ПРЕДИСЛОВИЕ

Нет ничего более естественного, как представлять себе язык в виде пространства или объема, в котором люди формируют свои идеи. Что это, метафора? Да, если мы хотим вообразить себе язык.

В семиотике язык описывается в трех измерениях — семантики, синтактики, прагматики. Семантика имеет дело с отношениями знаков к тому, что знаки обозначают, к объектам действительности и понятиям о них. Синтактика — с отношениями знаков друг к другу. Прагматика (дектика) — с отношениями знаков к человеку, который пользуется языком. В своем реальном бытии язык равномерно развертывается в этих трех измерениях. (Нет необходимости говорить, что речь не идет о каком-то численном измерении, слово "измерение" здесь синоним .лов "ось", "координата", "параметр"; см. более полное определение в гл. VII.)

Сама трехмерность языка — главный источник языковых проблем для лингвистики, философии и искусства слова. И зучение языка в лингвистике, его осмысление в философии, его освоение в искусстве слова — более или менее одновременно и параллельно во всех этих областях — направляются также по трем названным осям. Но не по всем трем сразу.

По причинам, которые еще предстоит выяснить, в одну эпоху развивается одно направление, в другую — другое, в третью — третье. Можно сгруппировать различные подходы к языку в зависимости от предпочитаемого в них "измерения" как подходы семантические, синтактические, прагматические (дек- тические) — получится некоторая типология "философий языка", или "парадигм". Термин "парадигма" употребил, по-видимому впервые, Т.Кун в начале 1960-х годов применительно к физике, понимая под ним общепризнанный образец постановки и решения науч- ных проблем [Кун 1977, И]. Понятие, которое мы здесь связываем с этим термином, несколько иное, и возникло оно гораздо раньше.

Итак, под "парадигмой" мы понимаем здесь господствующий в какую-либо данную эпоху взгляд на язык, связанный с определенным философским течением и определенным нап-равлением в искусстве, притом таким именно образом, что философские положения используются для объяснения наиболее общих законов языка, а данные языка в свою очередь — для решения некоторых (обычно лишь некоторых) философских проблем; так же и в отношении искусства: направление в искус-стве, прежде всего в искусстве слова, формирует способы использования языка, а последние накладывают свой отпечаток (обычно лишь в некоторой степени) на искусство. "Парадигма" связана с определенным стилем мышления в науке и стилем в искусстве. Понятая таким образом "парадигма" — явление историческое.

Выражение "философия языка" мы употребляем здесь как синоним к термину "парадигма". Это, следовательно, не обо-значение течений или направлений в философии, а название некоторых взглядов на язык (связанных, однако, с теми или иными философскими течениями). Оно сформировалось в конце XVIII — нач. XIX в. в ряду таких выражений, как "филосо-фия природы", "философия истории", "философия искусства", "философия права", для обозначения наиболее общих принци-пов устройства языка. Оно до сих пор в ходу среди лингвис-тов как в русском, так и в западноевропейских языках нем. Sprachphilosophie, франц. philosophie du langage) в значениях "философские проблемы языкознания" и "философ-ские проблемы, связанные с языком".

4

в этой книге мы выделили три "парадигмы" в указанном выше понимании: I. Семантическая парадигма ("философия языка" сводится в ней к "философии имени"). II. Синтактическая парадигма ("философия языка" сводится к "философии предиката"). III. Прагматическая (дектическая) парадигма ("философия языка" сво-дится к "философии эгоцентрических слов"). Вырисовывается еще некоторое количество межпарадигматических периодов — XVII и XVIII вв. в первую очередь.

В общем, когда материал излагается таким образом, в истории "парадигм" ("философий языка" и поэтик) проступает некоторая закономерность: язык как бы незаметно направляет теоретическую мысль (философов, размышляющих о языке) и поэтический порыв (художников слова) поочередно по одной из своих осей — сначала семантики, затем синтактики, и, наконец, прагматики и, завершив этот цикл, готов, по спи-рали, повторить его снова. Необходимо еще раз со всей определенностью подчеркнуть: язык не является источником развития философии или искусства, но он в определенной мере (которую не следует преувеличивать) "придает изгиб" линии их развития. Язык в этом утверждении понимается не как тот или иной отдельный, конкретный, национальный, этнический, или, как еще говорят, "идиоэтнический", язык, а как человеческий* язык вообще, рассматриваемый со сто-роны его общих свойств, логико-лингвистических констант. (Главная проблема этой книги не имеет, следовательно, ничего общего с проблемой так называемой гипотезы Сепира—Уорфа.)

Все "парадигмы" (как это подчеркнуто и в их названиях) односторонни, и когда одна сменяет.другую, то, хотя весь про-цесс приближает нас к познанию объективной реальности, все же в известной мере одна односторонность сменяется другой.

Естественно, что марксистская концепция языка не может рассматриваться в этом же ряду "парадигм" как "еще одна философия языка"; она является основой рассмотрения всех парадигм", и с ее точки зрения выносятся суждения об их

5 неполноте. Марксистская концепция языка присутствует в этой книге в своем специально-языковедческом аспекте (как система взаимосвязанных положений о социальной природе языка, о его роли в социальной практике, о его отражательных свойствах, о связи языка и мышления, о языке как непосредственной действительности сознания и т.д.) и в своем наиболее общем аспекте, который особенно важен для рассмотрения семиотических проблем, — в аспекте ее связи с диалектикой.

В марксистской философии диалектика рассматривается икак теория познания и как логика (диалектическая логика). Предмет исследования диалектики как логики — творчески познающее мышление, весь его категориальный строй; его логические структуры и соотношения их элементов — понятий, суждений, теорий; его прогнозирующая функция; принципы и законо-мерности формирования и развития знания. «Одной из харак-терных особенностей д[иалектики] как логики является то, что она исследует переходы от одной системы знания к другой, более высокой. При этом неизбежно выявляются диалектические] противоречия, отражающие как противоречия в самом объекте познания, так и противоречия взаимодействия субъекта и объекта познания, а также противоречивость в самом процессе познания. Особенно острую форму они приобретают на "границах" такой теории, к[ото]рая исчерпала свои объяснит[ельные] возможности, и требуется переход к новой.

И, конечно, автор далек от мысли, что его подход является исчерпывающим в такой сложной междисциплинарной области, которая даже не приобрела еще окончательного названия и именуется описательно с точки зрения взаимо- 6 действующих наук как "философские проблемы языкознания и семиотики" или как "языковые проблемы философии", "философские проблемы языка". Кроме принятого в этой книге подхода существуют еще по крайней мере следующие: от критического пересмотра проблем с позиций марксизма, пос-тавленных в неопозитивизме [Козлова 1972; Брутян 1979]; от исследования одной-двух проблем, понимаемых как центральные [Колшанский 1975; Новиков 1982, 34—59]; от установления прямых аналогий между категориями марксистской диалектики, такими, как "отражение", "диалектическое противоречие", "количество", "качество" и др., и категориями языка [Панфилов 1982]; от установления собственно языковых категорий, существенных для философии, таких, как "социальная природа языка", "знак и значение", "типы мышления в связи с языком" и др. [Серебренников 1983]. По-ви- димому, будет правильным сказать, что марксистская концепция в этой области успешно развивается именно благодаря сосуществованию различных исследовательских подходов при общей методологической основе.

Лингвистика представлена в этой книге главным образом лингво-логическими концепциями (которые существовали уже тогда, когда еще не было самой лингвистики) в их истории. Искусство слова представлено здесь своими поэтиками, каждая из которых в той или иной мере тоже "философия слова". Однако если интересующая нас поэтика самими творцами не объявлена и ее "литературного манифеста" не существует, а также в тех случаях, когда творчество не может быть сведено к какой- либо ограниченной поэтике (Достоевский, Ибсен, Горький), но определенное художественное произведение или цикл с той либо иной поэтикой связаны, мы обращались к художественным текстам.

По мере накопления наблюдений все более стали проявляться идеи,которые, вероятно, теперь должны быть осозна-ны как "философские константы языка", присущие всем пара-дигмам во все времена. Назовем здесь только некоторые из них: 1. Идея "двух языков", на одном из которых люди говорят о явлениях, на другом — о сущностях: "земное" и "божественное" слово в мифологические времена; народные языки и единый язык науки, латынь, в эпоху Возрождения; "два языка в теориях Пор-Рояля; реальные языки наук и "вещный язык у представителей логического позитивизма; звучащий язык и "язык молчания", апофатика, у Николая Кузанского и у феноменологов XX в. и т.д. 2. Идея "пропозициональных установок", т.е. выражений типа "Я думаю, что...", занимавшая Фому Аквинского, позднейших схоластов, Б. Рассела, философов "лингвистического анализа" и мн. др. 3. Идея "количества имен" в языке, в особенности количества имен, которые способно охватить одно предложение (она специально моделируется в гл. VII этой книги), и нек. др.

Связанные со всеми ними лингвистические вопросы рас-смотрены нами в другой работе [Степанов 1981], которая поэтому упоминается здесь особенно часто.

Несколько слов о стиле. В книге много цитат: мы хотели, как того требует исторический метод, чтобы звучали голоса самих участников историко-культурного процесса — мыслителей и поэтов. Кто-нибудь может спросить: но где же голос автора? Это то же самое, что требовать голоса дирижера в опере среди голосов солистов. Роль автора, как и роль дирижера, не в этом.