспособил по-своему: женскую природу — для

домашних работ и забот, а мужскую природу — для внешних. Тело и душу мужчины он сформировал такими, чтобы человек мог лучше перенести холод и жару, путешествия и военные походы, и поэтому он назначил ему работать вне дома. А женское тело он сделал менее способным и поэтому, как мне кажется, доверил ей домашние заботы». .

Мир пронизывают полярные противоречия, самые устойчивые среди них — мужественность — женственность (соответствуют оппозиции: верх — низ, правая

сторона — левая сторона, небо — земля, четное — нечетное число и т. д.). Объединение мужчины и женщины — это тот же самый космический брак между Небом и Землей во время грозы (тучи, например, считаются яйцеклетками земли, а дождь — оплодотворяющая сперма неба). Во многих древних религиях Луну, землю и воду воспринимали как женское начало, а Солнце, огонь и тепло — как мужское. Мужское выражает активность, волю, символизирует энергетическое начало, форму; женское — пассивность, послушание, материю; мужское — дающее, женское — принимающее.

Такое понимание характерно почти для всех учений древности.

Но есть исключения, в которых эти отношения трактуются противоположно. В тантризме (древнее рели-гиозное учение в Индии) активным считается женское начало, пассивным — мужское. Мужеподобное оценивается как недифференцированный абсолют, пробудить который может энергия, идущая от женщины. Творческое начало вовсе не мужчина, а женщина. Поэтому в тантризме огромная роль принадлежит сексу (предусмотрены еще медитация, йога и жертвоприношение), который символически воспроизводит процесс сотворения мира, его происхождение. В сексуальном акте человек словно бы возвращается к первоисточнику мира, приобщается к его энергетическому потенциалу. Слияние — символ непрерывающегося созидания, ибо существование мира — это непрерывное рождение, обеспечиваемое оплодотворением мужским семенем женского начала. Женские половые органы — это «пасть чудовища», выплевывающего мира. Мужское сёмя, в свою очередь, награждает возможностью существовать, быть всей мировой системе.

В тантризме главная роль принадлежит богине вре-мени Кали, которая непрерывно творит все окружающее через нас и для нас. Она открывается, показывает себя через каждую женщину — носительницу божественной энергии. Мужчина может наполнить себя только посредством женщины. Каждый акт любви между мужчиной и женщиной — это тень космического процесса, и чем этот акт ярче, полнее исполнен, тем больше человек приближается к прообразу Бога.

Однако процесс сотворения имеет теневую сторону, что естественно: когда богиня производит мужчину и мир во времени, она отдаляется от него. Поэтому Кали одновременно разрушительница, уничтожающая богиня. Болезни, войны (все, связанное с убийством, калечением человека) — неотвратимые результаты ее деятельности. Эта богиня может быть ужасна, но из-за этого она не менее любима.

Тантра — это культ экстаза, сконцентрированный на сексуальности всего окружающего, его видения, наблюдения. В ней человеческое тело приравнивается к космосу. Сам космос — это поток энергии, порядок, структуру ему придает тело как система. Тантризм указывает, что космический разум и разум человека, так же как и космическое тело и тело человека, в своей сущности не отличаются. В этом учении появляются карты механизма потока энергии, описывающие процесс, в ходе которого созидающий импульс равномерно разделяется между телами человека и мира.

Человеку необходимо психоматическое усилие (медитация, йога), чтобы, развивая возможности своего тела, приблизить его к образцу космического тела. В конце этого процесса человек начинает походить на изначальное двуполое божество, занимающееся собой в счастливом сексуальном акте. Человеку надо приблизиться к космической благодати, являющейся одновременно всеохватывающей любовью, сексуальной и материнской (любовью сына и матери), социальной, организующей и деструктивной.

Такова мифологическая версия любви, которой еще не известна любовь как глубокое интимное чувство, переживание. Такой любовь становится одновременно с развитием личности на определенной ступени исторического развития, одновременно с открытием «Я» . Каковы специфические черты любви и как понять ее роль в жизни человека?

В процессе формирования личности человек впервые осознает свою конечность, ограниченность своего существования и т. п. и одновременно в нем зарождается стремление преодолеть свою ограниченность. Любовь — это тоже одна из форм выражения этого стремления к совершенству (противоположного несовершенству), абсолюту (противоположного относительному), вечности (противоположной преходящему). Не зря сама философия понимается как «любовь к мудрости» (от слов «philia» и «sofia»), чем подчеркивается, с одной стороны, тот факт, что человек бесконечно далек от истины (близки ей совершенные, бессмертные боги — те живут в соответствии с истиной), может ее только любить, но, с другой — то, что именно в любви к истине, стремлении к ней — отличие человека от других живых существ (которые ни к чему не стремятся, живут в соответствии со своими биологическими детерминан- тами), его сущность. Любовь как экстатический акт («ста- сис» — положение, «экс» — вне) призвана преодолеть природные физиологические рамки человека, индуцировать его вечное стремление к недостижимому совершенству (также и в нравственном значении). «Любовник,— пишет Ортега-и-Гассет,— выходя из своего Я, приближается к объекту и в конце концов сливается с ним. Любовь — это, может быть, высшая попытка природы вывести индивида из его узких рамок и приблизить к другому. В желании я стремлюсь привлечь к себе предмет, в любви я сам привлекаемый» '.

Этот аспект любви очень хорошо понимал Платон, который трактовал его как божественную силу, помогающую человеку преодолеть несовершенство, помощницу ему на пути к вечной красоте, нравственности, выражаю-щую вечную необходимость совершенствования. Направляя человека к чистому полету в «возвышенное», в вечность, Эрот пробудил человеческую душу, воодушевил ее стремиться к непреходящей и абсолютной истине, эталону высшей нравственности, цели морали.

• Концепция любви у Платона была первой попыткой раскрыть сущность «чистой» любви, понять и осмыслить то, что отличает эту сторону человеческой жизни от физиологического инстинкта, чувственного удовлетворения.

Половой инстинкт отличается от любви тем, что он соответствует нашей психофизиологической организации, зависит от нашей чувственности, а его интенсивность — от степени нашей насыщенности. Половой ин-стинкт легко удовлетворить, и его монотонное повторение вызывает лишь утомление. Ортега-и-Гассет думает, что «отличие ярче проявляется в экстремальных случаях, когда из-за морализаторских или других причин надо отказаться от выражения полового влечения или когда избыток полового влечения превращается в извращение.

В обоих случаях, в отличие от любви, чистое сладострастие идет впереди своего объекта. Человек чувствует вле-чение, еще не зная ситуации или человека, который его может удовлетворить. Вследствие такой установки влечение может быть удовлетворено любым человеком. Инстинкт, пока он инстинкт, не выбирает. Он не скрывает своего влечения к насыщению» .

Любовь же — другая сторона человеческой жизни, она не сводится к удовлетворению нашей чувственности, так как вызывает не чувство утомления и пресыщения, а радость, восторг от бесконечного обновления. Она, как и человек, открыта для бесконечности и по своей сути антипрагматична. Наслаждение — антипод любви, и не потому, что оно не может сопровождать любовь, а потому, что их сущность отличается (например, объект любви может постареть, любовь — нет, она неподвластна времени).

Любовь преодолевает не только ограниченность человека на пути к совершенству, истине, но и делает его понятнее другому человеку. «...Она связывает любящих, она создает такое соприкосновение и близость, которое сильнее осязаемого, это жизненная двуеди- ность. Любящий онтологически близок любимому, его судьбе, какой бы она ни была» .

Фромм подчеркивает значение любви как страсти, преодолевающей отчуждение между людьми, порожденное чувством стыда, вины или волнения. «Без любви человек не мог 6J»I просуществовать ни дня» .

«Возмужавшая любовь — условие, при котором сохраняется целостность, единство, индивидуальность каждого. Любовь — это активная сила человека, это сила, пробивающая стены, отделяющие одного человека от

другого, и объединяющая его с другими: любовь помогает человеку преодолеть чувство изоляции и одиночества, одновременно он может остаться самим собой, сохранить свою индивидуальность. В любви реализуется парадокс — два существа становятся одним, и одновременно их двое» ’. Любовь, продолжает Фромм, не пассивное, а активное действие, «состояние, в котором любишь», но вовсе не влюбленность. Любовь связана с отдачей, а не с восприятием. Однако надо иметь в виду, что одна из самых распространенных ошибок считать, что отдача — это значит отказ от чего-то, жертва. Эта позиция характерна для людей, которые готовы отдать в том случае, если сами приобретут, или пожертвовать, но с целью получить подтверждение значимости своей жертвы в глазах других.

«Для характера продуктивного, созидающего про-цесс отдачи приобретает совсем другой смысл. Этот процесс для него — выражение высшей возможности. В процессе отдачи я открываю свою силу, могущество, богатство. Это возвышенное ощущение жизни и своих способностей наполняет меня радостью. Я ощущаю себя переполненным, щедрым, живым, счастливым. Отдавать радостнее, чем брать, не потому, что это означает отказ от чего-либо, а потому, что это мое жизненное самовыражение» . В сфере материальных вещей давать — значит быть богатым. Не тот человек богат, которому многое принадлежит, а именно тот, кто много отдает. Скупец—нищ независимо от того, сколько ему принадлежит. Тот, кто может от чего-либо отказаться, чувствует себя богачом. Но самая главная сфера отда-

чи — царство гуманизма, в котором человек отдает себя, часть своей жизни (не всегда это означает приносить в жертву жизнь): радость, понимание, задачи, юмор, интересы и т. д. Отдавая эту часть своей жизни, подчеркивает Фромм, человек обогащает другого, углуб-ляет смысл своей жизни, углубляя смысл жизни другого. Отдавая от души, человек не может не получить того, что идет от другого, таким образом объединяясь в чувстве радости за обретенное.

«Говорить о любви — это значит говорить: любовь — это сила, порождающая любовь; импотенция — это невозможность породить любовь» *. Возможности любви зависят от степени развития личности и предусматривают достижение состояния творчества, в котором человек побеждает зависть, самолюбование, властолюбие, приобретает сознание своей силы, уверенность в своих силах при достижении цели. В той мере, в какой у человека не хватает этих качеств, он боится отдать себя, то есть боится любить. Об активном характере любви, продолжает Фромм, говорят и следующие ее элементы:

забота как активное отношение к жизни и благосостоянию того, кого мы любим, труд на пользу других;

отзывчивость как готовность «отозваться» на призыв другого, просьбу и т. п.;

уважение как способность видеть человека таким, какой он есть, признавая его индивидуальность (а не таким, какой нужен для наших целей); это возможно только тогда, когда любовь свободна;

познание, которое преодолевает слепоту, неумение разглядеть друг друга; только в любви реализуется жажда знать себя и своих близких. Единственно полный путь познания реализуется в акте любви. Мне надо знать себя и другого человека объективно, чтобы быть способным разглядеть его истинную сущность или, точнее, преодолеть иллюзии, неверные, уродливые представления о нем. Только тогда, когда я познаю живое существо объективно, я могу узнать его до самой интимной сущности, и это я делаю в процессе любви 1.

В современном капиталистическом мире любовь отвечает, указывает Фромм, общему социальному положению: автоматы не могут любить. Семья тоже образуется в соответствии с общим господствующим законом рынка как «единая упряжь», как хорошо смазанные отношения между двумя людьми, остающимися чужими друг другу, не достигающими настоящей близости, однако очень мило обходящимися друг с другом и старающимися жить по возможности приятнее. Это — «эгоизм вдвоем», подменяющий любовь близостью, его можно считать и «сумасшествием вдвоем». Примером псевдолюбви Фромм считает и сентиментальную любовь, переживаемую лишь в воображении, а не в реальных отноше-ниях. Она связана с подменой любви «заменителями»: фильмами, романами и т. д. В современном западном мире властвуют только две «нормальные» формы любви: любовь как удовлетворение полового влечения и как «работа в общей упряжке», бегство от одиночества.

«Любовь возможна лишь в том случае, когда два человека вступают в связь сознательно и, следовательно, каждому надо найти в себе центр этой «сознательности». Только в таком центре, «центре существования», человек является самим собой, только здесь его жизненная сила, только здесь основа любви. Любовь, которую осознают в таком виде,— непрерывный призыв; в ней нет места отдыху, а есть движение, рост, общий труд; находятся ли двое в согласии или в конфликте, в радости или в горе — все это вторично в сравнении с тем фактом, что эти двое воспринимают друг друга глубиной своего сознания, что они не чувствуют друг друга, а живут друг другом так же, как собой» *. Есть только одно, подводит итог Фромм, доказатель- ствр любви — глубина отношений, жизненная сила каждого любящего. Это тот плод любви, по которому можно судить, есть ли она вообще.

Аспект любви, связанный с необходимостью отдавать, преодолевая свой личный эгоизм, жизненные инстинкты, играет особую роль в христианской морали, что выразилось и в известном тезисе о любви к ближнему и врагу как к самому себе. Такого рода любовь важна не только для христианства, но и для морали вообще, рассмотрим ее поэтому немного подробнее.

Требование такой любви можно встретить уже в античной философии. Стоик Сенека утверждал, например, что надо помогать врагам, ибо несправедливость не должна разрушать царящую в душе гармонию. Нравственная энергия должна преодолевать ненависть: если кто-то плюнул тебе в лицо, воспринимай это словно морскую пену. Сенека подчеркивал: человек для человека — святыня. Античный гуманизм особо отмечал, что вся программа поведения человека проистекает из него самого, оценивающего себя в сравнении с другим человеком и любящего не себя, а другого, и мерилом, высшим проявлением любви к человеку является любовь к врагу, ибо в этом случае речь идет о твердости характера и силе личности.

В христианстве требование любви к врагу имеет другое содержание, предполагающее послушание и радикальный отказ от личных претензий: любовь к врагу — это не утверждение человека как высшей ценности, а высшая точка преодоления себя, своих эгоистических желаний, корысти. Это требование указывает на то, что на первом месте должна быть любовь к Богу, ибо отношением человека к Богу диктуется его отношение к ближнему: преодолевая в себе грешные желания (источник греха — самолюбие, себялюбие), человек готов принести себя в жертву как Богу, так и ближнему. Любовь к Богу возможна лишь тогда, когда индивид истинно любит и своего ближнего, и врага. В основе любви по-христиански — не чувства, а самопожертвование.

Такая любовь предполагает, что человек верит в Бога, иначе она совершенно непонятна.

В христианстве выделяются соответственно разные степени любви. Первая, низшая, связана с «золотым законом» нравственности, гласящим: не делай другому того, чего не пожелал бы самому себе. Вторая степень требует отказаться от всего имущества, богатства и т. п., принадлежащего тебе, разделив, отдав его другим. Третья, высшая степень любви выражается в способности вытерпеть всяческие унижения, ненависть, муки, боль, сохранив любовь к человеку, к своим мучителям, убийцам (как это смог сделать Христос, жертвуя собой ради грешных, злых людей).

Христианская трактовка любви подразумевает, таким образом, душевное бескорыстие и доброту, подавление гордыни и себялюбия. В этом требовании в религиозной форме заключен, по существу, общечеловеческий идеал нравственности. Ибо в самом деле, как говорит Г. Г. Майоров, «наилучший воспитатель душ человеческих — это доброта, которая и укрепляет в добре того, кто ее проявляет, и искореняет зло в том, на кого она обращена. Ведь доброта, если она глубокая и искренняя, если не сиюминутная, а настойчивая, если она — принцип, действительно парализует злобу и настраивает на ответную доброту. Настоящая доброта не горда и не кичлива, она смиренна и кротка: она не слишком рассуждает, не исчисляет прибытков и убытков, не мелочится; она исходит не от разума, а от сердца; она есть порождение любви. Давать безвозмездно, ничего не желая взамен, не ожидая даже благодарности, и при этом давать не от избытка, а просто из желания дать — это непривычно, нелогично, однако это благородно и возвышенно настолько, что любой захотел бы видеть вокруг себя именно таких людей» *.

Христианство обращает внимание на то обстоятельство, что в основе обыденной морали лежит справедли-вость в юридическом ее понимании. Эта мораль руководствуется принципом эквивалентности поведения двух людей и считает, что справедливость достигается тогда, когда на добро отвечают добром, на зло — злом. Однако с точки зрения нравственного идеала такие отношения далеки от совершенства.

Один человек ударит другого, в ответ тоже получит удар, пусть в порядке самообороны. Зло не осталось безнаказанным. В будущем ударивший первым, возможно, воздержится от насилия над другими, но что его удержит? Страх перед расплатой, перед тем, что заставят страдать его самого? Страх может удержать от зла, но не может улучшить человека в нравственном плане. Страх портит, деформирует личность, подавляя в ней чувство свободы и человеколюбия. В нем нет ничего хорошего, нельзя любить из-за страха (то, что человек не делает зла, само по себе еще не идеал). Аналогично с ситуацией, когда на хорошее отвечают хорошим (то есть с идеей, что хорошее надо делать потому, что тебе сделали что-то хорошее, или для того, чтобы в будущем тебе сделали что-то хорошее). Однако в таком случае принцип действия, по существу, безнравствен, им является, безусловно, корысть.

Истинная нравственность возвышается над юридической справедливостью и основывается на принципе человеколюбия. Другой — всегда цель и ценность не меньшая, чем ты сам, и поэтому хорошее надо делать, ничего не ожидая взамен (ни вознаграждения, ни чего другого), единственно ради своей необходимости любить: «возлюби ближнего твоего, как самого себя» (Мф 22, 39).

В последующие эпохи этому аспекту морали уделяли внимание многие мыслители, подчеркивая мысль, что самое существенное — себя — человек может получить, только бескорыстно отдавая. Как писал Гегель: «Истинная сущность любви в отказе от самого себя, забвении себя в другом, и все-таки в этой раздвоенности и забвении прежде всего человек найдет себя и будет собою управлять» *.

Л. Н. Толстой отмечал, что настоящая любовь возможна тогда, когда другого ставишь выше себя, и вырастает она из отказа от себя, самопожертвования. «Любовь тогда любовь, если это самопожертвование» 2. Ее невозможно перенести на лучшие времена или условия (например, материальные); любовь или «здесь и сейчас» и вся сразу (не существует половинчатой любви), или ее вообще нет. «Любви не бывает в будущем; любовь — это действие единственно в настоящем. У человека, не испытывающего любви в настоящем, нет любви» 3. Любовь, так же как и добро, невозможно отложить и перенести на завтра. «Она абсолютно конкретна и делает самого человека реальностью, дает ему возможность переживать себя реально — в абсолютной конкретности и целостности. Единственно реален тот, кто чувствует, страдает, сопереживает, любит, жаждет...» 4.

Любовь — ив этом проявляется ее уникальная роль в жизни — одна из немногих сфер, в которых человек способен почувствовать и пережить свою абсолютную незаменимость. Во многих социальных ролях и функциях конкретного человека можно заменить, заместить, сменить, только не в любви. В этой сфере жизни индивид имеет, таким образом, высшую ценность, высшее значение по сравнению со всем остальным. Здесь человек не функция, а он сам, в своем конкретном и непосредственном абсолюте. Именно поэтому только в любви человек может прочувствовать смысл своего существования для другого и смысл существования другого для себя. Это высший синтез смысла существования человека. Любовь помогает ему проявиться, выявляя, увеличивая, развивая в нем хорошее, положительное, ценное.

И наконец, любовь — это одно из проявлений человеческой свободы. Никто не может заставить любить (многое можно заставить сделать: работать, даже совершать зло, но не любить) — ни другого, ни самого себя. Любовь — дело свободной инициативы, она основа самой себя. У нее нет внешних побудителей, она не сводится ни к умозаключениям, ни к природным влечениям, инстинктам. Нередко она хорошо понятна разуму, и поэтому многие сближают любовь и разум, противопоставляя их иррациональной вере. «Потому любовь,— пишет, например, Л. Фейербах,— идентична лишь разуму, а не вере, что, как и разум, любовь свободна, универсальна, в то время как вера по своей природе скупа, ограниченна. Только там, где есть разум, властвует всеобщая любовь; сам разум не что иное, как универсальная любовь» *.

Однако часто любовь выглядит как нечто неподвластное разуму, особенно рациональной логике, расчетливым соображениям, что подчеркивали, в частности, романтики в своей концепции любви. «В романтической любви,— писал В. Жирмунский,— соединяются романти-ческое . учение о сущности жизни и ее назначении, мистическая антология и этика. Любовь у романтиков — это мистическое познание сущности жизни; любовь открывает любящему бесконечную душу любимого. В любви соединяются небо и земля, чувственное и оду-хотворенное, духовное обретает плоть; любовь — самая сладкая радость на земле, на нее молятся, и она сама — молитва небу» '. В любви романтики находили удовлетворение потребности в эмоциональной теплоте и психологической интимности.

Такую «дополняющую» природу любви наиболее точно охарактеризовал, пожалуй, Б. Паскаль в своем учении о «логике сердца», о «порядке любви», противоположном порядку, царящему в природе и разуме. Он писал: «Сердце имеет свои законы, которых не знает разум...» И далее: «Сердце держится своего порядка, а разум своего: он руководится причинами и доказательствами, а сердце руководится иным. Никто не доказывает, что того-то мы обязаны любить, излагая по порядку причины любви: это было бы смешно... Этот порядок состоит главным образом в отступлениях на каждом шагу от порядка — чтобы постоянно иметь в виду цель» .

Специфику любви Ортега-и-Гассет характеризует так: «Любовь — и именно любовь, а не общее состояние души любящего — есть чистый акт чувств, направленный на какой-либо объект, вещь или личность. Как одно из чувственных проявлений памяти, любовь сама по себе отлична от всех составных памяти: любить — это не соотносить, наблюдать, думать, вспоминать, представлять;

с другой стороны, любовь отлична и от влечения, с которым она зачастую смешивается. Без сомнения, влече-ние — одно из проявлений любви, но сама любовь не есть влечение... Наша любовь — в основе всех наших влечений, которые, как из семени, вырастают из нее» .

Вероятно, никогда не иссякнут споры о соотношении разумного и иррационального, физического и духовного в любви.

Ясно, однако, одно: через нее мы осознаем, познаем и смысл жизни вообще, и собственную автономию. Любовь всегда счастлива, несчастлива лишь нелюбовь, ее отсутствие. Любовь — это критерий для нас самих и для окружающих наших способностей, нашего искусства быть человеком.

Перевод с латышского Т. Рудяк