5. Импровизатор

Да, я охотник за Музами, сидя на диване. Тело или тень – все равно. «Да, я замечательно танцую», – говорил я Аникеевой в 88-м, – «я великий импровизатор». Толстое эхо заладило: «Я – великий импровизатор!» Хором с Лидой: «Я – великий импровизатор!» (в течение двух месяцев).

И я танцую свой танец, где мое «страдающее, само себя зачаровывающее тщеславие получает удовлетворение в единовременном зачаровывании других» (Голосовкер).

Жизнь – или агон, или агония (я и в детстве так чувствовал). Не сумел победить безусловно, умей победить условно, иначе проиграешь. «Меня включили в сборную лагеря по волейболу», – наивно писал я Илье, как будто это могло быть ему интересно. «Я забил три мяча четвертому отряду, я подтянулся одиннадцать раз». «Мой рекорд в прыжках в длину – пять метров». Рассказывал об этом, как интервью давал. Ибо в мифе нет разницы между олимпиадой в Москве и олимпиадой в пионерлагере «Солнечная поляна». Диана-победительница, я писал тебе стихи, думая не о тебе, но о победе. «Громов, как я вчера играл в парке Мандельштама?» – «Уже лучше», – говорит одноклассник Кобелева и Чернышева. Моя следующая игра будет безусловной победой, ибо я – великий импровизатор.

6. Увлечения

Я всегда с надеждой просматривал киноафишу или телевизионную программу, потому что были прецеденты: иное кино может и жизнь перевернуть.

Сначала безумное увлечение «Волшебником Изумрудного города». Я страстно болел за Льва и Дровосека, умилялся Страшиле и Тотошке, но главный урок книги – зеленые очки, превращающие стекло в изумруд, фокус-обман, когда каждый рад обмануться.

Затем, конечно, – «Три мушкетера». В тетрадке, где записывал прочитанные книги, против названия книжки, в которой хоть раз упоминалось слово «шпага», рисовал условный значок. Папа строгал мне шпаги и делал гарды из проволоки. Я размахивал ими, ломал их с треском, а папу спасла от славной смерти после удара мечом по башке только шляпа. Дома появились настоящие спортивные рапиры. Звенели ими с папой в коридоре, одев тулупы и маски. Пластмассовые игрушечные шпаги тоже пошли в дело. Вообще, все вещи делились на те, которые могли бы сгодиться как суррогат или символ шпаги, и на те, которые в этом смысле были безнадежны. Кстати, тенденция делить весь мир на вещи-для-меня и вещи-в-себе (но это в скобках).

Страну свою назвал Трое-Муше (от «трех мушкетеров», понятно), а Гаррисон свою – Д’арт-порт-ар-атания (в честь кого – угадайте). Как-то мой король – Генералиссимус – вышел у меня из доверия, а его фаворит Лоу стал и моим фаворитом.

Ужасный надрыв – как видите. Гаррисон же и глазом не моргнул, отправив всех за окошко. Потом собрал на улице – и принес мне – всех, кроме Лоу. И обыскался же я его – все тщетно. Эх, настучать бы за все это Гаррисону по рогам, но нельзя: не умеешь сыграть катастрофу, не играй вообще.

В 1982 г. перечел «Тома Сойра» с «Геком Финном», и жизнь моя пошла по другому руслу. Мне исполнилось шестнадцать лет: пора было почувствовать свое прошлое как имперфект. Пора было придумать своему прошлому форму, и остров Джексон стал мифологемой номер один – «тем» пространством в «том» времени,.. Обреченный на «это», на «данность», волшебник-недоучка затосковал. Два месяца я читал и перечитывал «Тома» и «Гека», писал в стихах: «Том, на минус десять был я слеп», или про остров Джексон: «Остров мой от житейских проблем в стороне», в остальное же время придавался дикой апатии. А потом вдруг такое началось: прочитал Уайльда с Киплингом, проштудировал «Английскую поэзию в русских переводах», Блейка, Донна, Диккенса, дал клятву заниматься английской поэзией и – сейчас могу сказать – исполнил ее. Затем пошел в поход, о чем раньше не было и речи, в пионерлагере ушел из палаты и стал анахоретом, ударился в стихи, завел дневник, влюбился в Цветаеву, без инверсий стал и фразы не способен написать, а в итоге улетел в Мирный, где к концу года поприще мое было окончательно решено.

Главное, я знаю день, когда переворот совершился. То воскресенье, в конце марта, когда сначала фильм Говорухина про Тома Сойра показали, а потом еще Сенкевич сетовал о погибших экспедициях на Эверест.

Вот до чего дошел в своем поиске смысла, а ведь если счет матча – это число, то футбол – всем оргиазмам оргиазм. Когда наша сборная проиграла Олимпиаду-80 немцам, я ушел от телевизора, шатаясь от горя. В том же году «Динамо» (Москва) сыграло дома вничью с «Нефтчи» 0:0. Я никогда не был плаксив, но всему же есть предел. «От Москвы и до Панамы все болельщики «Динамо»!» – истошно орал я среди динамовских фэнов. Втиснувшись с ними в вагон метро или участвуя в динамовских демонстрациях, чувствовал, как закипают пузырьки восторга где-то вверху живота. Смысл моей жизни разыгрывался там – двадцатью двумя бугаями на вытоптанном газоне, а пустая сфера и была моей Психеей, и стоило ли жить после поражения «Динамо» от «Локерена» в 1982-м или от СКА(Р) в кубке СССР-81? Так что насчет «Динамо» Тбилиси – «Стандарт» я, копящий и переписывающий справочники, которые вкупе с тетрадями мама и прихватила, когда меня взяли в милицию после демонстрации в 1981, – чтобы, разложив их перед ментом, пролепетать: «мой мальчик» и т.д.; ну так вот, насчет Динамо Тбилиси – Стандарт я, готовый разыгрывать пальцами и шариком от настольного тенниса все чемпионаты мира от тридцатого года, конечно, переборщил: ведь уже в июне, уставившись в волшебную лампу телевизора, по которому передавали матч Франция – ФРГ, я неистово кусал ногти и сомнамбулически шатался, как Лобановский.

Надо ли говорить, что всякие знаменитости от Аллы Пугачевой времен «Арлекино» и «Очень хорошо» до «Pink Floyd» в 1980-м – это все были предметы страсти и инстинктивного мифотворчества.

Скажу банальность, но что делать, если это факт? – тени литературных героев, или сошедшие с экрана, или футбольные тени, или живущие в магнитофоне – все эти тени действительно кружили вокруг меня, когда я шел из дома в школу и обратно, или возвращался затемно с некоторым трепетом из читалки, а там – на энной странице оставлен Жюль Верн или Конан-Дойль: я смотрел на мир и видел вещь, но между вещью и мной скользили прозрачные тени, и я готов был идентифицировать себя с ними, забыв о вещи.

Знаете, когда телевизор барахлит, то за каждым футболистом бегают три тени. Мое видение людей вокруг меня часто было тем телевизором. По пионерлагерю ходил Артур Чилиджан. Его кеды просили каши или на нем было уже совсем расхлябанное подобие сандалий; штаны рваные, рубашка навыпуск, ходит вразвалочку, небрежно шаркая по асфальту, сплевывая или ленивой, сосредоточенной слюной, или стремительным далековатым харком без подготовки. Говорил сквозь зубы, стильно вращая черными глазами. Король! «Дай конфетку», – говорит ему одна бойкая девчурка, а он ей, не спеша: «Есть у меня для тебя конфетка – большая и о-о-о-чень вкусная». Во циник! Не мне чета, но тем обманчивей подсветка испорченного телевизора. Гаррисону вовсю рассказывал об Артуре, а Артуру бы, если бы король пожелал меня выслушать, непременно бы рассказал о Гаррисоне: как он английский знает, как «Top-20» по BBC слушает, какой он мифический злодей, какая драма с ним дружить. Но впрочем, пустое: что до меня скользящему по асфальту в бутафорских рваных кедах величественному Чилиджану или властному Шефу, чья уверенная рука приоткрыла для моего смущенного взора альков Медицинской энциклопедии.

С годами из Гаррисона весь мифический пар вышел, зато я ему так о Нижнем рассказал, что выступила у него на лице испарина провинциала: да ну? – то-то. Где испорченный телевизор, там непременно и телефон испорченный. В Нижнем я и сам глазами хлопал, сколько всяких чудес вокруг. Например, если я с кем-то общаюсь, воздух, вылетающий у меня изо рта, забит словами, а Калачев скажет слово-другое – стоп! – многоточие: плечами пожмет, нос пощекочет, глазом просверлит – вместо слов значительные пустоты, за междометиями и разной хитрой фонетикой стоит, надо думать, несказанное или лучше, как Громов говорит: «несказаемое».

Да что это я о таком пустяке? А вы знаете, на приисках на Урале – да он едва ли не золотишко щупал. А в четырнадцать лет в загородной общаге оказаться не слабо? А что он там испытал – молчок! Ранняя зрелость знает, что почем. И голод? – и голод. И дело на кулачки? – наивный вопрос. И пьянство-хулиганство? – презрительно хмыкаю вместо ответа. А блуд?? сказал, молчок! Да он трахал всех этих баб с двенадцати лет направо и налево, а потом на скрипке играл. А в шахматы? – жаль бросил, но талант на то и талант, чтобы талантами разбрасываться. В балете танцевал. Еще подростком был – а уже такие бабки заколачивал, что милиция шла за ним по пятам, да он вовремя в армию свалил. Там он уже крутой сержант, лучший радист Варшавского Договора. Трусики женские перед входом на радиостанцию трепещут, как флаг в лицо офицеру. Овладел он каратэ или не овладел – там, в армии, – все же неясно: кажется, овладел. Да его дружки по тюрягам сидят, а он стихи пишет – да какие! – его пулеметные бонмо замучались собирать. Пашка, вот стол на день рождения Ару. Каламбур, быстро! – «Стол без водки, что гребец без лодки». А вы представляете себе, насколько он начитан? А вы знаете, что с ним вот так – запросто – беседовал черт? Чего в нем нет, то сам придумаю.

Да это миф, явленный миф; на луну посмотришь с его балкона – луна шевелится в черных небесах, а пить с ним – что с самим его давешним собеседником. Ну и все мы, конечно, – калачевствующие молодчики или около околачивающиеся элементы, у нас калачится в мозгах – все словечки тогдашней и тамошней субкультуры. То-то Гаррисон много позже, когда все это стало плюсквамперфектом, все равно очумел, побывав в Нижнем: только и слышишь от него потом: «что из Нижнего? что из Нижнего?» Да что там, сам бородатый Кукин поддался на волшебство. Тогдашнее, совсем тогдашнее, но столь властительное, что всей моей Москве до сих пор снится.

Мидас чего не коснется, все превращается в золото мифа. – «А кушать что будем?» – вы правы, мой холодильник пуст.

7. Ожидание чуда

Я не верю в чудеса, хотя без чуда не могу и шага ступить. Я величаю быт хаосом, персонифицирую его в виде чудовища – но это моя болезнь, зане не дано мне ни быта, ни чуда. Какой быт, если земля раскачивается под ногами? А чудес не бывает – не вообще, но для меня. Но чудо слишком для меня актуально. И сколько бы я не был рационалистом, чудо остается чем-то, необходимым моему организму. Ожидание чуда и ставка на чудо – моя дурная привычка, неизменный факт моего быта.

Моя метафизика не верит, а физика волит! Дурная воля со дна! Тупое «хочу!» ребенка, а вместе с тем подобие похоти. Когда рассказывал Шайтанову гурийский миф, профессор пожал плечами: «Эти игры кончились в тринадцатом году». Но уверяю вас, совершенно невольно, Игорь Олегович: не культура, а натура. Животное ожидание чуда знать не хочет о тринадцатом годе, но я борюсь, Игорь Олегович, упираюсь. И чтобы выдержать равновесие в этой обреченной на провал жизни, я присягаю десятой софистике и рациопарадоксу.

«Вымаливать чуда у быта», – написал Чичибабин. Как будто обо мне. В 1978 г. в Ейске решил умилостивить богов из только что прочитанных «Легенд и мифов Древней Греции» Куна. Но как же им передавать мои жертвоприношения: яблоки, дольки арбуза, пряники, конфеты? Вот что: по горизонтали – мерное, таинственное и касающееся горизонта – что такое? – правильно, море. А по вертикали – глубокое таинственное и зловонное – что? – верно, Аид. Вот потихоньку и выкидывал в море или в очко деревянного сортира свои скромные гекатомбы. Буль! – жертва принята. Следующая пойдет Посейдону.

А рассказать, как жрал билетики перед экзаменами в Нижегородский университет? На автобусе до университета одна остановка, а я всю жизнь зайцем ездил, но в этот раз нет – покупаю билетик. Конечно, счастливый! Вчера-то я «Севильского цирюльника» по радио слушал, варенье дегустировал и еще чем не знал заняться, только бы не готовиться к этому страшному экзамену по истории СССР. Ночью сел за энциклопедию вместо учебника, но тот отчаянный прищур над книгой перед экзаменом – это был только ритуал. В энциклопедии я дошел до Пугачева, все до Пугачева забыл – только Пугачев едва различимым пятном. Вытаскиваю билет потной рукой – и тот сходится с билетиком. Пугачев!

Сдаешь экзамен всегда с твердой, взятой напрокат верой, что там, наверху, о тебе позаботятся. До сих пор нахожу в карманах разные талисманы, которые связывали меня с моими парками-хранительницами, а те должны были подправить любую нить так, чтобы мне было хорошо. Но если что-то все же получалось плохо, если не везло или совсем беда, так и хотелось воскликнуть: вы обознались, это же я! Впрочем, от занимающейся только тобой небесной канцелярии можно ждать и сюрпризов – испытаний, например. Варианты испытаний могут быть разные – пример: если буду бегать каждый день в течение года, будет дана мне большая любовь, а «Гурии» – успех ошеломляющий. Вернусь домой за забытой вещью – лары и пенаты скажут: не забудь в зеркало посмотреть, чего бы не вышло. Мама научила – свято блюду. Вообще, все мои суеверия не просто так, но дань безумно меня обожающим, но ревнивым и обидчивым богам.

«Но как же так! – шептал я одному из них – футбольному богу, выбрасывая мусор в перерыве матча Греция – СССР в 1979 г. – Ведь ты же отнял у «Динамо» Москва кубок СССР в этом году – и снова? – ну не величайшая ли несправедливость?» А обращался к нему не иначе – «Господи!» Футбольный «господи» особенно капризен, зато остальные «господи» должны были работать за двоих, выручать меня и хранить – и непременно выручат и сохранят!

«Господи! – шептал я в госпитале на втором месяце службы. – Сделай так, чтобы меня не послали в Черный батальон и чтобы я остался в Душанбе. Я ведь о многом не прошу, господи, не в Черный батальон, а в Душанбе, только и всего». Остался в Душанбе. Через семь месяцев лежу в качегарке и читаю «Тристрама Шенди» Стена – сам кочегарский шендианец и бендерист. Распахивается дверь: «Рядовой Троян?» – «Так точно». – «Ваш военный билет!» – «Вот». – «Завтра выезжаете в Айвадж». До приказа дней двадцать; снова: «господи, сделай так, чтобы я не сейчас поехал в Айвадж, а после приказа, я ведь о многом не прошу». Еду в Айвадж после приказа. Неусыпная опека небесной канцелярии – надо мной, боевая готовность легиона моих ангелов-хранителей.

А в Айвадже? Занимаюсь посильной магией. На строевой шагаю не я, а чемпион мира по строевому шагу француз Круазе, в ОЗК бегает чемпион Европы по бегу в ОЗК чех Струпола, за планшетом работает чемпион США по планшетному спорту Хьюджсон.

Кормили в Айвадже плохо. Месяцами не было хлеба, картошки, старшина воровал; когда же Мукойда зарежет свинью, а шкуру ее опалит паяльной лампой Шамсутдинов, в тарелке будут непременные свиные жирные шкурки с короткими волосками. Шкурки, конечно, на край тарелки, а с остальным меню можно работать. Вообразишь страну «Молочные реки – Кисейные берега», но на западный манер: жуешь сухую картошку и комбинируешь вовсю, какие бывают блюда из картофеля – я поедаю их в той стране, мне приносят вечерние газеты, по Video показывают голы последнего тура чемпионата Англии, рядом магнитофон и наушники. А если рыбные консервы на ужин, представляю себе приморское кафе и возможные чудеса с рыбой в Волшебной стране; вот что помогало мне в борьбе с медлительным Хроносом.

Во мне постоянно присутствует сознание, что я живу не так; более того, что я вовсе не живу, а только готовлюсь жить. С жизнью необходимо что-то сделать, чтобы она пошла по-другому; вернее, чтоб она началась. С прошедшим временем проще, утраченное время не нужно искать, оно возвращается ко мне оформленным и завершенным. Атлантида прошлого хранится в моей шкатулке, я кому угодно могу ее показать, но жить-то в ней нельзя. Прошлое плавает во мне смыслообразами, и эта магия мне ничего не стоит. А настоящее горит, рассыпается, шатается, прячется: да его нет! Оно есть только потому, что я за него трясусь; потому, что я бегаю за его призрачным смыслом с беспомощным сачком (впрочем, вот моя коллекция: прекрасные образцы прошедших cаrpe diem на булавках).

И дело не в том, что жизнь не дает мне того, что я прошу. С тех пор, как перед поликлиникой я умолял на бегу бога о том, чтобы мама была жива, а в поликлинике на третьем этаже я спросил медсестру, где сороковой кабинет, а медсестра спросила меня: «а что вам нужно?», а я сказал: «да там моя мама», а медсестра сказала: «твоя мама умерла»... с тех пор я мало на что надеюсь, то есть кое-о-чем еще прошу у последних полудохлых божков моего детства, но с тех пор вся ставка моя только на себя. Дело в другом: в том, что даже житейские планы в настоящем всегда терпят крах, что я себя не оправдываю в настоящем, что я проигрываю в настоящем, что в настоящем самый конкретный смысл не сбывается – я не знаю, что делать с настоящим, я растерян перед лицом настоящего, и оно только потому еще чего-то стоит, что завтра будет Новая Жизнь.

Новую жизнь с понедельника не я выдумал. Но надо мной это словосочетание имеет особенную власть. Без допинга этих двух слов я расклеиваюсь на глазах. Я не помню, когда я их впервые произнес, я не знаю, когда я с ними смогу расстаться. Кажется, эта привычка неизлечима.

Лучше всего открывать Новую Жизнь первого января: ожидание чуда в Новый год – устойчивый инстинкт, притом это самая круглая дата. Новая Жизнь может быть приурочена к какому-то событию: к дню рождения, к важной годовщине какой-нибудь. Если нет, тогда новая жизнь имеет другие названия: декабрьский период (лучше с 1 декабря, на худо конец с 10, 15, но получается, что и с 7, даже 5, 12, 20, даже 25). Декабрьский период, в свою очередь, раздробляется на «три недели в декабре», «две недели в декабре», «последнюю неделю декабря». Бывают всякие Летние, Осенние, Весенние периоды, Чрезвычайные периоды, Переходные периоды, Экспериментальные периоды, Рабочие периоды и т.д. Ни одна новая жизнь больше трех дней не продолжалась, средняя же ее продолжительность – несколько часов, частотность попыток – иной раз по двадцать раз в месяц, минимум – три раза в месяц. И так в течение многих лет (примерно пятнадцати).

Открыть новую жизнь не так-то просто: ведь это магический акт. Первое: так сказать, хронотоп Новой Жизни. Открывал Новую Жизнь на море, в горах, когда гасли лампы в кинозале перед каким-нибудь фильмом, на стадионе перед матчем или во время концерта. Чаще всего – дома или на улице ночью. Раньше – больше дома, сейчас – почти всегда в городе. Ночное время обязательно. Исключение – окский откос (ведь и улица у меня в Москве – Окская), когда я гощу в Нижнем. Когда же действо совершалось дома, необходимы были особые условия. Я выключал свет в своей комнате (должно было быть непременно темно), прокручивал пленку магнитофона к заветной песне – их было немного: начало «Wish you were here», «Time», одна песенка «Deep Purple» и еще две-три, не больше, – и с первым звуком музыки зажигал лампу, висевшую над кроватью и одновременно резко, с искрами, открывал глаза.

Сейчас в ночном городе мой маршрут таков: ночью выхожу из дома налево, прохожу мимо котельни, затем поворачиваю в улочку между двух детских садов – в глаза бьет фонарь, зажмуриваюсь, пытаюсь вообразить себе судно и канат, мысленно разрубаю канат и рисую где-то у переносицы, то есть почти у горизонта, парус, предельно зажмуриваюсь – и распахиваю глаза на фонарь, затем смещаю фокус, чтобы создать таинственную дымку вокруг. Открыв Новую Жизнь, прохожу мимо илюшиной пятиэтажки, заворачиваю у мусорных баков, а через дорогу – школа, где я учился до девятого класса, – делаю ритуальный круг у школы и застываю напротив фонаря (если есть луна, все время держу ее глазами). Потом возвращаюсь.

Второе: словесный сценарий Новой Жизни. Начало неизменно: «Внимание, внимание, сегодня такого-то числа такого-то года я открываю Новую Жизнь». Схемы ритуальных речей, конечно, менялись. Общая структура такова: магическое обоснование Новой Жизни (числа, даты, соответствия – совпадения, знаки и знамения), раскрытие понятия, житейское обоснование, стратегия, тактика (цели и методы), планы на сегодняшний вечер. Раньше Новая Жизнь непременно приурочивалась к какому-нибудь празднику: большому футболу, долгожданным фильмам, концертам, поездкам. Теперь эта непременная привязка к праздничной программе отменена. Во время торжественной речи я должен себя убедить, что Новая Жизнь состоится, я должен себя поднять, подпитать, что ли? – прочистить каналы? После провала Новой Жизни, а он неизбежен, следует апатия, упадок, разочарование – иной раз очень надолго. Но бывают такие первые (они же и последние) дни Новой Жизни, что долго завидуешь потом тому младенцу-победителю, тому однодневному рыцарю.

Случались в истории этих церемоний удивительные истории. Одна из таких историй приключилась со мной в Нижнем в 1984 г. Тогда я жил в общаге, а оттуда рукой подать до Кремля. Процедура совершалась у церкви в Кремле. Надо сказать, что пока я в течение нескольких лет воображал себя марафонцем вокруг света, привык очень быстро ходить. Итак, как-то вечером иду к церкви открывать Новую Жизнь, иду очень быстро. У церкви, как положено, зажмуриваюсь и распружиниваю веки, напускаю тумана в слепые глаза – хлоп-хлоп глазами: Внимание! Внимание! Медленно иду обратно, шепча с мимическими движениями и жестикуляцией страстный и официальный монолог. Сзади милиционер: «Гражданин, пройдемте в отделение». – «За что??!» – «Вы мочились на памятник искусства. Статья такая-то: хулиганство. Меры тоже предусмотрены». – «Да с чего вы взяли?!» – «А вот с чего: к церкви вы шли быстро, так? А быстро обычно куда идут? Тем более, что обратно медленно». – «Но ведь вон туалет, туда-то сподручнее». – «Э-э-э нет, в том-то и дело, что туалет закрыт».

Вижу: дело плохо. Блюститель порядка увлекается дедукцией. «Я только хочу Вас понять», – говорит. Нужно ему как-то представить причины быстрого и медленного шага, стояния лицом к церкви, чуть-чуть запрокинув голову. Говорю: «Понимаете, я очень люблю искусство» (унизительно, но не про Новую же Жизнь рассказывать!). «Вот мой студенческий билет. Я филолог. Обожаю эту церковь». – «А почему ночью?» – «Знаете ли, в поздний час особый свет» (и завернул ему что-то этакое – лишь бы не в участок)... – «А почему туда быстро, а оттуда медленно?» – «Понимаете, у меня очень быстрый шаг. А оттуда иду в особенной задумчивости». – «Я только хочу Вас понять. Неубедительно». – «Ну не знаю, я отличник, понимаете, студент-полиглот, ну что Вам еще надо?» – «Ладно, иди, полиглот. Только в следующий раз, когда ссать захочешь к полуночи, зайди в переулок, надо же, додумался, в Кремль по нужде». Поспешая обратно в общагу, я догадался, что попал в сюжет, стал совершенно счастлив и налегке открыл Новую Жизнь…

* * *

Надо же, импровизированные воспоминания получились. Или что-то вроде исповеди. В жанре «по секрету всему свету». Секреты выбалтывают торопясь и запинаясь. Извольте. После бессонной ночи я слегка дрожу. Главный секрет не скажу.

Не надо ждать зрелости, чтобы спеть лебединую песню... <Текст не закончен.>

1991