Дневник Роже Мартен дю Гара

Ницца, 21 ноября 1940 г.

...Я как романист чувствую себя хорошо только в прошлом, Б мире, воссозданном памятью. Отсюда невозможность использовать в моем творчестве события недавнего времени.

Ницца, 2 мая 1941 г.

Последние дни я плохо себя чувствую — приступ энтерита. Врач объясняет это дурным качеством хлеба, который нам выдают. В результате — бессонные ночи. Еще один результат — неожиданный и чудесный: в течение этой бессонной ночи я мало- помалу составил в голове весь план книги, которая будет называться «Дневник полковника Момора».

Я и впрямь верю, что я расколдован, что я снова могу уйти с головой в большой труд, полностью соответствующий тому «сюжету», возле которого я, как тетерев, токую уже много месяцев. Ах, если бы удалось избавиться от этой бесплодной праздности, найти наконец прибежище в труде! Я искренне верю, что так и будет, хотя с 1940 года я начинал уже несколько книг и все они были вскоре оставлены. Сейчас я чувствую, что наконец обрел свой «сюжет», потому что этот «Дневник Момора» разрешает все те трудности, какие возникали прежде. Это может стать моей «большой» книгой, я могу отдаться работе над ней без расхола- живающего чувства, будто я выполняю заданный урок или занят изготовлением ненужной безделушки вроде кораблика, искусно помещенного внутри бутылки...

Ницца, 11 мая 1941 г.

...Обширный замысел, который я вынашиваю, занимает все больше места в моих раздумьях. Я надеюсь, что смогу сделать из Момора яркий образ, он будет как бы моим завещанием.

Эвиан, 16 июля 1941 г..

...Принялся всерьез за работу.

Вот вкратце сюжет.

В Орне, в своей усадьбе «Сайан» (имеется в виду Тертр), живет старый отставной полковник.

Такова первоначальная тема, отправная точка. Моя задача заключалась не только в том, чтобы нарисовать чудаковатый образ старого полковника Момора, знакомя читателя с дневником, который он ведет в четырех стенах своего дома. Нужно было также познакомить читателя и с биографией Момора, используя для этого те страницы дневника, где полковник вспоминает основные события своего прошлого. Мне кажется, что такой сюжет богат возможностями. Здесь может найти место все: мысли о современности, размышления старого образованного человека о мире и жизни, портреты людей, которых он знал; приключения, о которых ему приятно рассказывать со всеми подробностями; размышления о своем прошлом,— в свои семьдесят лет он волен говорить все без утайки, потому что он одинок (его жена умерла, двое его сыновей были убиты на войне 1914—1918 годов).

Эта работа рассчитана на длительное, можно сказать, неограниченное время; здесь найдут применение мои прежние замыслы, все мои записи, размышления о происходящих событиях. Впрочем, здесь может скрываться опасность: Момор должен существовать сам по себе, он должен очень отличаться от меня складом ума, аристократическим происхождением, военной карьерой и т. д. Я ясно представляю, чем должна быть эта фигура: кое-что от Люса из «Жана Баруа», но с примесью Лиоте 17, потому что Момор — большой барии, он настоящий француз, в нем довольно много от XVIII века — я имею в виду свободомыслие и известную вольность нравов.

Эвиан, 30 июля 1941 г.

...Работа началась довольно удачно. Сейчас речь идет еще не о качестве. Сперва нужно заложить основу, нужно устроить и поместить своего героя. Качество придет постепенно, с течением времени, с работой... Я не теряю надежды создать своеобразный, смелый образ. Я снова обрел вкус к работе. Мпе сейчас совершенно не нужно друзей. Жан Жак писал в «Исповеди» о своей жизни в Эрмитаже: «Я жил однообразно и ровно, в моей жизни не было той прелести, которую рождает большая привязанность, но не было и тяжких цепей, которые она накладывает».

Эвиан, 3 октября 1941 г.

Вот уже месяц, как я хорошо работаю. Но занят я неблагодарным трудом: нужно расставить исторические вехи для первой части книги. В июне 1940 года Момор возобновляет свой дневник; оп это делает для того, чтобы отметить происходящие события (битва за Францию, вторжение, Петен, перемирие и пр.); но понемногу характер дневника меняется, он становится отражением человека, его прошлого, его долгой жизни. Только когда это произойдет, моя кпига приобретет какую-то ценность. И все же необходимо расставить исторические вехи — это как бы каркас. Я пересмотрел июнь и июль 1940 года, пришлось заняться скуч-нейшими выписками из газет и документов, которые удалось достать. Потом нужно было отобрать такие факты, живя в своей усадьбе, занятой немцами. На полях я записываю его коммента-рии. Это очень трудно, потому что мой персонаж еще не создан: я плохо зпаю его, я еще не оглядел его со всех сторон. Я смогу по-пастоящему заняться моим героем только после того, как будет готова историческая основа.

Тогда-то начнется роль романиста. Однако я непрестанно думаю об этой будущей работе. Занимаясь текущим делом, я собираю материал для будущего. Я чувствую, ^то очень свыкся с моим замыслом. Я представляю, чем может стать эта книга в будущем; моя нынешняя работа является лишь фундаментом.

По курьезному совпадению я читаю исследование одной швей-царки, м-ль Берту, посвящепиое ее соотечественнику — художнику Леопольду Роберу.

Ницца, 17 марта 1942 г.

Опыт моей нынешней работы отлично иллюстрирует мою мысль о разрыве между формой и содержанием.

В ноябре прошлого года, читая труд Клебера Эденса «Парадоксы романа», я отметил следующее: Эденс считает абсурдной мысль об отрыве формы от содержания. А я решительно утверждаю, что это возможно, более того, мне приходится это делать, и я недалек от мысли, что это иногда необходимо.

(Я думаю о Жиде. Я видел, как он работал, и видел воочию ту опасность, какую представляет собой мысль, всегда зарождающаяся одновременно со своей формой. Сколько общих мест вновь повторены им в его книгах,— общих мест, которые он не заметил, потому что качество, ритм, удачная форма скрывали от него бедность содержания! Пример из недавнего прошлого: чего стоили бы мысли, высказанные им в «Воображаемых интервью», если бы не их форхма?)

Для меня содержание и форма так же отличны, как кролик и подливка к нему. Кролик не рождается в виде рагу. Удостоверься сперва, что твой кролик хорош, и никогда не подавай под изысканным соусом старую, жесткую крольчатину!

Да и сейчас, тщательно составляя биографию Момора, я делаю то же самое. Я забочусь о содержании, я закладываю прочную основу для него. Начав преждевременно сочинять дневник семидесятилетнего Момора, я поступил как писарь. Почему я это сделал? Потому что на этот раз я не захотел отделять форму от содержания, потому что я думал сразу дать моему творению соответствующую ему форму, надеясь, что это поможет и разработке содержания.

Я вновь отмечаю ценность моего метода, по крайней мере для меня. С тех пор как я впрягся в работу над содержанием, то есть стал создавать моих персонажей, разрабатывать сюжет, уточнять и собирать все, что мне придется ввести впоследствии в дневник Момора,— с этого момента я занят действительно полезным делом: я выбрал моего кролика, разделываю его, разрезаю на куски.

Кап д'Антиб, 15 мая 1942 г.

...Приехал сюда три дня назад...

Я смогу здесь целиком отдаться работе над книгой.

Понимаю, что нахожусь в привилегированном положении: в эти дни бедствий мой замысел ставит цель и придает смысл моему существованию. Как бы остра ни была боль, вызываемая собы-тиями, моя работа владеет всем моим существом. Иногда я отдаю себе отчет в том, что это безумие — в моем возрасте, в наше время браться за подобную задачу. Но я попался в ловушку. Порой я даже испытываю спокойствие, словно я уже окончательно распорядился временем, которое мне осталось проявить. Мой труд может безгранично разрастаться и дополняться; для меня он никогда не будет закончен, хотя в любой момент он может быть прерван моей смертью. Что ж, тогда поставят многоточие и сделают примечание: «На этом обрывается рукопись полковника Момора, умершего от кровоизлияния в мозг в ночь на...» (Но для этого нужно, чтобы ко дню смерти работа над книгой вышла из подготовительной стадии, которая у меня затягивается до бесконечности!)

Кап д'Антиб, 12 июня 1942 г.

Неважно со здоровьем. (За последние два года я потерял почти девятнадцать килограммов.)

...Этот обширный замысел как бы стоит между мною и будущим, между мною и дряхлостью, между мною и приближающейся смертью. Я вспоминаю страшные слова Паскаля: «Мы беззаботно катимся в пропасть, закрыв глаза, чтобы не видеть ее».

Ницца, 4 октября 1943 г.

Уже почти месяц, как я не работаю. Слишком много событий, которые не позволяют сосредоточиться. Каждый день узнаешь что-нибудь — например, о том, что происходило в подвале дома, мимо которого проходил двадцать раз, ничего не замечая... Грохот и треск немецких грузовиков и мотоциклеток не дают спать. Еще хуже, когда ночью наступает минутная тишина и слышно, как раздается стук сапог. Сколько измученных страхом людей во всех концах Европы прислушиваются к этим звукам!

Ницца, 5 мая 1945 г.

Муссолини казнен.

Беллем, 2 ноября 1947 г.

...Я посвятил целый месяц скучному занятию — пересмотрел газеты конца 1944 года и начала 1945 года и записи об основных событиях тех лет, так как именно тогда полковник начал вести свой дневник. Очень важно правильно выбрать время, когда жил Момор. В его рассказах о детстве идет речь о семидесятых — восьмидесятых годах прошлого века. Это неизбежно придаст книге оттенок устарелости, такой оттенок был бы еще отчетливее, если бы читатель не видел, что старик, который рассказывает о своем прошлом, все-таки его современник, живущий в том же потрясенном войной мире. Поэтому я отвожу в дневнике место для размышлений о современности — это делается скорее по необходимости, чем по желанию. Мне кажется, будто я уже из тысячи уст слышал высказывания Момора о событиях зимы 1945 года. Его рассуждения были бы интереснее, если бы он тогда, в тот год, знал то, что нам стало известно теперь. Но я стараюсь избежать этого: не нужно, чтобы Момор в 1945 году говорил то, о чем я думаю в 1947-м.

Я спешу скорей разделаться с этой задачей и перейти к повествованию о юных годах моего героя.

Беллем, 9 июля 1948 г.

Любопытно, все они испытывают потребность в том, чтобы о них говорили! Им, видите ли, нужно печататься! Едва только что-нибудь появится у них в голове, им нужно спешно созвать весь мир, как курице, которая снесла яйцо и не может удержаться от кудахтанья. Эта потребность поддерживать свою известность!.. Болезнь пьедестала!.. Я к ней совершенно невосприимчив!

Насколько легче писать для посмертного издания! В одной из лучших — если не лучшей — книг Кокто 18, «Трудность бытия», мы встречаем такую сокровенную мысль: «Наше творчество есть выражение нашего одиночества; что за странная потребность в общении заставляет художника выпустить его в свет?»

Беллем, 15 сентября 1948 г.

Вот уже два месяца, как я работаю почти безотрывно по семь- восемь часов в день в ущерб чтению, переписке и всему прочему. Возникающие у меня мысли непосредственно входят в то, что я пишу, либо впрок заносятся в записную книжку 19.