СЕВЕРНЫЕ ВАРВАРЫ В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ ТАЦИТА

ВЗГЛЯД РИМСКОГО ИСТОРИКА В КОНТЕКСТЕ ТРАДИЦИОННОЙ ДИХОТОМИИ «СВОЙ - ЧУЖОЙ»

В произведениях Тацита основной массив информации, посвящённой варварским племенам и народам, приходится на долю северных варваров - германцев, галлов и британцев.

Ключевые слова: Римский «шовинизм», «географический детерминизм», «этнический предрассудок», «культурный национализм», «идеальная схема», «жёсткий примитивизм», «благородные дикари», «национальный характер», «варварология», римский «империализм».

«Если римлянин окидывал взором мир, он видел цивилизацию в Греции и - не каждый грек согласился бы с ним - в Риме (также, может быть, в далекой Индии), и он находил её во всех тех, кто был достаточно романизован (в некоторых случаях, как сказал бы Тацит, чересчур романизован). То были дети света; все остальное утопало во тьме варварства»1. Так Д. Балсдон описывает воображаемую картину обитаемого мира, которая могла предстать перед мысленным взором образованного римлянина эпохи Цезаря и Августа. Этот римлянин пребывал в непоколебимой уверенности в том, что он и его соотечественники самим провидением призваны властвовать над миром, а потому испытывал чувство собственного превосходства над всеми неримлянами, чужеземцами, эллинами и варварами[80] [81] [82]. Ф.У. Уолбанк полагал, что это было чувство культурного превосходства - по крайней мере, по отношению к варварам'. Чувство превосходства во многом определяло отношения римлян с покорёнными народами.

Если римляне свысока смотрели на греков, которым они были обязаны столь многими культурными заимствованиями, то ко всем прочим народам они тем более не испытывати, как правило, ничего, кроме презрения. Исполнившись чувством собственной исключительности и превосходства, римляне постоянно третировали

варваров[83], хотя время от времени принимали их в свою среду, сами жили среди них и даже иногда заимствовали некоторые их обычаи.

Г.С. Кнабе так характеризует этот культурный феномен: «"Шовинизм” здесь, как правило, осложнён своей противоположностью. уникальность общинного мирка - чувством его открытости большому миру, вера в провиденциальную миссию Рима - усвоением духовного и практического опыта других народов, исключительность римского государственного строя и римского гражданства - распространением их на бесчисленные города и страны»[84]. В 44 г. до н.э. три четверти гражданского населения Рима. согласно подсчётам П. Бранта, составляли чужеземцы, т.е. граждане, родившиеся не в Риме[85] [86]. Возможно, в период принципата этот показатель составлял уже девять десятых . Феномен римского «шовинизма» объясняется тем, что римляне никогда не были такими же нетерпимыми по отношению к чужеземцам «шовинистами», какими всегда оставались греки. В этом смысле «римская теория не была совершенно нерасовой, но она являлась гораздо более гибкой на практике»[87] [88]. Римляне, имея в виду представителей других народов, никогда не проводили между ними и собой стать же резкой грани, которая лежала (по крайней мере, в теории) между греками и варварами. Причины подчас весьма агрессивного и непримиримого римского негативизма по отношению к варварам в известной степени коренятся в греческой антиварварской традиции4. Не следует сбрасывать со счетов также и фактор военной угрозы, реальной или воображаемой, со стороны варваров[89] [90]. В целом же политический фактор в Риме в конечном счёте преодолел «узкий национализм»11, поэтому римляне сумели создать великую империю, просуществовавшу ю полтысячи лет.

В период принципата римляне называли «варварами» все те народы, которые находились вне культурного пространства грекоримской цивилизации. Понятие «эллины» в это время носило уже не столько этнический характер, сколько культурный и публичноправовой[91].

Для обозначения категорий «чужеземец» и «чужеземное» Тацит преимущественно употребляет слово extemus (-a, -urn). Exter- nus - это иноземец, чужак прежде всего в этническом и культурном смысле. К примеру, для парфян таким extemus (в культурном плане) был царь Вонон L, полупивший воспитание и образование в Риме при дворе Августа (Tacit. Ann. II, 1), а для армян - коварно захвативший их страну extemus гех, царь Иберии Фарасман (Tacit. Ann. XII. 50). «Чужаком» для своих соотечественников оказался Италик, «царь» (гех) херусков, римский ставленник: его противники из числа германцев особенно подчёркивали тот факт, что Италик вырос «на чужой почве» (hostili in solo) (Tacit. Ann. XI. 16) и, следовательно, «испорчен» римским воспитанием и вообще «всем иноземным» (omnibus extemis) (ibid.). Когда речь заходит о чужеземцах вообще, Тацит применяет абстрактное extemi - это чужаки в этническом, культурно-религиозном и публично-правовом смысле, причём по отношению не только к римлянам (Tacit. Ann. III. 12; ХШ. 3; 9; XV. 21; 58; Hist. III. 33; 55. Cp. Hist. II. 21; IV. 12), но и к варварам - парфянам (Tacit. Ann. VI. 36), германцам (Tacit. Germ. 42) и египтянам (Tacit. Hist. IV. 83). В частности, в политическом и публично-правовом аспектах для римлянина выстраивалась такая градация: римские граждане (cives), союзники (socii) и чужеземцы (extemi) (Tacit. Hist. III. 33), причём в разряд socii попадали также те, кто в этническом и культурно-религиозном аспектах относились к extemi, как, например, некоторые германские племена (Tacit.

«Этнический предрассудок» по отношению к варварам в произведениях Тацита проявляется в таких выражениях, как externa fi- des («чужеземная преданность». Сказано с оттенком презрения по отношению к тревирам) (Tacit. Ann. I. 41), scelus externum («чужеземное злодейство». Речь идет о вероломном убийстве армянского царя Митридата Радамистом, сыном царя иберов Фарасмана) (Tacit. Ann. XII. 48), extemus sanguis («чужая кровь». Эго кровь варваров, истребленных Корбулоном в ходе карательной экспедиции против мардов) (Tacit. Ann. XIV. 23), extema superbia («чужеземная спесь») (Tacit. Ann. XV. 31) и extemae supcrstitiones («чужеземные суеверия». Имеются в виду восточные культы) (Tacit. Ann. XI. 15; XIII. 32).

Помимо extemus (-a, -um), Тацит употребляет и другие синонимы для обозначения чужеземцев и всего, что с ними связано. Так, «чужаков» он называет peregrini (Tacit. Ann. I. 15; Dial. 7. Cp. Ann. XIV. 53; Hist. II. 21), accolae (Tacit. Ann. ГѴ. 46; XII. 29; 44), alieni (Tacit. Hist. I. 37), alienigenac (Tacit. Ann. XI. 23—24; XII. 14; XV. 1; Hist. IV. 65; Germ. 43), advenae (Tacit. Ann. XI. 25; Dial. 7), provinciales (Tacit. Ann. XI. 24; XV. 3; 20—21; Hist. II. 80. Cp. Hist. ГѴ. 49; V. 1), indigenae an advecti («туземцы или приезжие») (Tacit. Agr. 11). Синонимом extema является alienum (Tacit. Ann. XIII. 56), в частности, в культурном плане (Tacit. Dial. 29). В этой же связи следует упомянуть и «чужие», т.е. отличные от римских, обычаи (diversi ritus) (Tacit. Ann. XIV. 44). В «Германии» Тацит дважды упоминает «иноземные культы»: peregrinum sacrum (Tacit. Germ. 9) и peregrina superstitio (ibid. 43). Наконец, этнотерриториальный аспект антиномии «свои - чужие» представлен у Тацита словосочетаниями exterae gentes (Tacit. Hist. II. 80), exterae nationes (Tacit. Ann. II. 72; Dial. 36), altera civitas («чужая страна») (Tacit. Hist. II. 90) и aliae terrae («чужие земли») (Tacit. Hist. V. 3).

Итак, в представлении Тацита все люди составляли человеческое сообщество - род людской (genus humanum, genus mortalium, mortales.

Тацит противопоставляет греко-римскую цивилизацию варварским культу рам. Так. он отмечает, что Селевкия на Тигре сберегла patrius mos и «не впала в варварство, но сохранила устройство, полученное от своего основателя Селевка» (Tacit. Ann. VI. 42. Здесь и далее, если не указана фамиіия переводчика, переводы выполнены автором). Свобода греческого полиса здесь противопос-

тавлена царскому деспотизму. Варварство со всех сторон окружает цивилизацию, занимая периферию ойкумены и простираясь вплоть до «края света» (in extremis partibus terrarum) (Tacit. Dial. 8). Варварство характеризуют неправильность речи (Tacit. Hist. V. 2), странные и непонятные для представителей греко-римской цивилизации обычаи (barbarus ritus, mos gentis, mos genticus. Tacit. Hist. ГѴ. 5; Ann. ГѴ. 47; VI. 33; Germ. 9) и одежда. О том, насколько большое значение имела в римском восприятии семантика одежды, свидетельствует, в частности, тот факт, что римские граждане и колонисты осуждали Цецину, который, будучи одетым на галльский манер в короткий полосатый плащ и длинные штаны, в таком виде говорил с магистратами, облачёнными в тоги (Tacit. Hist. И. 20). Кроме того, среди характерных черт варваров Тацит называет жестокость, распутство и алчность (ibid. 73), непостоянство (fluxa... fide. Tacit. Hist. III. 48), приводит яркие примеры вероломства (Tacit. Hist. ГѴ. 79).

Варварству и первобытной дикости свойственны невежество, необразованность, отсутствие изысканности и утончённости (іт- peritia, inscitia litterarum. Cp. Tacit. Agr. 21; Dial. 19). Так, Тацит отмечает «дикое красноречие» (vaecors facundia) тревира Юлия Валентина (Tacit. Hist. ГѴ. 68). Г.С. Кнабе характеризует галльское красноречие как «нарочито темное, изобилующее гиперболами, причудливыми образами»[93]. Что касается германцев, то они вообще неграмотны (Tacit. Germ.

Даже в цивилизованной и процветающей Италии сельские рабы, по мнению Тацита, отличались «дикостью» (agrestia, ferocia), поскольку жили в горах и лесных дебрях (7асі/. Ann. ГѴ. 27). Наличие в теоретических построениях Тацита прямой зависимости более или менее высокого уровня развития культуры от географических и климатических условий места проживания той или иной этнокультурной общности не подлежит никакому сомнению. Наиболее благоприятным в этом смысле ландшафтом являлась равнина, близкая к морю, наименее благоприятным - гористая и леси-

стая местность. Горцы, кочевники и обитатели лесов, жившие в отдалении от центров цивилизации, являлись для Тацита «дикарями» по определению, тогда как жителей равнин, оседлых земледельцев всегда отличали относительно высокий уровень культуры, развитие городской жизни и образованность. Немало конкретных примеров этого «географического детерминизма» мы встречаем в процессе анализа ряда сообщений Тацита, посвящённых отдельным племенам и народам.

На почве представления о превосходстве римлян над другими народами пышным цветом расцвела идея справедливого «римского господства» (Tacit. Ann. XV. 6), которое явилось бы «благом» для покорённых народов. Так, в речи Цериала. обращённой к тре- вирам и лингонам. звучит мысль о том, что римляне, завоевав Галлию, «спасли» галлов не только от германцев Ариовиста, но и от внутренних смут и междоусобий: «Римские полководцы и императоры вступили в земли, принадлежавшие вам и другим гатлам, не из алчности, а по просьбе ваших предков, едва не погибших от междоусобных войн» (Tacit. Hist. IV. 73. Пер. Г.С. Кнабе). И в дальнейшем, по мнению Цериала римское управление вовсе не являлось для галлов чересчур обременительным:

«Борьба за власть и междоусобные войны терзали Галлию, пока вы не приняли наши законы. С тех пор, сколько бы раз вы ни бунтовали, мы использовали своё право победителей для единственной цели - взыскивали с вас лишь то, что необходимо для поддержания мира... Во всем остальном мы с вами равны...» (Tacit. Hist. IV. 74. Пер. Г.С. Кнабе).

Однако на деле римская имперская политика несла с собой массу издержек, среди которых отмечаемое римскими моралистами, и в том числе Тацитом (Tacit. Germ. 5; 15), развращающее влияние цивилизации на северных варваров и, как следствие, порча нравов «благородных дикарей» были еще не самыми фатальными. Время от времени разгоравшиеся восстания против римского владычества дали основание Тациту вложить в уста британца Калгака слова о том. что даже союзников Рима из числа галлов, германцев и британцев до поры удерживают на римской службе metus ас terror («боязнь и устрашение»), а не caritas («искренняя приверженность») (Tacit. Agr. 32). Поэтому римлянам приходилось постоянно опасаться «выступлений враждебных народов» (tumul- tus hostilis) (Tacit. Ann. IV. 29). Следствием этого стало проведение политики «разделяй и властвуй»: по словам Цивилиса, «ргоѵіпсіиа-

rum sanguine provincias ѵіпсі» {Tacit. Hist. IV. 17). Суть этой политики заключалась в том, чтобы всеми средствами разжигать среди варваров смуты и междоусобия с целью использовать это состояние нестабильности в своих политических интересах {Tacit. Ann. Xll. 48). Такова была «цена проблемы»: для римлян - плата за имперские амбиции, для покорённых народов - плача за блага романизации. Как пишет Г.С. Кнабе:

«Восстания неизменно подавлялись, но ощущение жестокости и бесчеловечности римской власти, напора и силы, с которой всё местное, корневое, своё стремилось выбиться из- под этого пресса, было всеобщим. К нему присоединялось, впрочем, и другое чувство. При всём гнёте и насилии римское господство означало рост богатства, распространение цивилизации, усложнение жизни и труда, торжество над хаотичными силами природы. Насильственно насаждаемая римская государственность воспринималась как плата за приобщение к классической античной культуре»[94].

С имперской политикой римлян был тесно связан и их «культурный национализм», утверждавший исключительность и превосходство римских обычаев, нравов и установлений над культурными достижениями всех прочих народов. Если из числа последних исключить греков, с которыми у римлян на протяжении ряда веков были весьма противоречивые и крайне сложные взаимоотношения, то речь пойдет о варварах. Ярко выраженный привкус римского «шовинизма» чувствуется, к примеру, в рассказе Тацита о том, как парфянин Тиридат пришел в изумление перед римскими обычаями {Tacit. Ann. XV. 30). Как пишет Тацит о Ти- ридате, «разумеется, ему, привыкшему к свойственной чужеземцам спеси, было неведомо, что для нас имеет значение сила власти, тогда как пустая видимость не играет никакой роли» (ibid. 31). В свою очередь германцы Веррит и Малориг, оказавшись в Риме, «попали, осматривая всё то, что показывают варварам, и в театр Помпея, куда их привези, чтобы они увидели собственными глазами, как богат и могуществен римский народ», однако «по своей дикости не могли оценить представления» {Tacit. Ann. XIII. 54. Пер. А.С. Бобовича). Примеров такого «культурного национализма» в произведениях Тацита предостаточно.

Тема «этнического предрассудка» у римлян довольно глубоко проработана в зарубежной историографии[95]. В последние десятилетия актуальной для исследователей оставалась проблема терминологии в произведениях отдельных авторов, в том числе Тацита. Это относится в первую очередь к понятию «варвар»[96], а также к таким терминам, как gens, natio, с і vitas и populus . Кроме того, продолжается изучение этнографического аспекта творчества Тацита[97] [98] [99] [100], в том числе проблемы источников и влияния греческой этнографической традиции'0.

В произведениях Тацита основной массив информации, посвящённой варварским племенам и народам2', приходится на долю северных варваров - германцев, галлов и британцев. В свою очередь среди них на первое место выходят германцы (прежде всего в «Германии») - по обилию сведений этногеографического, бытового, религиозного, социально-экономического, военно-политического и культурного характера, относящихся как ко всей германской gens (Tacit. Germ. 1—27), так и к отдельным populi (ibid. 28-46). К. Крист попытался проследить эволюцию взглядов Тацита на «германскую проблему» от Germania к Historiae и далее к Ап- nales, усматривая в них тенденцию к постепенному усилению линии имперского «антигерманизма», во многом обусловленного стереотипом furor Teutonicus[101] [102].

Прежде всего следует отметить, что Тацит видел в германцах (tam numerosa gens. Tacit. Germ. 19) сильного и опасного противника, угрожавшего границам империи на Рейне'3. Данное обстоя-

тельство заставляло его радоваться междоусобным войнам среди германских племён: «Да пребудет, молю я богов, и ещё больше окрепнет среди народов Германии если не расположение к нам, то по крайней мере ненависть к своим соотечественникам, ибо. когда империи угрожают неотвратимые бедствия, самое большее, чем может порадовать нас судьба - это распри между врагами» (Tacit. Germ. 33. Пер. А.С. Бобовича. Ср. Tacit. Ann. II. 44, где отмечается, что германские племена постоянно враждуют друг с другом). Это высказывание Тацита породило в XX в. дискуссию об отношении автора «Германии» к проблеме «империализма» и его мнении о судьбах империи в связи с интерпретацией причастного оборота «urgentibus imperii fatis» в Tacit. Germ. 33. Одни исследователи считали Тацита апологетом римского «империализма» и соответственно «оптимистом» в отношении будущего империи[103] [104]. Другие, напротив, полагали, что Тацит был настроен весьма пессимистично в отношении перспектив империи и предвидел ее упадок вследствие как внутренних смут, так и варварских вторжений извне-5. К. Крафт попытался примирить «оптимистическую» и «пессимистическую» точки зрения[105].

Некоторые германцы, которых в Риме ценили как воинов за рост и физическую силу (ср. Tacit. Ann. II. 14; 21), подвизались на римской службе, как в легионах (Tacit. Hist. И. 88). так и в личной охране принцепса (Tacit. Ann. I. 24; XV. 58), однако Тацит в «Аг- риколе» устами британца Калгака высказывает мнение, что их, как и других варваров, до поры удерживают на службе не столько сагі- tas («искренняя приверженность»), сколько metus ас terror («боязнь и устрашение») (Tacit. Agr. 32). Кроме того, он считает, что германцы вследствие своего необычайного «свободолюбия» (Tacit. Ann. И. 88. Ср. Ann. I. 59-60; И. 10; 15; 46) и приверженности «древней свободе» Германии (Germaniae iibertas) (Tacit. Ann. XI.

16) плохо повинуются какой бы то ни было власти {Tacit. Ann. XIII. 54), «не привыкли слушаться приказов, не знают дисциплины» {Tacit. Hist. ГѴ. 76. Пер. Г.С. Кнабе. Ср. Ann. І. 50). Единственное исключение в этом плане представляют хатты {Tacit. Germ. 30). Несмотря на оговорки, Тацит в целом высоко оценивает воинские качества германцев {Tacit. Hist. II. 32) и пишет о тяготах борьбы с ними: «Ни самниты, ни пуны, ни Испании и Галлии, ни даже парфяне не напоминали нам о себе чаще, чем они: свобода германцев оказалась неодолимее тирании Аршака» {Tacit. Germ. 37). В характеристике германцев и галлов как «могучих и богатых племён» (validissimarum ditissimarumque nationum) {Tacit. Hist. ГѴ.

17) к первым явно относится определение «могучие» (validissimae), тогда как галлам больше подходит эпитет «богатые» (ditissimae). Недаром Тацит отмечает неукротимость германцев, которые, в противоположность гатлам, не мирятся с уплатой податей {Tacit. Germ. 43).

Германцы для Тацита - это яркий образец варварства и дикости {Tacit. Hist. I. 84). О «дикости» германцев свидетельствуют следующие признаки: во-первых, отсутствие городов {Tacit. Germ. 16) и, как следствие, полное незнакомство с городской жизнью, отличавшей культурные народы от дикарей. К примеру, Тацит со вкусом живописует нелепую и смешную ситуацию, в которую попали оказавшиеся в Риме солдаты из вспомогательных войск Ви- теллия:

«Не менее дикое зрелище представляли собой они сами, ощетинившиеся звериными шкурами и огромными копьями, когда по неопытности, попав в толпу' народа, не могли из неё выбраться или когда, поскользнувшись на мостовой либо столкнувшись с кем-нибудь, палати, то сперва разражатись рутанью, затем лепи в драку и, наконец, хвататись за оружие» {Tacit. Hist. II. 88).

В свою очередь Веррит и Маюриг, племенные вожди фризов, оказавшись в Риме с дипломатической миссией, посетили театр Помпея, но «по своей дикости не могли оценить представления» {Tacit. Ann. XIII. 54. Пер. А.С. Бобовича). Во-вторых, это одежда из шкур {Tacit. Germ. 17; Hist. II. 88). В-третьих, человеческие жертвоприношения: «жуткие таинства варварского обряда» {Tacit. Germ. 39. Ср. ibid. 9). В-четвёртых, поголовная неграмотность (ibid. 19). В-пятых, буйный темперамент, пьянство и сладострастие {Tacit. Ann. XI. 16. Ср. Ann. I. 50; Hist. IV. 29; Germ. 22). К приме-

ру, выразительная картина буйного разгула возникает перед нами в немногословном описании бивуака херусков Армии ия накануне боя с войсками Цецины: «Варвары праздничными пирами, веселыми песнями или дикими криками наполняли и оглашали соседние долины и лесистые ущелья» {Tacit. Ann. I. 65). К этому следует добавить «безрассудство» (temeritas inanis) германцев (и здесь опять-таки единственньім исключением являются хатгы, которые по сравнению с другими германцами «чрезвычайно благоразумны и предусмотрительны» {Tacit. Germ. ЗО. Пер. А.С. Бобовича)), их «бессмысленную отвагу» (audacia) и «безрассудный гнев» (incon- sulta іга) {Tacit. Hist. IV. 29). A.A. Лунд полагает, что Тацит, подобрав в Germ. 4 исключительно «угрожающие» характеристики германца не только как «национального», но и как «характерного» типа, набросал образ homo iracundus[106].

Ярко выраженной особенностью характера германцев Тацит считает «дерзость» (audacia, ferocitas) {Tacit. Ann. I. 57; XI. 19). По его словам, «ведь у варваров чем больше в ком-нибудь дерзости, тем больше ему доверяют и считают наиболее способным в делах» (Tacit. Ann. I. 57). Причем «дерзость» у них сочетается с «беспечностью» (incuria): «Насколько дерзкими они являются в случае успеха, настолько же беспечными становятся при неудаче» (ibid. 68. Ср. ibid. 50). Как пишет Тацит, «германцы, не стыдясь позора, нисколько не думая о своих вождях, бросают их, обращаются в бегство, трусливые при неудаче (pavidos adversis), попирающие законы божеские и человеческие, когда возьмут верх» {Tacit. Ann. П. 14. Пер. А.С. Бобовича). Впрочем, насколько можно судить на основании сообщений Тацита о германцах, последние редко испытывали чувство страха (metus, formido) (Tacit. Germ. 1; Ann. I. 56; Hist. IV. 33). Напротив, Тацит свидетельствует об их отваге и .мужестве, своеобразной твердости характера (регѵісасіа) {Tacit. Germ. 24), отмечает «необычайную силу духа» хатгов (maior animi vigor) {Tacit. Germ. 30). Существенный недостаток германского «национального характера», по Тациту, заключатся в том, что германцы при всей своей телесной силе и видимой крепости (magna corpora) {Tacit. Germ. 4. Cp. Ann. 11. 14; 21) были на редкость нестойки {Tacit. Hist. ГѴ. 23), чувствительны к физической боли {Tacit. Ann. II. 14), способны лишь на кратковременное усилие {Tacit. Germ. 4), что существенно снижало их боевые качества (Tacit. Hist. П. 32).

27

Среди отрицательных свойств германцев у Тацита фигурируют «свирепость» (saevitia), кровожадность и беспощадность (Tacit. Ann. I. 61; 67; Germ. 9; 39), коварство (Tacit. Ann. I. 56; Ann. II. 88; XII. 32; Hist. ГѴ. 60; 72; V. 22), вероломство (Tacit. Ann. II. 8; 13; Hist. III. 46; ГѴ. 16; 33; V. 16), спесь (Tacit. Ann. XI. 19; 20), непостоянство (Tacit. Ann. XII. 30; Hist. V. 25), тщеславие (Tacit. Hist. V. 23), праздность (Tacit. Germ. 15; 44), нерадивость (ibid. 45), «суеверие» (superstitio) (Tacit. Hist. IV. 61), «страсть к грабежам и алчность» (libido atque avaritia) (ibid. 73. Cp. ibid. 78). Тацит отмечает «поразительную дикость» (mira feritas) и беспечность фенов (Tacit. Germ. 46). а у певкинов. которые, по его словам, «речью, образом жизни, оседлостью и жилищами повторяют германцев», - «неопрятность у всех, праздность и косность среди знати» (ibid. Пер. А.С. Бобовича).

Вместе с тем мы встречаем у Тацита элементы идеатизации обычаев и нравов германцев, живших вдати от пагубного атияния цивилизации[107]. Включая мотивы идеатизации германцев в свое повествование, Тацит не только отдават дань традиции, но и, безусловно. преследовал сугубо идеологическую цель поиска «римской идентичности» наряду с моратьным назиданием, обращённым к соотечественникам. Так, по словам Г. Ватьзера, «варвары у Тацита имеют римский характер»[108]. Прежде всего, памятуя о широко бытовавшем в античной традиции представлении о вредном воздействии на генофонд того или иного народа разнообразных этнических «смешений» (см., напр.: Cic. Scaur. 42-43), отметим, что, по сведениям Тацита, германцы либо вовсе ни с кем нс «смешивались», либо «смешивались», но в минимальной степени (Tacit. Germ. 2; 4). Живя по соседству с римлянами, они принимали участие в денежной торговле, тогда как обитатели отдалённых областей Германии, жившие «в простоте и на старый лад» (sim- plicius et antiquius), практиковали меновую торговлю, т.г. натуральный обмен (ibid. 5). Здесь же автор «Германии» упоминает о равнодушии германцев к золоту и серебру (ibid.). По мнению А.А. Лунда, Тацит под влиянием стереотипных представлений о варварах и их быте недооценил уровень развития товарно- денежных отношений у германцев, тенденциозно преувеличив их

пресловутую simplicitas morum,0. В соответствии с традиционной «идеальной схемой» Тацит пишет о «целомудрии» (puducitia) германцев {Tacit. Germ. 19). По его словам, они «живуг, не зная порождаемых зрелищами соблазнов, не развращаемые обольщениями пиров» (ibid. Пер. А.С. Бобовича). Это люди чести (fides) (ibid. 24), «от природы не хитрые и не коварные» (ibid. 22. Пер. А.С. Бобовича). Нетрудно заметить, как сильно разнится такая оценка Тацитом германских нравов с его же отзывами о германцах! Это противоречие между «реальными» и «идеальными» германцами, которое автор «Германии» как будто не замечает, явилось следствием абсолютной зависимости Тацита от своих источников, в первую очередь греческих писателей и Цезаря: давняя традиция идеализации северных варваров, скифов и германцев, наложилась на вполне реалистичное восприятие последних с их «варварскими» обычаями и нравами как враждебной Риму воинственной стихии {Tacit. Hist. IV. 13), так что от идеализации со знаком «плюс» оставался лишь один шаг до идеализации со знаком «минус». У Тацита присутствуют элементы «жёсткого примитивизма»[109] [110]. В его описаниях и характеристиках германцев реальные факты причудливо переплетаются с деталями «идеальной схемы»[111].

Известной противоречивостью у Тацита проникнуты и образы германских вождей. Так, «возмутителю Германии» (turbator Ger- maniae) {Tacit. Ann. I. 55) Арминию он приписывает «врожденную свирепость» (insita violentia) (ibid. 59) и «высокомерие» (superbia) (ibid. 61)[112]. Его «вероломство» (perfidia) по отношению к Риму Тацит противопоставляет «верности» (fides) Сегеста (ibid. 55). Вместе с тем он признаёт «доблесть» (virtus) Арминия {Tacit. Ann. П. 17) и с некоторым сожалением сообщает о его гибели в результате измены соратников (ibid. 88). Вторую книгу «Анналов» Тацит завершает своеобразной эпитафией Арминию, в которой воздаёт ему должное:

«Это был, бесспорно, освободитель Германии, который выступил против римского народа не в пору его младенчества, как другие цари и вожди, но в пору высшего расцвета его мо-

гущества, и хотя терпел иногда поражения, но не был побеждён в войне» {Tacit. Ann. II. 88).

Интересно отметить, что, несмотря на все свое «варварство», Арминий, как и некоторые другие германцы {Tacit. Ann. II. 13), знал латынь (ibid. 10). Кроме того, Тацит констатирует известную восприимчивость германцев к новшествам в военном деле, заимствованным ими у римлян {Tacit. Ann. И. 45. Ср. Hist. IV. 23).

Тацит отмечает «спесь» (superbіа) Вания, царя свевов {Tacit. Ann. XII. 29), «природную жестокость и алчность» Цивилиса и Классика {Tacit. Hist. IV. 63), «коварство» (scelus) Классика и Тутора (ibid. 72), и в то же время он подчеркивает ум и хитрость Цивилиса (ibid. 13), признаёт «безграничную, хотя и бестолковую, храбрость» Бриннона (ibid. 15. Пер. Г.С. Кнабе), превозносит «верность» (fides) Сегеста {Tacit. Ann. I. 55). Коварству и вероломству остальных германцев Тацит противопоставляет fides романизованных убиев {Tacit. Hist. IV. 28). Однако при всей неоднозначности его оценок, отзывов и характеристик германцев для него, как и для всякого римлянина, они прежде всего являлись варварами, а значит, отношение к ним неизбежно окрашивалось в тона, характерные для римского «этнического предрассудка». Поэтому Вокула не без оснований надеялся на мобилизующий эффект обращённых к легионерам слов: «Неужели знак к битве вам подаст батав? Неужто вы растворитесь в толпах германцев?» (ibid. 58). «Этнический предрассудок», усугублённый перманентной угрозой вторжения германских племён, наряду с «идеальной схемой», освящённой авторитетом традиции, был серьёзной помехой дтя объективной оценки Тацитом и другими римскими авторами особенностей «национального характера» германцев, их культуры и религии, социальных отношений и политических институтов, - словом, самых разных аспектов жизни того «варварского» общества, которое представляло собой своеобразную историческую «альтернативу» полисной цивилизации римского Средиземноморья.

Антигалльские настроения в среде римского гражданского коллектива сохранялись на протяжении ряда веков со времен памятного разграбления галлами Рима в 390/387 г. до н.э.. периодически то усиливаясь, то ослабевая. Коллективная память римской civitas цепко удерживала образ коварного и опасного врага, в сознании «природных» римлян глубоко укоренился стереотип «дикого и заносчивого варварства» (immanis atque intoleranda barbaria) {Cic. Font. 44), которое питает «природную вражду» (insitas inimicitias) ко всему

римскому (ibid. 33). Время от времени возникавшая, реальная или мнимая, опасность галльского нашествия не давала угаснуть смешанному чувству враждебности, страха, ненависти и презрения по отношению к галлам и прежде всего к тем hostiles nationes (Tacit. Ann. XI. 23), которые населяли т.н. «Косматую Галлию» (Gallia Со- mata). Даже в I в. н.э., когда, казалось бы, от былой воинственности галлов остались одни воспоминания, порой давали о себе знать рецидивы давнего metus Gallicus (ibid.).

К примеру, Тацит упоминает о каком-то племени, «отнюдь не отмеченном благоволением Римского государства» (Tacit. Dial. 7. Пер. А.С. Бобовича), и пишет о Виенне, племенном центре аллоб- рогов, как о городе, «где всё чуждо и враждебно Риму» (Tacit. Hist. I. 65. Пер. Г.С. Кнабе). Римский «шовинизм» по отношению к галлам проявляется у Тацита в реплике Германика, касающейся белтов (Tacit. Ann. I. 43); в словах об extema fides тревиров (ibid. 41. Cp. ibid. 44)[113]; в характеристике приверженцев мятежника Марик- ка из племени бойев как «беснующейся толпы» (fanatica multitude) (Tacit. Hist. II. 61. Пер. Г.С. Кнабе); в презрительном отзыве о галльской религии, которую он назвал «нелепым суеверием» (su- perstitio vana) (Tacit. Hist. ГѴ. 54); наконец, в уничижительной оценке сенатора Тогония Галла, типичного «новичка» (homo novus), который, выступив после Сципионов, Силанов и Кассиев, ос метится «оказаться со своей безвестностью в одном ряду с носителями столь высоких имён» (Tacit. Ann. VI. 2. Пер. А.С. Бобовича). Любопытно, что такой красноречивый пример римского аристократического «снобизма» по отношению к «новому челове- ку» и выходцу из провинции мы находим у «провинциала» (homo provincialis) Тацита.

Анти галльские настроения представителей римской политической элиты, не жетавших проникновения в сенат уроженцев «Косматой Галлии», весьма выразительно отражены автором «Анналов» в XI книге: «Или нам маю, что венеты и инсубры прорватись в курию, и мы жаждем оказаться как бы в плену у толпы чужеземцев?» (Tacit. Ann. XI. 23. Пер. А.С. Бобовича). Во время дискуссии в сенате 48 г. по вопросу о даровании выходцам из галльских провинций ius adipiscendorum in urbe honorum консерваторы выступили против досгупа провинциалов в сенат и к магистратурам. Император Клав-

дий, проявив твёрдость, преодолел эту оппозицию. По-видимому, Тацит был знаком с текстом речи Клавдия, тем не менее, сохранив её общий смысл, он написал эт^ речь заново, оказавшись вместе с тем «корректным репортёром»3 . Презрительная оценка Цицероном тревиров как «головорезов» (capitales) (Cic. Fam. VII. ІЗ. 2) по своєму «шовинистическому» подтексту перекликается с риторическим вопросом Вокулы, обращённым к легионерам: «Неужто вы согласны нести караѵл возле опочивальни тревира Тутора?» (Tacit. Hist. IV. 58. Пер. Г.С. Кнабе).

Тем не менее, со времен Цезаря многое в Галлии изменилось. Недаром Тацит считал состояние мира «расслабляющим» (marcens) (Tacit. Germ. 36. Ср. Agr. II): гатлы, некогда отличавшиеся воинственностью (Gallos quoque in bellis floruisse), утратили её вместе с политической независимостью (Tacit. Agr. 11), взамен обретя блага римской цивилизации (ibid. 21). Потомков тех самых галлов, которые когда-то яростно боролись с самим Цезарем, во времена Тацита отличала презренная «вялость» (inertia) (Tacit. Germ. 28). В оценке Цивилисом галлов и германцев как «могучих и богатых народов» (validissimarum ditissimarumque nationum) (Tacit. Hist. IV. 17) последнее определение явно относится к мало- помалу цивилизовавшимся на римский манер и вполне мирным галлам, тогда как первое больше подходит к диким, а потому воинственным германцам (ср. ibid. 73-74).

О происшедшей с гатлами за сто с небольшим лет метаморфозе красноречиво свидетельствует пример гельветов. Некогда, во времена Цезаря, они славились своей воинской доблестью, но в дальнейшем, утратив воинственность, сохранили лишь память о былой славе (Tacit. Hist. I. 67). Тацит насмешливо повествует о том, как гельветы, своими необдуманными действиями предоставившие Цецинс casus belli, «были храбры до тех пор, пока им ничто не угрожало, но когда надвинулась опасность, они струсили» (ibid. 68). Незнакомые с воинской дисциплиной и неспособные сражаться в правильном строю, гельветы скоро растеряли весь свой «боевой задор» (tumultus), побросали оружие и разбежались (ibid.). В то время как потомки грозных противников Цезаря, обезумев от страха, метались по горам и лесам, легионеры «преследовали их там и убивали, в каких бы тайниках те ни скрывались. [114]

Много тысяч людей было убито, много тысяч продано в рабство» (ibid. Пер. Г.С. Кнабе). Г. Вальзер, проанализировав этот эпизод (Tacit. Hist. I. 67-69), пришёл к выводу, что столкновение гельветов с войском Цецины рассматривалось Тацитом как один из многих примеров «партийной» борьбы в ходе гражданской войны после смерти Нерона, заурядный акт беззакония в обстановке хаоса и неразберихи. Г. Вальзер не считает выступление гельветов против Цецины мятежом против римского господства[115][116].

Когда речь заходит об отдельных галльских племенах или племенных союзах, Тацит своими оценочными суждениями подчас вносит существенные коррективы в общую картину «национального характера» галлов. В частности. Тацит утверждает, что они нестойки и непостоянны, зачастую проявляют малодушие в опасной ситуации (Tacit. Agr. 11), и вместе с тем он высоко оценивает боевые качества сугамбров «как воинов стойких в опасности» (пер. А.С. Бобовича) и «на редкость отважных» (ferocissimi) (Tacit. Ann. IV. 47). Эдуи в его представлении занимают первое место по значимости среди всех галльских племён, поскольку «единственные из галлов удостоились звания братьев римского народа» (Tacit. Ann. XI. 25). Эго «племя, славящееся суровой чистотой нравов» (gravissima civitas) (Tacit. Hist. П. 61. Пер. Г.С. Кнабе). В то же время Тацит порицает секванов, эдуев и других союзников Рима в Галлии за алчность (avaritia) и высокомерие (adrogantia) по отношению к другим галлам - своим соотечественникам (Tacit. Hist. I. 51). Повествуя о мятеже Цивилиса, Тацит представляет поведение галлов - его союзников - как в высшей степени легкомысленное и безответственное. Так, «ничего ещё не добившись, галлы уже начали ссориться» (Tacit. Hist. ГѴ. 69); «ни тревиры, ни лингоны, ни другие мятежные племена не предпринимали ничего, что соответствовало бы важности дела, ими затеянного» (ibid. 70); мятежник Юлий Валентин, подняв гре- виров на борьбу с римлянами, вместо деятельной подготовки к военным действиям «только ораторствовал на сходках» (ibid. 69), упражняя своё «дикое красноречие» (vaecors facundia) (ibid. 68. Пер. Г.С. Кнабе). Поэтому, обращаясь с речью к тревирам и лингонам, Цериал бросает им упрёк в том, что слова для них значат больше, чем дела (verba plurimum valent) (ibid. 73).

Имея в виду галлов как этнокультурную общность (Galliarum societas) (Tacit. Hist. ГѴ. 17; 69), Тацит в числе присущих им отличи-

36

тельных особенностей «национального характера» называет, помимо непостоянства и малодушия в опасностях (Tacit. Agr. 11), болезненности (Tacit. Hist. II. 93), вялости (inertia) (Tacit. Germ. 28) и коварства (Tacit. Hist. IV. 57), также «рвение» (studia) в приобщении к благам римской цивилизации (Tacit. Agr. 21). Недаром он вкладывает в уста Клавдия слова о том. что галлы связаны с римлянами «общностью нравов, сходством жизненных правил, родством» (Tacit. Ann. XI. 24. Пер. А.С. Бобовича)17. Итогом столетнего процесса инкорпорирования галльской элиты в римскую явилась высокая степень романизации галльских провинций. 'Зго обстоятельство подтверждает всю правомерность слов Цериала, обращённых к галлам: «Любите же и охраняйте мир, любите и охраняйте Город, который все мы, победители и побеждённые, с равным правом считаем своим» (Tacit. Hist. ГѴ. 74. Пер. Г.С. Кнабе).

Обитатели британских островов в большинстве своем (за исключением тех, кто охотно приобщался к римской цивилизации) представлялись Тациту свирепыми дикарями, свободолюбивыми и воинственными. «Дикость» их обычаев и нравов историк склонен был объяснять - в соответствии с традиционным «географическим детерминизмом» - «отдалённостью» (longinquitas) британцев от центров римской цивилизации (Tacit. Agr. 31) . Римлянам Британия представлялась «краем земли и природы» (ibid. 33). Тацит полагал (и в этом он не был оригинален), что люди, «живущие уединённо и в дикости», отличаются воинственностью (ibid. 21). С ней непосредственно связаны воинская доблесть и свободолюбие (ibid. 29. Ср. Tacit. Ann. XII. 34-35; XIV. 39): недаром Тацит называет британские племена «могу щественными» (validissimae) (Tacit. Agr. 12) и «неукротимыми» (praeferoces) (Tacit. Ann. ХГѴ. 38), пишет о непокорном духе британцев (ibid. 39. Ср. Tacit. Agr. 14) и вынужден признать, что даже подвластные римлянам племена, хотя «уже обузданы настолько, чтобы подчиняться, но еще недостаточно, чтобы смириться с рабской зависимостью» (Tacit. Agr. 13). [117] *

В «Агриколе» Тацит сперва приводит доводы в пользу предположения, что одни британские племена по своему этническому происхождению были потомками германцев, другие - иберов, третьи - галлов {Tacit. Agr. 11), но затем все же склоняется к выводу о галльском происхождении населения Британских островов (ibid. 21). Латинские авторы, говоря о происхождении разных народов, обычно выбирали из трех категорий: indigenae (автохтоны), advecti (пришлые) или mixti (смешанное население). Последний термин традиционно указывал на определённую степень деградации. Британцев Тацит однозначно относил к категории advecti. Кроме того, он оказался единственным автором, вполне обоснованно предположившим, что британцы имеют галльские корни[118]. Он находит ряд общих черт в культуре, религии и «национальном характере» британцев и галлов. В частности, сравнивая тех и других, Тацит пишет: «Та же отвага в стремлении навстречу опасности, а по достижении таковой - то же малодушие в уклонении. Правда, в британцах больше неукротимости, ибо их еще не расслабил длительный мир» {Tacit. Agr. 21). В плане приобщения к римской культуре Тацит высоко оценивает успехи британцев, сопоставляя их «природную одаренность» (ingenia) с «рвением» (studia) галлов, причём первую он явно предпочитает второму (ibid.). Процесс романизации подразумеват не только сооружение храмов, форумов и домов (ibid.), но и знакомство с духовно-интеллектуальной составляющей римской средиземноморской цивилизации, т.е. со «свободными искусствами» (liberalibus artibus erudire) (ibid.). Основными средствами романизации служили латинский язык (lingua Romana) и римская одежда (ibid.). Тема романизации варваров у Тацита тесно связана с проблемой римского «империализма). Как уже было отмечено, среди исследователей разделились мнения о том, являлся Тацит приверженцем римской имперской политики или нет. Так, Г. Вальзер считал «речь» Кал гака в Tacit. Agr. 30-32 серьёзной критикой римского империализма, отмечая, что «варвар у Тацита говорит, как ученик риторской школы»[119] [120]. По мнению Д. Балсдона, Тацит критиковал издержки римской имперской политики, но сам «империалистом» нс был4 . Другие исследователи видели в Таците «империалиста», который считал имперское господство римлян необходимым и справедливым, полагая, что для

покоренных народов obsequium лучше, чем libertas. и критиковал лишь отдельные проявления несправедливости как издержки имперского политического курса[121]. По мнению Г. Перля, Тацит видел опасность для империи со стороны германцев и полагал возможным решить «германскую проблему» лишь с помощью наступательной войны[122]. Соответственно содержание «Германии» Г. Перль расценивает как «историко-политический анализ германской проблемы в свете римской империи»[123].

Однако отношение Тацита к романизации британцев было неоднозначным: с одной стороны, он не мог не приветствовать постепенный отказ покорённых Римом варваров от своей прежней «дикости» (immanitas, feritas), которая выражалась в человеческих жертвоприношениях (Tacit. Ann. XIV. 30). жестокости (Tacit. Agr. 16. Cp. Tacit. Ann. ХГѴ. 33), разнузданности (Tacit. Agr. 33). заносчивости (ibid. 27), «равноправии» полов (ibid. 16) и других характерных признаках варварства; с другой - историк считал, что образованность и просвещение ведут к порочности (delenimenta vitiorum) (ibid. 21). Этому', по его мнению, способствовали также портики, бани, пиры и латинское красноречие (ibid.). «И это называлось у них. неискушённых, просвещением, тогда как на деле являлось шагом к рабству» (ibid.). Подобный дуализм в восприятии проблемы варварства и цивилизации был присущ греко-римской традиции, на которую опирался и которую продолжал Корнелий Тацит.