«ЛЮБОВЬ — ЭТО СТРЕМЛЕНИЕ К БЕССМЕРТИЮ...»

Определение высшего дерзания любви, вынесенное в заглавие этой статьи, принадлежит Платону. Человек располагает особой энергией огромной мощи, которая расходуется прежде всего на воспроизведение его как природного существа.

Эрос и либидо

(Платон и Фрейд)

Скандальная знаменитость XX в. психоаналитиче-ская теория либидо, фактически подтвердила — в пределах человеческого микрокосма — космическую интуицию древнейших натурфилософов: Великий Эрос, космогоническая сила, начало влечения к соединению стихий, существ, вещей, лежит в самой основе всех явлений этого мира. Эротически заряженное поле — первичная и могущественная энергия человека; именно она, отклоненная от своей прямой цели, расходуется на самые разнообразные нужды общественно-культурного жизнеустроения.

половой импульс питает их всех. Такой пансексуализм неприятно сконфузил многих, скорее всего в силу своей холодно-научной оголенности. Ибо подобное видение, обряженное в великолепные мифологические одежды, рожденное в поэтически-провидческом исступлении, не только никого не шокировало, но вдохновляло и возвышало веками. Речь идет о Платоне, его учении об Эросе, с которым отец психоанализа сам удостоверил свое родство, говоря о совпадении платоновского эроса с его собственным понятием либидо.

Вспомним, как всю иерархию эротических чувств, вздымающуюся пирамиду любовных стремлений, вплоть до идеальной вершины, любви к Небесной Красоте как таковой, Платон упирает в подножие чисто полового страстного стремления. Без него никакая восходящая лестница невозможна, попросту ей неоткуда было бы взяться. Земля и небо, земная страсть и небесное блаженство связаны одним проводником. Земная красота, единственно, где сверкает отблеск — пусть слабый — небесной красоты, рождает у души воспоминание и тоску по утерянной горней родине, бессмертному великолепию идеальных божественных форм. В трепетном безумстве стремления к близости с люби-мым, слиянию с ним — надежда вновь обрести потерянное. Здесь как будто созидается радужный путь Туда, у души «прорезаются» крылья. Как глубочайший исток и загадка платоновского мира нас поражает эротическая неистовость тона философа, возбужденный «физио- логизм» его стиля, когда он рисует эти картины в диалоге «Федр». За этой загадкой стоит эмоциональноволевая установка на предельную конденсацию половой энергии (и ни в коем случае не на ее угашение!) для ее претворения в высшие формы без потери ее энер- гийной ценности, всего ее жара и пыла.

Как всегда у Платона, боковые ответвления его мысли, разные уровни истины предмета представлены участниками его диалогов. Среди таких поворотов особенно интересен миф о первоначальной целостности человеческой природы, всемирно известный как миф об андро- гинах, вложенный автором в уста Аристофана. Любовное влечение и соединение — это и есть смутное, неосознанное стремление и несовершенная попытка «сделать из двух одно и тем самым исцелить человеческую природу» '. При всей своей образной детализации, полете поэтической фантазии автора, этот миф выражает буквальный мистериальный смысл соединения «двух в одного». Здесь указан идеал личностной физически-ду- ховной целостности человека, исцеляющей его слабую смертную природу, идеал, отличный от торжествующего у Платона видения эротического восхождения к бестелесной, чисто духовной красоте. Как всегда в мифологическом мышлении, требуемое к достижению (то есть желаемое будущее) помещается в прошлом (как в каком-то прекрасном начале уже бывшее), вызывая глубинную тоску по утраченному состоянию и потребность к нему вернуться.

Эрос у Платона — прежде всего стремление к совершенствованию, пронизывающее развитие мира и в чело-веке сознательно направляемое к превозможению натурального уровня чувств и понимания, к восхождению на все более высокую и духовную ступень.

Целый ряд уравнений смысла любви приводит диалектическую мысль Платона к выводу, что истинное стремление Эроса, скрывающееся за всеми его осуществляющимися формами творческого «рождения в прекрасном», есть стремление к бессмертию: «...рождение — это та доля бессмертия и вечности, которая отпущена смертному существу. Но если любовь, как мы согласились, есть стремление к вечному обладанию благом, то наряду с благом нельзя не желать и бессмертия. А, значит, любовь — это стремление к бессмертию... Ведь у животных, так же как и у людей, смертная природа стремится стать по возможности бессмертной». Какие же формы бессмертия порождает Эрос в человеке? На своем сугубом поприще половой любви и полового рождения он обеспечивает единственно возможное в природе родовое бессмертие. Но понимание его неаб- солютности ведет к трансформации эротической энергии зачатия в «духовную беременность»: творчество новых форм государственности, бытовой, экономической, худо-жественной культуры.

Фрейд также укореняет инстинкт жизни, ее стрем-ление продлиться до бесконечности в Эрос, только у него как трезвого ученого XX в., последний расшифровывается как пол, зародышевые клетки, точнее, их энергия — либидо. Фрейд принимает положение Вей- смана о практически бессмертной «зародышевой плазме, которая служит для сохранения вида, для размножения», дополняет его динамическим пониманием, выдвигая на первый план «не самую живую материю, но действующие в ней силы»2. Силам Эроса, с их принципом наслаждения, принадлежит жизнестроительная, оптимистическая роль. Они борются с первичным позывом к смерти, этим, по Фрейду, стремлением живой материи вернуться в более простое, неорганическое состояние, из которого она когда-то возникла. Фрейд, как и Платон, не утративший в своем представлении Эроса древние натурфилософские его грани, видит в нем, в энергии либидо, космическое влечение к соединению: атом стремится к атому — и созидается большое и малое неорганическое тело, клетка к клетке — и возникает многоклеточный организм, особь к особи — и форми-руются отряды, сообщества, а на ступени человека — разного рода «либидинозно заряженные» родовые, общинные массы, группы, наконец, общества.

Более того, в ряде работ, и прежде всего в той, где впервые им была выдвинута теория первичного позыва к смерти («По ту сторону принципа удовольствия»), Фрейд настаивает на примате этого позыва, так что все остальные движущие силы жизни, и прежде всего эротические, каждый раз лишь разыгрывают некий индивидуальный путь к смерти, как будто пляшут причудливый танец жизни, имеющий своей целью смерть. Жизнь предстает какой-то странной причудой природы, исполняющей в каждом индивиде особый набор «па», ведущий к желаемому прекращению существования.

Это было крайнее отклонение в философской мысли Фрейда; позднее он снова выдвигает начало жизнеутверждающего Эроса, не рискуя, однако, предрешать конечный исход его подземной схватки с Танатосом, исход, решающий для судеб человеческой культуры вообще. Эрос у Фрейда, будучи стремлением к объединению и энергийным источником всех форм человеческой деятельности, как и у Платона, в резком отличии от последнего не несет в себе порыва к совершенствованию, импульс к восхождению человека. Изъяв из природы вещей и человека телеологическую направленность к развитию, Фрейд довольствуется механистическим взглядом на все богатство природных форм, их последовательное усложнение и совершенствование как на «результат внешних сил, толкающих к приспособлению», некую результирующую игры внешних случайностей и удержанного, укрепившегося уровня развития. «Многим из нас было бы тяжело отказаться от веры в то, что в самом человеке пребывает стремление к усовершенствованию, которое привело его на современную высоту духовного развития и этической сублимации и от которого нужно ожидать, что оно будет содействовать его развитию до сверхчеловека. Но я лично не верю в существование такого внутреннего стремления и не вижу никакого смысла щадить эту приятную иллюзию. Прежнее развитие человека кажется мне не требующим другого объяснения, чем развитие животных, и то, что наблюдается у небольшой части людей в качестве постоянного стремления к дальнейшему усовершенствованию, становится легко понятным как последствие того вытеснения влечений, на котором построено самое ценное в человеческой культуре» '. Вопрос о цели жизни человека и человечества для Фрейда нелеп и является исключительной привилегией религиозного мировоззрения, которое само — убежден он —

«проистекает из инфантильной беспомощности и вызван-ного ею влечения к отцу». Фрейд призывает человека ориентироваться на пример его оценки животных: «О смысле жизни животных не говорят», «предпосылкой его постановки (вопроса о смысле жизни человека.—

С. С.) является человеческое зазнайство».

Человеческая природа заперта у Фрейда жесткими детерминизмами отношений внутренних психических сил. Жизненная цель ими же и определяется: принцип удовольствия, господствующий в либидо, сменяется под гнетом объектов, внешних обстоятельств более скромным «принципом реальности», который довольствуется если не наслаждением, то хотя бы отсутствием страдания как целью. Это и есть для Фрейда единственный достойный предмет поисков моралистов и ученых: как по возможности избежать страдания. Бежать ли вообще от - неприятностей, неизбежно связанных с людскими отношениями, в полное одиночество, свой скит, предаться ли мощнейшей сублимации, находимой в занятиях искусством, одной из эффективных, по мнению Фрейда, методик защиты от страдания (но, увы, она доступна лишь избранным натурам, да и их до конца не спасает), или с увлечением предаться профессии, работе, что уж всем доступно и весьма рекомендуется нашим ученым. Даже умеренное и контролируемое использование всяких химических воздействий, «меняющих условия нашей эмоциональной жизни», признается возможным и весьма заманчивым. «Действием наркотиков в борьбе за счастье и для устранения несчастья признано как отдельными людьми, так и целыми народами настолько благодетельным, что они заняли почетное место в экономии их либидо».

Фрейд — пророк для секуляризованного западного мира. Он предлагает скромный «научный» гуманистический идеал построения Земного града в пределах человеческой природы, ее возможностей, ограничений и про-

тиворечий. Религия, этот «невротический пережиток» детства человечества со всеми ее иллюзорными обещаниями, с ее абсолютно нереалистическими «непсихологическими» этическими предписаниями (вроде «люби ближнего, как самого себя»), приводящими лишь к «грандиозной инфляции любви», с ее сверхчеловеческой целевой устремленностью, должна быть трезво и решительно отброшена и заменена «результатами рациональной умственной работы». Преодолеть свою природу и порядок вещей этого мира человек не может (да и не должен во избежание внутренних и внешних катастроф). «Могучая природа, жестокая, неумолимая, встает против нас этими силами и снова наглядно показывает нам нашу слабость и беспомощность, от которой мы думали спастись культурной деятельностью» («Будущее одной культуры»). Набор фрейдовских цивилизационных основоположений утверждает идеал меры, умеренного оптимизма (или пессимизма, что здесь одно и то же): полное принятие природной данности, «человеческий масштаб», «поскольку это допускает внешняя реальность», «научная работа является для нас единственным путем, который может привести нас к познанию реальностей вне нас» и к улучшению нашей судьбы, притом что нельзя гарантировать не только окончательного счастья, но и самого существования человека и человеческого общества, раздираемых конфликтом могущественных первичных позывов.

Фрейд, казалось бы, целиком антиутопичен, он не обещает никаких чудес человеческого могущества и совершенства в будущем, трезво констатируя, что путь культуры, на который вступил человек, оставляет и будет оставлять его неудовлетворенным, что каждый культурный человек в той или иной степени невротик. Психоанализ утверждает, что невроз — болезненное дитя конфликта между стремлением к непосредственному удовлетворению первичных сексуальных позывов и требованиями к их отклонению от прямой природной цели, выдвигаемыми культурой. (Причем эта «культура» коренится в самом человеке, в динамике отношений различных слоев его психики: бессознательной области желаний, инстинктов — «Оно»; сферы «Я», связанной с внешним миром и представляющей «принцип реальности»; и, наконец, инстанцией долга, совести, моральной цензуры — «Сверх-Я»). Но достичь удовлетворительного баланса между безудержным устремлением к наслаждению, вырывающимся из глубин психики, и собственно человеческими, духовно-культурными тре-бованиями удается не просто с трудом, но его достижение неизбежно сопровождается различной долей терзаний, тоски, душевной болезни. Не вдаваясь в более детальный разбор психоаналитических теорий, можно кратко выразить ее вывод в отношении невроза: в нем в конечном итоге виновата сама начавшаяся и продолжающаяся попытка очеловечения первобытного «до-человека», виноваты происходящие с детства — сначала в связи с родителями, затем с другими людьми, обществом — процессы затормаживания половых импульсов в их естественном протекании, перевод их энергии на нужды общественно-культурных требований. Процесс культурной сублимации эротического либидо, основной природной энергии человека, связан для него с большими потерями наслаждения и несет, по Фрейду, внутреннее неизбывное противоречие. «Вечный эрос сделает усилие, чтобы отстоять себя в борьбе со столь же бессмертным противником. Но кто может предвидеть исход борьбы и предсказать, на чьей стороне будет победа?»

Фрейд спокойно готовит человечество к его вполне возможной судьбе: биологически захиреть и постепенно вымереть вследствие крайностей самого культурного развития, приводящего к чрезмерной утонченности сознания и чувства, вытеснению в область отвратитель- ного «низменных» функций природного размножения. Именно такое понимание драматических (собственно антагонистических) отношений культуры и натуры мы встречаем еще в знаменитом пророчестве русского поэта о будущем «золотом веке» и «последней судьбе всего живого»:

Желания земные позабыв,

Чуждаяся их грубого влеченья,

Душевных снов, высоких снов призыв Им заменил другие побужденья.

И в полное владение свое Фантазия взяла их бытие,

И умственной природе уступила Телесная природа между них:

Их в эмпирей и в хаос уносила Живая мысль на крыльях своих;

Но по земле с трудом они ступали,

И браки их бесплодны пребывали.

Прошли века, и тут моим очам Открылася ужасная картина:

Ходила смерть по суше, по водам,

Свершилася живущего судьбина.

Где люди? где? Скрывалися в гробах!

Е. Баратынский. Последняя смерть

И вот рушатся последние города, культурные, зависящие от человека животные (а остались на земле лишь такие) также исчезают, и солнце встает над пустой землей, оставленной лишь растительности. Что предшествовало такому страшному концу человеческой цивилизации? Ее невиданный блистательный прогресс: и цве-тение всех искусств, и покорение стихий, и воздухоплавание, и окончательное благоустройство всей земли.

Везде дворцы, театры, водометы,

Везде народ, и хитрый свой закон Стихии все признать заставил он.

Уж он морей мятежные пучины На островах искусственных селил,

Уж рассекал небесные равнины По прихоти им вымышленных крил;

Все на земле движением дышало,

Все на земле как будто ликовало.

Исчезнули бесплодные года,

Оратаи по воле призывали Ветра, дожди, жары и холода,

И верною сторицей воздавали Посевы им, и хищный зверь исчез Во тьме лесов, и в высоте небес,

И в бездне вод, сраженный человеком,

И царствовал повсюду светлый мир.

Картина чрезвычайно любопытная, сама того не подозревая, она как нельзя яснее обнажает логику прогресса: все можно совершенствовать, мир вокруг себя,

ум, душу, но не тело, организм человека, его отправ-ления, замкнутые по смертному типу — не трогать!

Фрейдовская теория либидо, сублимации как основы культуры стала наиболее научным выражением и одновременно обоснованием фундаментального выбора сов-ременного мира (в пределах и масштабах земной, человеческой природы). Она же обнаруживает, что этот выбор включает и готовность всем погибнуть. Фрейд «запер» человечество в природном Роке, скрупулезно-садистски внедрив его железный закон в малейшие извивы психики каждого. Тем, кого возмущает такое «научное» манипулирование свободой человека, его душой и духом, кто не желает принимать начертанной выше тупиковой перспективы, надо обратить взоры совсем в другую сторону.