ФИЛОСОФИЯ КАК АРХЕО-ЛрГИКА

Важно с самого начала иметь в виду, какую задачу я пытаюсь тут решать. Не только для того, чтобы читатель заранее знал, в какое исследование его вовлекают, но и потому, что отсюда, из первого и конечного вопроса, будут исходить вопросы, с которыми автор обращается к историческим «материалам», а стало быть, и смысловой контекст, в котором будут читаться и толковаться привлекаемые тексты.

В основе работы лежит курс лекций, в течение ряда лет читаемых автором для студентов первого курса философского факультета РГГУ. Я назвал курс «Начала античной философии», имея в виду не исторический, а логический смысл слова „начало": основоположение. В официальное расписание, однако, курс регулярно включался под названием «Истоки античной философии»: „истоки" получились, видимо, из моих «начал» и само собой разумевшейся «истории». Теперь название сформулировано так, чтобы по возможности предупредить привычные ассоциации и ошибочные ожидания. Речь пойдет не о первых шагах или исторических истоках древнегреческой философии, — и обращение к началам этой философии, и ведущий вопрос рождены не историко-философским интересом, а собственно философской озадаченностью. Ведь и греческая философия рождается не в гадательных домыслах о мире, а в странной озадаченности — в удивлении — самим существом существования. Эта озадаченность — ив экзистенциальном, и в логическом ее оборотах — есть собственное начало философии, где бы и когда бы она ни возникала. Поэтому там, где современной философии удается войти в суть собственного дела, она подходит к сути древнегреческой философии ближе, чем иные исторические исследования. Понимаемая из этого начала история философии перестает казаться архивным складом (если не свалкой) систем, учений, мировоззрений, она открывается в том средоточии, что, собственно, и делает эти „учения" философией и где они заранее сообщены друг другу.

Что философия занята «первыми началами и причинами», известно со времен Аристотеля по меньшей мере. Дело здесь идет о первом и последнем, о чем-то, что предполагается изначальным (априорным), об основании всего, что основательно, об аксиоматичном, о критерии самой истинности. Если так, искомое философией по сути своей должно быть единственным и окончательным. Тем не менее перед нами множество философских „систем", а отношения между ними кажутся крайне далекими от сотрудничества в общем деле. Скорее уж наоборот, философское самосознание каждой уважающей себя системы таково, что все прочие должны быть либо вписаны в ее контекст как более или менее удачные попытки, либо вовсе отлучены от дела. То самое, что настраивает мысль на философский лад: начинание с начала, — делает различия между философиями принципиальными. Картина роста, развития методично развертываемых исследовательских работ, медленно движущихся от успеха к успеху, знакомая нам по истории наук («Эволюция физики»), не годится для истории философии. Историк может довольствоваться видимостями „школ", „традиций", „измов", философ же узнает философа, пусть и скрывающегося в прилежней- шем комментаторстве авторитетных текстов, по намерению переписать все с начала, например, изложить Учение Учителя основательней. Строго говоря, к каждому философу можно отнести слова, сказанные Шеллингом о Декарте: «Он начал с того, что порвал всякую связь с прежней философией, как бы стер губкой все, что было сделано в этой области до него, и начал строить свою систему с самого начала, будто до него вообще никто не философствовал». Этот сократический жест возвращения к незнанию, неузнаванию, непониманию, который в наши времена Э. Гуссерль назвал термином греческих скептиков „эпохэ", и есть то, что обращает мысль в философскую.

Что же тогда означает это озадачивающее множество метафизических систем и философствующих умонастроений, различия между коими принципиальны, эпохальны, даже судьбоносны? Скандальную неудачу всего предприятия или же собственно философский урок о природе, о смысле искомого ею первоначала (бытия, мысли, истины), — а тем самым и о смыСле самой философии? Смысл этот теряется в расходящихся „измах" и настроениях, а обретается вполне только в собрании — неявном, возможном — их сократического диалога, в уяснении общей со-озадаченности „первым и последним", чем и жива философия в собственнейшем существе.

Отсюда, изнутри общефилософской озадаченности, подходим мы к древнегреческой философии (у которой смыслу этой озадаченности впервые и учимся).

Какого же рода вопросы говорят нам, что мы имеем дело именно с философией?