ВАРВАРСКОЕ И ЭЛЛИНСКОЕ В МАКЕДОНСКОМ ВОЕННОМ ДЕЛЕ ЭПОХИ ФИЛИППА П И АЛЕКСАНДРА МАКЕДОНСКОГО

В статье рассматривается военный менталитет македонян в период правления Филиппа II и Александра Великого в сравнении с восприятием войны представителями греческого полисного мира.

Ключевые сюва: военный менталитет, варвары, Филипп II, Александр Македонский.

Выдающийся французский историк М. Блок определил в качестве предмета исторической науки «в точном и последнем смысле этого сюва» человеческое сознание1. С этим трудно поспорить. Во второй половине XX в. историко-антропологический подход стал широко использоваться при характеристике исторических процессов и явлений различного рода. Весьма перспективным яаляется его применение при изучении военной истории древности, однако число исследований в этом направлении невелико'.

Как представляется, ключевым понятием, позволяющим определить влияние человеческого сознания на внешние проявления военного дела, является «военный менталитет». Этот термин включает в себя весь комплекс свойственных для представителей конкретного общества мыслительных, поведенческих и моральных установок, связанных с войной как с особой сферой человеческой деятельности'.

В современной литературе, начиная с В.Д. Хэнсона, основоположника целого научного направления, отмечается, что характерной чертой древнегреческого военного менталитета являлась нацеленность на быстрый и полный разгром противника в одном [427] [428] [429]

открытом полевом сражении между фалангами гоплитов[430]. Это было напрямую связано с особенностями полисной государственной системы, при которой армия изначально комплектовалась из граж- дан-ополченцсв.

Конечно, эта схема является весьма упрощенной и не в полной мере отражает как региональные особенности развития военного дела, так и изменения в стратегии и тактике с течением времени, за что подвергается вполне обоснованной критике*. Греки классического периода четко различали два вида войн - «войну по правилам» и «войну без правил», нс ограниченную какими-либо нормами и проводившуюся разнообразными методами, в том числе посредством засад и набегов"'. По последнему' сценарию велась Пелопонесская война. Однако, даже после того как военное противостояние с Персидской империей и Пелопонесская война внесли значительные изменения в стратегию и тактику, идеалистические представления о «честной» войне в виде открытого боя фаланг го-

плитов сохранились[436] [437] [438] [439] [440]. Применение тактических хитростей и обманных маневров часто считалось делом недостойным, близким по своим сути к воровству". Возможно, эти представления были связаны с ностальгическими настроениями, родившимися под впечатлением от суровых военных реалий V в.

Большое, если не ключевое значение для обоснования всей концепции об особом и наиболее прогрессивном западном подходе к ведению боевых действий имеет причисление македонских царей-завоевателей Филиппа II и Александра III к представителям именно этой военной традиции. Создатель македонской военной системы и его сын, завоеватель Азии, служат связующим звеном между военным искусством полисной Греции и более поздними военными системами западного мира. Так, В.Д. Хэнсон к ученикам Александра Великого причисляет Ганнибала, Наполеона и даже Адольфа Гитлера'4. Определяется, что войны эпохи Филиппа, Александра и диадохов проводились в русле традиционного для греков классического периода подхода к ведению боевых действий. Полевое сражение с максимально полным уничтожением сил противника осталось ключевым пунктом в военном искусстве, только масштаб битв теперь стал больше, а армии - профессиональными[441]. Различия в области военного искусства объясняются тем, что внешнеполитические задачи, которые должны были решать Филипп и Александр, были шире, чем у греческих полисов[442]. Вместе с тем, анализ такой категории как военный менталитет позволяет усомниться в обоснованности этих выводов.

Можем ли мы считать древних македонян представителями эллинской цивилизации вообще и носителями греческого военного

менталитета в частности? Анализируя данные античной письмен- иой традиции, современные исследователи приходят к выводу о том, что греки классической эпохи считали эллинами только представителей царского дома Аргеадов, относя при этом их подданных к «варварам»[443] [444] [445]. Сами македоняне так же осознавали свое отличие от южных соседей и не идентифицировали себя с греками1*.

Между тем, наличие у двух этнических групп общих лингвистических корней еще не говорит об их принадлежности к одной цивилизации. Н. Хаммонд в своей работе 1972 года сделал вполне определенный вывод - лингвистический мост между македонянами и греками присутствовал, однако первые имели собственную культуру, собственные традиции, собственный путь развития[447]. Этот исследователь определяет македонян как особый сегмент грекоязычного мира, не знавший полисной организации, развитых товарно-денежных отношений, сохранивший институт монархии[448] [449]. Именно в особенностях общественного развития Хаммонд видит причину причисления древних македонян, являвшихся греками по происхождению и языку', к «варварам»2-'. Однако, вывод о наличии лингвистического моста между македонянами и эллинами сомнителен. Как отмечает Бэдиан, языковые различия были настолько сильны, что создавали заметный барьер, препятствуя коммуникации и служа эффективным средством распознавания чужеземцев[450]. Возможно, ближе всех к истине те исследователи, которые настаивают на участии греческого, фракийского и иллирийского компо-

нентов в процессе этногенеза македонян[451] [452] [453]. Эго был полноценный самостоятельный древний народ, политически, экономически и культурно развивавшийся в уникальных условиях, что отразилось, в том числе, и на облике военного дела.

По характер) своего общественного развития Македония до- филипповского времени больше походила на Иллирию. Фракию и Пеонию, чем на эллинский полис. Военные столкновения, в которых участвовали македоняне, никогда не принимали характер вооруженного противостояния двух городских гражданских общин, война носила иной, с точки зрения греков классического времени, варварский характер.

Македонии нужна была постоянная военная сила для обеспечения обороны территории и проведения ответных нападений[456]. Подобно вооруженным силам других варварских народов Балкан, македонское войско дофилипповской эпохи состояло из двух неравных частей - пешего племенного ополчения и конной дружи- ны-гетайрии. Если первая часть армии была слабо подготовлена и редко призывалась на военную службу[457], то для представителей знати война была основным занятием, принципиально иным явлением, чем для граждан эллинского полиса. Война не яалялась какой-то особенной, экстремальной частью жизни, кровавым проявлением борьбы городских общин между собой, на время которой

землепашцы и ремесленники отрывались от повседневного труда. Для царей из династии Аргеадов и их гетайров война была если не единственным, то, во всяком случае, наиболее значимым видом деятельности. В этом они гораздо больше походили на балканских «варваров», чем на граждан эллинских полисов, что нашло отражение в особенностях погребального обряда. Для захоронений и македонских, и фракийских аристократов характерно наличие военного снаряжения, украшений и других ценных предметов личного пользования31. Необходимо отметить, что у балканских греков обычай захоронения предметов вооружения и драгоценностей исчез еще до начала классического периода'3. Конечно, можно отчасти согласиться с 3.

Македонский стиль ведения войны, вероятно, мало чем отличался от фракийского или иллирийского. Во всяком случае, Фукидид описывает его как сугубо варварский. Так, по словам греческого историка Брасид заявил, что варвары-македоняне не строятся в боевой порядок (id^tv) и не считают позором покидать под натиском врага порученные позиции. Как бегство, так и нападение у них считаются одинаково похвальными (Thuc. IV, 126, 3- 6). Македонским царям и их соратникам не были свойственны греческие представления о том, что открытое полевое сражение является единственным достойным способом одержать победу. Судя по данным того же Фукидида, македоняне могли умело применять тактику' малой войны, изматывая врага неожиданными конными налетами с последующим отступлением, как это было при вторжении громадного войска одрисского царя Ситалка в Ма-

кедонию в 429 году до н.э. (Thuc. II, 100, 5-6). Данная тактика вполне соответствовала военным традициям народов, населявших северную часть Балканского полуострова.

Формальным показателем того, что македоняне никогда не являлись носителями греческого военного менталитета, ориентированного на победу в открытом полевом сражении, является отсутствие у них обычая сооружать победный трофей (трояаюѵ). Павсаний доносит до нас легенду, объясняющую отсутствие у македонских царей этой традиции божественной волей, выразителем которой стал спустившийся с Олимпа лев. Он повалил трофей, воздвигнутый македонским царем Караном по аргосскому обычаю. Писатель отмечает, что ни сам Каран, ни последующие цари Македонии, в том числе и Александр, не ставили трофеев (Раш. IX, 40, 4). Очевидно, легенда возникла из-за имевшегося противоречия между македонскими военными обычаями и представлениями об эллинском происхождении Аргеадов, которые, казалось бы, должны были неукоснительно соблюдать греческие традиции. Обычай сооружать тролаюѵ у греков, как вполне аргументировано доказывает П. Крентц, возник в классическое время, когда утвердилось представление о войне как об агоне . Македоняне в это время были носителями принципиально иного, варварского военного менталитета, имевшего ряд сильных черт, к которым можно отнести постоянную готовность к ведению боевых действий и отсутствие формализма при выборе способов и средств ведения войны. При этом представители варварской военной традиции уступати носителям эллинской военной культуры в умении вести открытые полевые сражения.

Регент, а затем и полновластный царь Македонии Филипп в ходе своих знаменитых реформ превратил македонское войско в силу, не уступавшую греческим армиям в умении вести сражения в правильных боевых порядках. Если обратить внимание на данные античной письменной традиции, то создается впечатление, что во время своих военных преобразований Филипп уделял основное внимание тяжеловооруженной пехоте. Так, Диодор, описывая эти реформы, у поминает только создание фаланги, снабжение воинов оружием, маневры и постоянные тренировки (XVI, 3, 1-3). Полиэн, рассказывая о тренировках македонской армии при Филиппе, упоминает только пехотинцев-сариссоносцев (IV, 2, 10). В многочис- [461]

пенных исследованиях отмечается, во время широкомасштабных полевых сражений новая македонская армия использовала тактические принципы, разработанные выдающимися греческими полководцами - Эпаминондом и Ификратом[462]. Полезные достижения в области военного дела Филипп перенимал не только у эллинов. Как убедительно доказывает в своем диссертационном исследовании А.К. Нефедкин. на базе македонской традиции использования аристократической конницы была создана превосходная македонская кавалерии эпохи Филиппа и Александра, которую реформатор численно увеличил, перевооружил и обучил новым тактическим приемам, в том числе и заимствованным у балканских варваров[463] [464]. Нельзя утверждать, что Филипп просто скопировал греческую военную организацию и военное искусство. Он стремился посредством усвоения сильных сторон греческой тактики обеспечить эффективное решение традиционных для Аргеадов военно-политических задач. Для этого сын Аминты интегрировал тяжеловооруженную пехоту - новый для Македонии род войск - в традиционную дружину- гетайрию, обозначив бойцов из фаланги термином лє^єтснрої и формально приравняв их тем самым по статусу к воинам- аристократам . Особенности варварской военной организации Македонии стали той основой, на которой возникла регулярная армия.

Изменился ли военный менталитет македонян в результате реформ настолько, что стал идентичен греческому? Отрицательный ответ очевиден.

И Филиппу, и его знаменитому сыну было чуждо восприятие войны как кратковременного кровопролития в рамках межполисной борьбы, главным актом шторой является открытое полевое сражение. Македонские полководцы были свободны от представлений о войне как о своеобразном агоне, протекающем по определенным правилам. О том, что «коварный варвар» Филипп не придерживался идеалистических греческих принципов «правильной» войны, красноречиво свидетельствует «Третья речь против Филиппа», принадлежащая перу Демосфена. Афинский оратор, описывая манеру Филиппа II вести войну, противопоставляет ей прежние «честные» войны. Он отмечает, что теперь большинство дел погубили предатели и ничего не решается вы-

ступлениями на поле битвы или правильными сражениями. Филипп воюет не с помощью войска гоплитов, а использует легковооруженных, кавалерию, стрелков и наемников, не обращая внимания на время года (IX, 48-50).

Вообще, тенденция связывать военные успехи Филиппа II в первую очередь с хитростью, а не с доблестью, четко прослеживается в античной письменной традиции. В эпитафии, посвященной павшим в сражении при Херонее воинам и приписываемой Демосфену, отмечается, что враг победил не благодаря своей доблести (а р£тг|), навыкам или смелости командующего (LX, 21). Очевидно, это был способ оправдать поражение, указать, что противник одержал победу «нечестно»3^. Павсаний сообщает, что никто из македонских царей, живших до или после, не совершил более великих подвигов чем Филипп, но назвать его хорошим полководцем нельзя из-за нарушения клятв, договоров, несоблюдения данного слова (VIII, 7, 4). В схожем ключе Юстин, эпитоматор Помпея Трога сообщает о битве между Филиппом II и войском скифского царя Атея: скифы превосходили и доблестью и числом (virtute et numero), но были побеждены хитростью Филиппа (astu Philippi) (Just. IX, 2, 14). Возможно, здесь римский писатель, как это было для него свойственно, использовал материал враждебной по отношению к деятельности Филиппа письменной традиции раннеэллинистического времени[465] [466] [467].

Приведем лишь несколько примеров того, как применение «варварского» подхода к ведению военных действий стало залогом успеха македонских полководцев.

Во-первых, и Филипп, и Александр умело использовали тактику внезапной ночной атаки. Для греческого военного дела ночная атака была яалением крайне редким’1, зато яалялась излюбленным приемом фракийцев[468] [469]. Видимо, с помощью обманного маневра и внезапной ночной атаки Филипп сумел разбить десятитысячный корпус наемников в Гравийском горном проходе накануне битвы при Херонее4'. С помощью неожиданной ночной атаки

Ііа вражеский лагерь Александр разгромил иллирийцев под Пелионом (Arr. Anab. I, 6, 9-11).

Во-вторых, и Филипп, и Александр использовали ту самую критикуемую Демосфеном тактику неожиданных атак, осуществ- ляемых с помощью мобильных ударных групп, состоявших в основном из подразделений конницы и легковооруженной пехоты. С помощью этого приема Филипп сумел захватить Крениды[470]. Широкое применение эта тактика нашла в ходе Восточного похода Александра. В частности, подобным образом были деблокированы Килликийские ворота (Arr. Anab. II, 4, 2-4), захвачен Tape (Arr. Anab. II, 4, 6; Curt., ПІ, 4, 14-15), подавлено сопротивление арабских племен в районе Антиливана (Arr. Anab. II, 20, 4-6; Curt. ГѴ, 2, 18; 24-3, 1) и мятеж Сатибарзана в Арии (Arr. Anab. Ill, 25, 5-7; Curt. VI, 6, 21-22). Как представляется, появление этого приема в арсенале македонских полководцев было связано, прежде всего, с особенностями военного менталитета балканских варваров, характерной чертой которого было умение осуществлять внезапные набеги с помощью легковооруженной пехоты и конницы.

Подводя итог, можно прийти к выводу; что, несмотря на заимствование передовых достижений греческого военного дела, македонский военный менталитет в эпоху Филиппа II и Александра III заметно отличался от эллинского. Эго превращало македонских царей в «неудобных» противников для греческих военачальников. Македоняне, не уступая грекам в умении вести открытые полевые сражения, были способны принимать и воплощать в жизнь нетипичные для эллинского военного дела тактические и стратегические решения. Это значительно расширило боевые возможности армии, что и было с успехом продемонстрировано Александром в ходе Восточного похода. Иггыми словами, македонское военное искусство эпохи великих завоеваний следует рассматривать не столько как очередной этап развития греческого военного дела классической эпохи, а как гибрид двух изначально разных военных традиций.