Наука и религия

Почти мистическая уверенность в могуществе и безошибочности науки, появившаяся с расцветом рационализма в XVII и XVIII столе-

тиях, несколько поколеблена в наши дни, но еще сильна, особенно среди образованных и полуобразованных членов нашего общества.

Объясняет ли наука что-либо? Понимаем ли мы что-либо по- настоящему?

Люди тщеславно и необоснованно верят в то, что человечес­кий мозг в состоянии, в принципе, понять истинный смысл вещей и событий в окружающем мире.

Каждый, кто профессионально работал в одной из областей есте­ствознания, знает, что с ростом числа наблюдаемых фактов и теорий, их интерпретирующих, неизбежно приходится вводить новые посту­латы, т. е. утверждения типа «это так, потому что это так». На заре науки постулаты не казались опасными: их истинность представля­лась самоочевидной. Так было, например, с постулатами классической механики, хотя и не всегда. Первый закон Ньютона, являющийся постулатом, на первый взгляд не казался таким уж самоочевидным. Наоборот, ежедневный опыт склонялся в пользу постулатов Аристоте­ля. Постулаты Ньютона требовали большей степени абстракции и экс­траполяции результатов наблюдения в меняющихся условиях. Но они были более «достоверны», так как были приложимы к большему числу наблюдаемых фактов. Люди привыкли к постулатам Ньютона, и они стали самоочевидными.

Процесс привыкания к новым идеям пронизывает всю историю естественных наук. «Ученые не меняют взглядов. Они просто выми­рают» (Макс Планк).

не потому, что они понимают эти проблемы лучше, чем Лоренц или Планк, а потому, что они с самого начала привыкли к постулатам квантовой механики. Они не успели привыкнуть к тому, что постула­ты классической физики самоочевидны и, потому, верны. На самом деле постулаты квантовой механики понятны и самоочевидны не бо­лее и не менее, чем постулаты старой физики. Все они являются утверждениями типа «это так, потому что это так».

По мере развития науки все сильнее чувствуется, что ее основы не доказуемы. Современная физика вакуума разрушает наши при­вычные идеи о пространстве. Успехи астрофизики заставили ученых принять концепцию «Большого Взрыва», которая разрушает наши привычные представления о пространстве и времени значительно бо­лее фундаментальным образом, чем это было сделано специальной и общей теориями относительности. Естественно, люди привыкнут к этому новому пониманию, и новые идеи станут самоочевидными. По мере своего развития наука приобретает черты религии: количество априорно, на веру принимаемых утверждений, растет.

В конечном счете, наука основана на вере в существование внеш­него мира, не зависимого от индивидуального сознания. Без этой веры наука невозможна. Эта вера является основой недоказуемых утвержде­ний (нет нужды пересказывать здесь рассуждения великих философов), которые накапливаются с увеличением числа менее фундаментальных постулатов, вводимых ad hoc.

Задачей науки является регистрация новых фактов и построение моделей (теорий), которые дают наиболее убедительные объяс­нения как можно большему числу фактов, используя как можно меньше постулатов.

Идеальная теория, т. е. единственная форма «понимания», до­ступная науке, однозначно описывает определенный набор фактов и с помощью человеческой логики приводит к предсказанию новых.

Каждый шаг в развитии науки отрезает целый ряд других возмож­ных путей ее развития. В этом смысле эволюция науки напоминает биологическую эволюцию, когда каждая новая стадия отрезает многие возможные пути (не все — бывает конвергенция).

Значит ли все сказанное, что люди вообще не могут что-либо по­нимать, не могут быть полностью убеждены в чем-либо? Конечно, нет.

Существуют утверждения, в правильности которых я убежден на­верняка, и которые для меня не требуют доказательств, потому что они даны мне непосредственно. Я убежден в существовании моего собственного индивидуального сознания. Я знаю точно, что я могу поднять свою собственную руку, если и когда я захочу, начать думать о чем-нибудь, сказать что-либо, вспомнить что-либо. Не имеет ника­кого значения, что направление моих мыслей или даже их появление, вероятно (не могу быть уверен, это уже область науки), зависит от мо­его взаимодействия с окружающим миром. Я знаю наверняка, что мой выбор мыслей и возможных действий зависит от меня самого. Это знание о существовании моей свободной воли не включает других лю­дей. Тьюринг показал невозможность (в рамках человеческой логики, а другой у нас нет) отличить «снаружи» человека, у которого есть ин­дивидуальное сознание, от остроумно сконструированнбго автомата, у которого его нет[1]. Поэтому индивидуальное сознание и свобода воли человека всегда будут вне области науки.

Это ощущение или, если хотите, вера основаны на знании, непо­средственно данном каждой личности. В конечном счете, это означает убеждение в существовании души. Поэтому любой агностик, любой атеист знает (какие бы умелые логические конструкции он ни исполь­зовал, чтобы скрыть от себя это знание), что он, по крайней мере, лично он, обладает душой. Удивительный парадокс: многие люди убе­ждены в правильность вещей, которых они на самом деле не понимают, но отвергают то, в правильности чего они на самом деле уверены.

Как уже было сказано выше, проблемы индивидуального сознания и души лежат за пределами науки.

Наука решит проблему мозга и разума, проблему сложной нервной системы, возникшей в ходе биологической эволюции. Наука решит эти проблемы своим способом, сведя их к недоказуемым постулатам, логически проложив путь от постулатов к наблюдаемым фактам.

Индивидуальное сознание, которое имею я, и, весьма вероятно, имеют другие люди (чем я лучше других?) и которым обладают, по всей вероятности, все живые объекты, является совершенно иным типом проблемы. Проблема души, не поддающаяся научному анализу, при­надлежит к области «истинной» религии (независимо от конфессий). Эта проблема касается того, что «существует» (выбор слов в человече­ском языке ограничен) вне материального мира, но в тесном контакте с ним

Все религии основаны на вере в существование души. Мировоззре­ние любого религиозного человека требует абсолютно сознательного убеждения в существовании собственной индивидуальной души. Это убеждение не зависит от религиозного формализма, от набора догм, от системы принятых дополнительных постулатов, т. е. от конкретной конфессии. В этом отношении все существующие религии отлича­ются от науки только тем, что их постулаты логически не связаны с окружающим миром. Во всех других отношениях религия — про­сто плохая наука, которая не подчиняется правилам, выработанным наукой со времен Бэкона и позволяющим реальной науке использо­вать постулаты и логику для описания и, часто, предсказания фактов материального мира.

Кроме веры в существование души многие формальные религии верят в ее неуничтожимость, т. е. в какую-то форму жизни души после смерти тела. Такая вера вполне естественна. Наличие индивидуального сознания, этой драгоценной «вещи», более важной, чем любой мате­риальный атрибут, делает идею о ее полной потере непереносимой. Этот вопрос не может быть решен ни наукой, ни религией. Для науки вопрос не имеет смысла, так как само существование души не может быть предметом научного исследования. Это знание дано каждой лич­ности непосредственно, оно не может быть ни логически доказано,

ни экспериментально наблюдаемо другими личностями. Недавние по­пытки подхода к этой проблеме (опрос людей, переживших клиниче­скую смерть [112]) ничего не обещают в этом отношении, поскольку, как и любые факты (даже если это действительно факты), допускают несколько недоказуемых интерпретаций.

Религия, как и наука, не может ни доказать, ни отвергнуть догму о продолжении жизни души после смерти тела. Ответ сводится, поэтому, к индивидуальной вере. К сожалению, дать ответ на этот персональный вопрос; может только смерть.