НАУКА КАК ВЛАСТЬ: НЕОБХОДИМОСТЬ НОВОГО ПОДХОДА
Первый шаг к тому, чтобы универсализировать феномен власти и сделать вторичным, производным феномен власти государства, сделал М. Вебер. В его концепции социального действия социальность предполагает взаимное признание: притязание господина на власть должно быть признано со стороны того, кто выполняет служебные функции, и наоборот.
По его словам, господство предполагает взаимное ожидание и взаимное признание: того, кто приказывает, — что его приказу будут повиноваться, а тех, кто повинуется, — что приказ будет исполнен и признан. В этом заключается, согласно М. Веберу, социальная природа господства, отождествляемого им с властью. Исходным понятием социальной философии М. Вебера было понятие господства, которое для него было тождественно понятию власти. Он вычленяет три типа господства. Первый тип господства — легальное господство, в основе которого лежит целераци- ональное действие. Оно подчиняется юридическим законам, формально-правовому началу. Этот тип господства осуществляет слой бюрократии, который для М. Вебера является выразителем компетентности руководства и рациональности управления. Второй тип господства — традиционное господство. Оно основано на вере в священность и законность издревле существующих порядков. Этот тип господства подразделяется им на два вида — патриархальное и сословное. Для первого вида характерно то, что начальник совпадает с господином, подчиненные — с подданными и слугами. Для второго вида этого типа господства характерно то, что господствующий и подчиненный слои представляют собой сословия со своими привилегиями и возможностями. Ведущие характеристики этого типа господства состоят в том, что господствующее сословие обладает привилегией на господство. Третий тип господства — харизматическое господство, которое основывается на экстраординарных способностях человека, пришедшего к власти — его пророческом даре, силе духа и слова.М.
Вебер был первым европейским социологом, который осознал фундаментальность феномена власти и вторичность государственно-правовых институтов. Правда, он отождествил власть с господством, а государство и право — с определенным типом господства. Эта трактовка феномена власти позволила ему совершенно иначе трактовать науку. Она была понята как исторически социальный феномен, связанный с определенным типом власти — с легально-правовым господством, в истоке которого лежит целерациональное действие. Несомненная заслуга М. Вебера заключается в том, что он отказался от сугубо юридического представления о власти, от неоправданного отождествления власти с совокупностью государственно-правовых институтов и аппаратов управления. Феномен власти, тождественный для него феномену господства, отнюдь не совпадает с государственно-правовыми институтами. Государство и право, согласно М. Ве- беру, — лишь один из типов господства, правда, весьма значимый в истории цивилизации, тем более европейской, но все же лишь один из типов. Достоинство этой концепции заключается в отождествлении власти с господством. И вместе с тем в этом отождествлении коренится один из изъянов его концепции, поскольку это отождествление им не обосновано и не оправдано.В последующем развитии европейской и американской социологии и политологии возникло противостояние двух подходов в объяснении феномена власти. Один из них представлен в институциональной школе (С. Липсет, Д. Ланд- берг, Р. Дарендорф, Р. Бендикс), которая настаивает на том, что социальная жизнь организована сложной сетью общественных норм и институтов, обладающих собственным существованием, независимым от поведения людей. Второй из них представлен в поведенческом (бихевиоральном) направлении в политологии, в философии политики (в концепциях Г. Лассуэла, Рассела, Г. Саймона и др.). Отечественные исследователи проанализировали те изменения, которые произошли в европейской и американской социальной философии и которые можно интерпретировать как осознание фундаментальности феномена власти относительно любых политических институтов, раскрыли своеобразие используемых в ней моделей власти (власть как «воля к власти», модель «рынка власти», «игровая модель», где власть — состязание субъектов власти и др.)
Все эти различные модели и концепции отличает прежде всего стремление интерпретировать власть как предельно широкий и универсальный феномен политического взаимодействия индивидов.
При этом устойчивые, институци- альные формы власти, такие как государство, право и др., трактуются как нечто производное от отношений власти, в которые вступают индивиды. Короче говоря, государственно-правовые институты должны быть лишены своего надличностного статуса. Они не должны гипостазироваться, превращаться в некие «вне- и надсубъективные сущности», обладающие своим особым существованием и наделяемые специфическими силами и законами. Социальные институты — не суверенные объекты, это — лишь объективация, отчуждение или способностей и воли к власти, присущих индивидам, вступающим во взаимодействие, или сил, действующих на политическом рынке власти. Главное — необходимо осмыслить сложную конфигурацию множества индивидуальных воль, которые вступают во взаимодействие, концентрируются, сливаются, сталкиваются, борятся друг с другом. В ходе этого складывается некоторый баланс сил, из которого и возникают устойчивые, институциальные формы власти — право, государство, партии. Так, Фуко, подчеркивая, что власть не тождественна институтам государства и складывающейся системе господства одной части общества над другой, характеризует власть как множественность отношений силы, имманентных той области, в которой они осуществляются, как подвижный цоколь силовых отношений, которые в силу своего неравенства постоянно индуцируют состояния власти. Из этого вытекает иной взгляд на государство, которое «при всем универсальном значении его аппаратов, далеко от того, чтобы заполнить собой всю область актуальных отношений власти» И далее: «...государство может действовать лишь на основе других, уже существующих отношений власти. Государство надстроечно по отношению к целой серии властных отношений, которые инвестируют тело, сексуальность, семью, родство, познание, технологии и т. д.» По сути дела, для Фуко власть — поле социального взаимодействия, поле отношений сил. Для него власть — это не институт, а игра неравных, подвижных отношений сил. Властные отношения не являются чем-то внешним относительно других социальных отношений — экономических, научных и других общественных процессов. Власть имманентно присуща всем социальным отношениям. Человек не может находиться вне отношений власти, он находится внутри властных отношений. Нет ничего внеположного властным отношениям — некоего социального института власти, государства, партии и пр. Существует лишь поле отношений власти, а государство — это институциальная интеграция отношений власти.В целом ряде общественных наук в XX в. возникли и стали доминирующими «полевые модели» взаимодействия между индивидами — в психологии теория поля К. Левина, исходным понятием которой является «жизненное пространство» индивида, локализующего в себе его цели, намерения, стремления, силы и фиксирующего различные изменения «системы напряжений» между объектами «поля» и мотивами индивида; в политологии и социальной философии концепции власти как динамического поля соотношения сил, составляющего фундамент социальных институтов (Рассел, Фуко, Лассуэл и др.).
Защитники «полевых моделей» в общественных науках не скрывают того, что истоком для них послужили успехи электродинамики и теории поля в современной физике. Так, Рассел, подчеркивая фундаментальную значимость понятия власти, непосредственно обращается к аналогии с понятием энергии: «Фундаментальным понятием в общественных науках является власть, в том же смысле, в каком энергия является фундаментальным понятием физики. <...> Власть, подобно энергии, следует рассматривать как постоянный переход из любой одной формы в другую, и делом общественных наук должен стать поиск законов таких преобразований» . Какие же последствия имеет для анализа науки превращение власти в фунда-ментальный феномен социальной жизни, а «модели поля» — в решающее средство исследования в общественных науках? Прежде всего изменилось понимание взаимоотношений между наукой и инстанциями власти. В наши дни все более и более осознается то, что отношение между наукой и властвующими инстанциями нельзя трактовать как отношение кардинально отличных друг от друга сущностей, что инстанции власти не внеположны науке, а имманентны ей.
Тем самым полностью отвергается то ставшее весьма распространенным мнение, что существует некая область научного знания, которая подчиняется механизмам запрета со стороны экономических, юридически-правовых, управленчески-организационных и идеологических институтов власти. Знание конституируется в науку лишь на фоне властных отношений, которые вовлекли в реторту власти и самоё науку. Власть смогла сделать знание своим объектом лишь потому, что в самом знании существовали властные отношения и утвердилась идеология власти со своими идеалами и целями, ориентирующимися на господство и подчинение. Наука и власть оказались сопряженными друг с другом: властные отношения пронизывают научное сообщество и научное знание. В самой науке можно выявить различные локальные очаги власти: отношение «учитель-ученик», «научный руководитель-аспирант» «заведующий группой-научные сотрудники» и т. д. Более того, наука возникла в XVII в. на базе отношения «учитель-ученик», которое присуще структуре власти в средневековых и новоевропейских университетах. Поэтому способы организации университетского образования, формы систематизации знания, представленные в оппозиции «дисциплина-доктрина», и схемы господства и подчинения, выражающие особенности властных отношений в университетской науке, оказываются сопряженными друг с другом.Иными словами, не следует искать группы, которые обладают властью, и группы, которые ее лишены, полагая, например, что политики находятся у кормила власти, а ученые удерживаются вне власти. Такая позиция возможна лишь в том случае, если власть отождествляется с государственной властью, и не ухватывается всепронизывающий феномен власти и тем более механизм распределения власти на каждом этапе сложной конфигурации действующих социальных сил.
Для того чтобы раскрыть сопряженность науки и власти, выявить властные функции науки, понять науку как одну из форм власти, необходимо было найти новые средства исследования науки, предложить новые понятия, позволяющие ухватить единство науки и отношений власти. Одним из таких понятий было понятие «дискурса», заимствованное из структурной лингвистики, но получившее гораздо более широкий смысл.
Дискурс рассматривается не просто как определенная форма выражения, а как речевая коммуникация, речевая деятельность и, более того, как символическая практика вообще. При таком весьма широком понимании дискурса он не отождествляется с процессом рассуждения, осуще-ствляющемся в цепочках логических звеньев — высказываний. Дискурс трактуется как сложная амальгама речевых актов, их интерпретаций, объектов, различных модальностей символического выражения, понятий, методов, стратегий и др. Научное знание оказывается в таком случае одним из видов дискурса наряду с литературой, философией, религией, историческим описанием и др. Так, Фуко в «Археологии знания» исходит в анализе знания из понятия «дискурса» и отмечает существование различных «дискурсивных формаций» — целостного поля, объединяющего в себе определенное число высказываний, объектов, типов вы-ражения, тематических решений, понятий и подчиняющих все эти компоненты единому правилу. Вычленяя формации предметов, модальностей выражения, понятий, стратегий, Фуко подчеркивает, что систему мышления следует определить, исходя из определенной совокупности дискурсовчто научный дискурс конституируется дискурсивной практикой и не может быть определен лишь по-средством своей формы и критерия точности. Научный дискурс может быть опре-делен благодаря включению предметов, которые обсуждаются, типов выражения, которые вовлечены в действие, понятий, которые используются, и стратегий, которые создаются . Единство всех этих компонентов и составляет дискурсивную формацию науки. Итак, знание Фуко понимает как дискурсивную практику, включающую в себя все эти компоненты, как некое поле координации и субординации высказываний, где возникают, определяются, изменяются и используются понятия . «Наука появляется лишь в стихии дискурсивной формации и на основе знания» .Позднее, переходя от «археологии знания» к объяснению «генеалогии власти», Фуко проводит мысль о том, что любой дискурс является элементом или тактическим блоком в поле силовых отношений, что нельзя допустить существование дискурса власти, с одной стороны, и ему противоположного, безвластного дискурса, с другой. Любой дискурс, в том числе научный дискурс, включен в мобильное поле отношений власти, образует их компонент и не может быть очищен от властных функций и характеристик. Ученый включен в поле силовых отношений различных социальных групп, он не может пребывать вне политического пространства власти, не существует в особой «экологической нише», чуждой отношениям власти, и не парит над институтами власти, господствующими в том или ином обществе. Любой ученый — приверженец господствующей идеологии. Принятые в обществе на том или ином этапе развития стандарты, клише, образцы, способы выражения так или иначе находят свое воплощение и в научном творчестве, сознательно или бессознательно пронизывают сознание ученого, поскольку научный дискурс — лишь компонент научной практики, характеризующей общество того или иного периода. Ученый не может быть свободным от дискурса власти, какова власть, такова и наука, — ив этом суть позиции Фуко.
В отличие от Фуко, для которого любой дискурс — это дискурс власти, другой постструктуралист — Р. Барт, хотя и подчеркивает первостепенную важность понятия «дискурса», все же отмечает существование в культуре «вневластных» структур, воплощающих в себе силы свободы и способных преодолеть идеологические стереотипы и дефетишизировать социальную действительность. Р. Барт исходит из того, что дискурс власти, тождественный дискурсу превосходства и связанный с «чувством совершённого поступка», «чувством виновности во всех, на кого этот дискурс направлен» , коренится в языке. «Объектом, в котором от начала времен гнездится власть, является сама языковая деятельность, или, точнее, ее обязательное выражение — язык» . Называя язык «общеобязательной формой принуждения» , Р. Барт считает, что «язык и дискурс нераздельны, ибо движутся вдоль одной и той же оси власти», «все целиком пространство дискурса регламентировано сетью правил, ограничений, предписывающих и карающих норм» . Человек, по мнению Р. Барта, лишен возможности жить вне языка и тем самым вне дискурса власти. Он изначально обречен на подчинение режиму поднадзорной свободы, обречен быть несвободным, поскольку жить и быть свободным от языка и тем самым от дискурса власти невозможно. Однако Р. Барт допускает возможность оказаться за пределами власти с помощью литературных текстов. Литература и удовольствие от литературных текстов позволяет, по Р. Барту, «расслышать звучание вневластного языка» . Именно в литературе заключены силы, способные преодолеть нивелирующую власть дискурсов.
В связи с этим Р. Барт в статьях конца 1970-х гг. проводит различие между языками и дискурсами в соответствии с их отношением к власти: «Одни языки высказываются, развиваются, получают свои характерные черты в свете (или под сенью) Власти, ее многочисленных, социальных и идеологических механизмов», «другие же вырабатываются, обретаются, вооружаются вне Власти и/или против нее» . Первые он называет энкратическими, вторые — акратическими. В этом нельзя не видеть важной трансформации позиции Р. Барта. Начав с утверждения о единственности и универсальности дискурса власти, Р. Барт позднее выделил особый тип языка, неподвластный дискурсу власти. Тем самым постструктурализм, начав с неприятия тезиса о том, что язык есть средство коммуникации, и с утверждения тождественности языка и власти, в конечном итоге пришел к дуализму языков, одни из которых целиком во власти дискурса власти, а другие — вне этого дискурса. Это означает, что постструктурализм пришел к различению двух типов коммуникаций, один из которых находится вне власти, другой же — целиком ей подчинен. Поэтому и научный дискурс, по Барту, не тождествен дискурсу власти: можно вычленить, наряду с наукой как властью, и научный дискурс как коммуникацию, существующую вне власти и не подчиняющуюся контролю и манипуляции со стороны власти. Изучение универсальности феномена власти, анализ науки как дискурса, вклю-ченного и сопряженного в отношения власти, в социальной и политической фи-лософии, в науковедении становится в 70-80-е гг. XX в. решающим. Так, один из «новых философов» Франции Б. Леви подчеркивает: «Власть — не чуждый обществу элемент. Она составляет с ним единое целое, она формирует его состояния. с...> Власть — это демиург, без которого общество — ничто» . Другой известный французский философ — Деррида отождествляет научный дискурс с властью логоса, языка и мысли. Этот дискурс регламентирует, запрещает, предписывает, ограничивает, исключает. Так, язык математики, по его словам, исключает все, что поддается лишь качественному описанию. Язык эмпирических, опытных наук исключает и запрещает любой спекулятивный момент. В целом же научный дискурс запрещает любые ценностные суждения в точном научном знании. Иными словами, Деррида показывает, как в научном дискурсе «задействованы» механизмы власти, которые, основываясь на выборе определенных предпочтений, идеалов и критериев научности, обеспечивают оценку одних областей знания как ненаучных, а других — как соответствующих идеалам научности. Тем самым достигается господство одних идеалов научности, например, идеалов точности и доказательности, во всем корпусе знания, и умаление, если не подавление, иных критериев научности и сфер знания.
В книге С. Ароновица «Наука как власть. Дискурс и идеология в современном обществе», посвященной концепции научного дискурса как дискурса власти, проводится мысль о том, что дискурс языка является способом первичной соци-ализации научного мировоззрения, что наука представляет собой дискурсивную формацию, в которой в настоящее время происходят существенные изменения: возникают новые источники власти, такие как научные лаборатории в промыш-ленных фирмах, научно-производственные объединения, формируется новый контекст производства и распространения научного знания, усложняются функции ученых, включающихся уже в качестве экспертов в состав государственных комиссий и учреждений. Правда, сам Ароновиц уделяет основное внимание взаимоотношениям науки и технологии, рассматривая прежде всего значение власти техники для наукиОднако тот факт, что им проанализированы взаимоотношения науки и техники за последние сто лет, различные концепции гегемонии техники, техники как идеологии и, наконец, научно-технического дискурса как дискурса власти, свидетельствует о том, что в зарубежной философии и социологии науки все более осознается включенность научного исследования в социально-политический контекст с присущими ему отношениями власти, что традиционный разрыв науки и институтов власти преодолен, что складываются новые понятийные и методологические средства для исследования статуса и способа существования науки в структурах власти.
Если резюмировать особенности нового подхода, позволяющего анализировать науку как власть, то следует прежде всего отметить подчеркивание фундаментальности и всюдности феномена власти. С этим связано представление о пластичности науки по отношению к структурам власти. Подчеркнуто говорят о проникновении властных отношений в саму науку — ив научное сообщество, и в социальный институт науки, и в научное знание. Это означает, что властные отношения находят свое выражение в используемых учеными метафорах, в научном языке, в выборе определенных идеальных объектов и объяснительных схем. Можно сказать, что онтология науки, ее «бытийственная» структура целиком определяется волей к власти, если употребить термин Ницше. Эта мысль по- разному выражается в современной социальной философии: Фуко говорит о том, что воля к знанию есть лишь модус воли к власти, Р. Барт отождествляет науч-ный дискурс с языком, а его в свою очередь с дискурсом власти, Деррида уравнивает научный дискурс с властью логоса, т. е. языка и мысли, Ароновиц связывает генезис и развитие науки с гегемонией техники. Но все это — лишь разные аспекты отношений власти, которые пронизывают самоё науку, разные функции науки как власти, причем зарубежные социальные философы не всегда учитывают то, что происходит наращивание властных функций науки, которые не исключают прежние, а дополняют, модифицируя их содержание.