РОЛЬ КАТЕГОРИИ ПОЛИСА В ФОРМИРОВАНИИ ДИХОТОМИИ «ЦИВИЛИЗАЦИЯ - ВАРВАРСТВО» В АНТИЧНОЙ ГРЕЦИИ

Представление о находящихся в оппозиции друг к другу цивилизации и варварстве впервые в европейской истории зародилось на почве античной Греции. Ключевым фактором этого процесса было появление вполне типичного для Эллады, а в мировом масштабе уникального феномена полиса, полисного типа социума и государственности.

Ключевые слова: Античность, варвары, эллины, цивилизация, полис, конфликты, идентичность, Аристотель, Геродот.

Глубоко приветствуя идею круглого стола «Цивилизация и варварство», проведенного в феврале 2011 г. и Институте всеобщей истории РАН и сердечно благодаря организаторов этого мероприятия, мы в самом начале данной статьи хотели бы подчеркнуть, что речь в ней пойдет о проблематике довольно общего характера. Не хотелось бы углубляться в какие-то мелкие нюансы, интересные только специалисту по античности, - особенно учитывая то, что авторы сборника, выпускаемого по итогам круглого стола (а, соответственно, и его потенциальные читатели) в большинстве своем не являются антиковедами.

Остановиться хотелось бы прежде всего на том, как и под воздействием каких факторов на земле Древней Эллады формировалась та бинарная оппозиция, которая обозначена в заголовке статьи. Этот вопрос сам по себе представляется немаловажным: ведь само представление об этих двух противоположных мирах, находящихся в постоянной оппозиции друг к другу, полярным образом отличающихся друг от друга, - иными словами, о цивилизации и варварстве - впервые в европейской истории зародилось именно в античной Греции.

Как хорошо известно, сам термин «варвар» (рар(Заро?) - древнегреческого происхождения. Об этом, а также об этимологии понятия, о его изначальных коннотациях речь еще пойдет ниже[47]. Что

же касается термина «цивилизация», то он, правда, имеет не эллинские, а более поздние, латинские корни. Однако в Греции ему достаточно полно соответствовало понятие тгепбеіег.

Итак, кто же такие «варвары» с точки зрения античных греков? Наверное, имеет смысл специально акцептировать, что под «варварами» понимались все не-греки, все иноземцы. Иными словами, категория «варвар» являлась тогда исключительно широкой, а, кроме того, совершенно неоднородной. Для эллина варварами были не только те. кого мы и поныне охарактеризовали бы данным термином (имеются в виду этносы, находящиеся на поздней стадии первобытности. еще не создавшие собственной цивилизации). Разумеется, знали греки и таких варваров (так сказать, варваров в собственном смысле): они были хорошо знакомы, например, со скифами, фракийцами, позже - с кельтами и др.

Однако для эллина варварскими являлись и те этносы, которые мы сейчас ни в коем случае не причислили бы к гаковым, народы с собственными богатыми цивилизационными традициями, порой весьма древними[48] [49]. Дія грека, в частности, перс - безусловный варвар: более того, варвар по преимуществу, варвар «с большой буквы» (6 Bapfiapo?) - это не кто иной, как персидский царь, владыка мировой Ахеменидской державы. Он высгупает (подчеркнем, в понимании греков) как бы воплощением и квинтэссенцией варварства!1 Думается,

излишне будет оговаривать, что в современной науке никто не назовет Ахеменидскую Персию варварским обществом.

Но персы - еще нс самый разительный пример: в конце концов, их цивилизация была моложе греческой, и эллины могли в какой-то степени позволить себе смотреть на них «свысока»[50]. Однако для грека и финикиец был «варваром», несмотря на то, что из Финикии (и из Передней Азии в целом) эллинская цивилизация позаимствовала и свой прославленный алфавит (разумеется, модифицировав его), и ряд других важных культурных реалий[51].

Более того, даже Египет воспринимался как «варварское» общество - тот самый «вечный Египет», на фоне которого сами греки ощущали себя детьми . Последнее подчеркивали в разное время и Геродот, и Платон (возможно, даже еще и Солон). Из века в век, на протяжеітии архаической и классической эпох эллины приезжали в Египет учиться «древней мудрости»*, прекрасно сознавали, что египетская цивилизация возникла многократно раньше их собственной, - но это отнюдь не мешало им считать египтян «варварами».

Вышесказанное уже само по себе заставляет задуматься о коннотациях, присущих в греческой античности понятиям «варвар», «варварство». Если в наши дни при всём старании никуда не деться от определенного негативного оттенка, свойственного этим лексемам (во всяком случае, в обиходном словоупотреблении), причем история этого негатива весьма почтенна (она восходит к тем же самым грекам, но чуть более поздней эпохи по сравнению с той, о которой пока идет речь), то на самом раннем этапе развития

древнегреческой цивилизации никакого отрицательного заряда слово «варвар» еще не несло.

Здесь следует остановиться, хотя бы вкратце, на одном немаловажном вопросе. Нередко в исследовательской литературе в связи с проблемой «эллины - варвары» можно встрегить утверждение, согласно которому сформировавшееся со временем презрение греков к «варварам» (то есть, повторим и подчеркнем, всем не-грекам, всем иноплеменникам) есть не что иное, как признак расизма. Если выражаться совсем точно, в самое последнее время в науке предпочитают употреблять более мягкий термин «проторасизм»[52].

Нам весь этот дискурс представляется в корне неверным и являющим собой модернизацию античной ситуации, ее грубый и некорректный перевод в сферу представлений, свойственных для наших дней. Ничего специфически расового в отношении греков к «варварам» не было. Как известно, расизм - в какой бы то ни было форме - исходит из того постулата, что одни люди качественно уступают другим по происхождению, «по крови»; в результате от рождения есть люди «первого сорта», «второго сорта», и т.д„ и т.п.

Нет ничего более чуждого мировоззрению греков! Они не считали и не могли считать «варваров» людьми, уступающими им самим по происхождению, «по крови». А не могли они так считать по той простой причине, что возводили себя и «варваров» к одним и тем же первопредкам.

Как известно, расизм предполагает сегрегацию. Последняя в крайних случаях (возьмем, например, ЮАР эпохи апартеида) распространяется даже на сферу политической практики.

А что же у греков? Согласно их воззрениям, например, персы происходят от прославленного эллинского героя Персея (через его сына, которого так и звали - Перс). Близкие персам мидяне - от Меда, сына афинского царя Эгея от колхидянки Медеи[53]. Родона-

пальниками египтян признавались Эпаф, Бел и Египт, - соответственно, сын, внук и правнук греческой (аргосской) царевны Ио, соблазненной самим Зевсом. Первопредком скифов считался Геракл", и т.Д., и т.п. Примеры можно было бы продолжать^ но в этом уже нет особого смысла: основная тенденция обозначена[54] [55] [56]. Для всех варварских народов создавалась греческая мифологическая генеалогия!

Как это получилось? Совсем недавно, на очередных Чтениях памяти В.Т. Пашуто в Институте всеобщей истории РАН, выступая в дискуссии по докладу М.В. Скржинской, посвященному сопряженной проблематике11, мы высказали следующие соображения по этому поводу. Не случайно в семиотике сближают миф и язык. Между этими феноменами действительно есть много общего. Миф в ряде отношений, вне сомнения, является языком и в схожих ситуациях схожим образом «ведет себя» (сознательно употребляем терминологию, подходящую для «виртуальных организмов»).

Так, если язык статкивается с какой-либо реалией, ранее ему неизвестной, он немедленно создает для нее определение (лексему), чаще всего по принципу' аналогии. Равным образом и миф, столкнувшись с чем-то чуждым, немедленно «осваивает» это чуждое, создавая соответствующую мифологему'. Цель действия в обоих случаях заключается в том, чтобы вписать новый феномен в существующую картину' мира.

Что же касается происхождения «варварских» этносов от эллинских героев, кто-то, возможно, возразит: уже самой подобной парадигмой вроде бы задается «вторичность» варваров по сравнению с эллинами.

Однако смеем заверить: случаев «наоборот» тоже более чем достаточно. Самый знатный древнегреческий род - Персеиды (впоследствии назывался Гераклидами, Теменидами)[57] - вел свое происхождение, согласно традиции, из Египта, от упоминавшихся

Эпафа и Бела. Древнейшая царская династия такого крупного центра, как Фивы (Кадмиды-Лабдакиды) возводилась к финикийцу Кадму, а к его сестре Европе - первая династия критского Кносса. Наконец, если говорить о таком еще более значительном центре, как Микены (наиболее важном в Греции II тыс. до н.э.[58]), родоначальником последней и знаменитейшей из правящих там династий - Атридов (именно к ней принадлежали Агамемнон, Орест и др.[59] [60] [61]) - считался Тантал, правивший в Малой Азии: его сын Пелоп, согласно легендарной традиции, перебрался в Грецию и стал там владыкой чуть ли не всего Пелопоннеса (собственно, название этого полуострова и означает «остров Пелопа). а уже сыном Пелопа был Атрей, вну ками - Агамемнон и Менелай, и т.д.

Подобного же рода примеры постулировавшихся «варварских» корней многих славных героев Эллады можно было бы множить и множить' . Но, думается, сказанного уже достаточно. Разумеется. перед нами - чисто мифологический дискурс, имеющий мало общего с эмпирическими фактами. Понятное дело, что античные греки не занимались сравнительной лингвистикой (особенно учитывая их утрированную нелюбовь к изучению чужих языков) и не могли компетентно судить, какие из «варварских» этносов реально родственны им в большей степени, какие в меньшей и т.п.

Но речь сейчас не об этом. Важнее сам характер описываемого мифологического дискурса[62], его общая направленность, которая выражена вполне четко. Перед нами предстает «ментальный космос» (свойственный в наибольшей степени архаической эпохе), в котором «эллинство» и «варварство» предстают как органично связанные между собой части единого мира, а не как отдельные и изо-

лированные миры[63]. Причем связи, о которых идет речь, имеют еще не иерархический, а вполне равноправный характер.

Итак, что же именно (коль скоро это было не происхождение) в глазах грека делало эллина эллином, а «варвара» - «варваром»? Ответ достаточно ясен. Обычно указывают (и с полным основанием) на критерий цивилизованности, - но именно в греческом понимании последней. Иными словами, для грека варваром является тот, кто не приобщен к той самой эллинской тгаібсіа, включавшей определенный тип культуры и порождаемый им образ жизни. Считалось, что если привезти «варвара» в Элладу, там воспитать его по-эллински, да если он еще вполне воспримет это воспитание, обучится нормально говорить на греческом языке, заживет по греческим обычаям, иными словами, ассимилируется, - то он уже вовсе не будет «варваром», а, напротив, вполне полноценным эллином.

Более того, такой человек мог даже стать видным деятелем эллинской культуры. Вспомним, например, об одной карийской по происхождению (то есть, казалось бы, «варварской») семье, обитавшей в Галикарнассе, причем именно в негреческом, карийском квартале этого города - Салмакиде. К V в. до н.э. эта семья настолько эллинизова- лась, что выдвинула из своей среды таких ярких личностей, как «отец истории» Геродот и выдающийся эпический поэт Паниасвд[64].

В жилах Геродота, несомненно, текла «варварская» кровь, но у кого повернулся бы язык назвать его варваром? Он был ярким представителем рафинированной эллинской интеллигенции, свободно владел как дорийским, так и ионийским (скорее всего, также и аттическим) диалектами древнегреческого языка. В своем труде Геродот однозначно позиционирует себя как эллин; именно таково его цивилизационно-этническое самосознание. Варвары для него - отнюдь не «свои», а «чужие» (хотя он, разумеется, не мог не знать, что его собственные предки - карийцы, а не «чистокровные» греки).

И vice versa: если человек, являвшийся по этническому происхождению греком, живя на чужбине, забывал греческие обычаи (или по каким-либо причинам не приобщался к ним), он для других греков становился уже «варваром». Приведем характерный пример из Геродота (VI. 41). Когда в ходе подавления персами Ионийского

восстания афинский аристократ Мильтиад (будущий победитель при Марафоне) бежал, спасаясь от преследующих его врагов, его старший сын Метиох нс успел спастись, был захвачен в плен и доставлен к персидскому царю Дарию. «Дарий не причинил ему, однако, никакого зла. Напротив, царь сделал пленнику много добра: он пожаловал ему дом, поместье и персиянку в жены. От этой женщины у Метиоха родились дети, которые считались уже персами» (курсив мой- И.С.)12.

Наверное, имеет смысл подчеркнуть: дети Метиоха считались персами вовсе не потому, что их мать была персиянкой. Греков в эпоху, о которой идет речь, ни в мазейшей мере не интересовало происхождение матерей тех или иных личностей; вполне достаточно было, чтобы отец являлся эллином. Упомянем, в частности, что матерью знаменитого афинского полководца V в. до н.э. Кимона (кстати, он - единокровный брат только что упоминавшегося Метиоха) была фракиянка Гегесипила. Принижало ли это его хоть в какой-то степени? Конечно, нет. Значение имело только то, что отцом Кимона был высокородный эллин Мильтиад. Кстати, велика вероятность того, что и у не менее знаменитого Фемистокла мать тоже не являлась гречанкой' ’.

Отметим еще один интересный нюанс. В эпоху Великой греческой колонизации эллины, отправляясь основывать колонии, зачастую вообще не брали с собой женщин, отбывали чисто мужскими коллективами. Считалось, что семьями они без проблем обзаведутся «на месте», взяв в жены представительниц местных «варварских» этносов. Именно так они и поступали'4. Дети, рождавшиеся от таких смешанных браков, в генетическом плане были метисами, но в плане цивилизационном воспринимались как чистые эллины, поскольку отцы, разумеется, давали им воспитание античного греческого типа. Повторим и подчеркнем еще раз мысль, которая представляется нам исключительно важной и принципиальной: греки не были расистами, пресловутые «вопросы крови» их совершенно не волновали. Эллином считался тот, кто живет как эллин, а «варваром» - тот, кто живет как «варвар». Именно поэтому' у Геродота дети Метиоха и названы персами: потому что они [65] [66] [67]

родились, росли и жили не в мире греческих полисов, а в Персидском царстве, получили соответствующее воспитание и т.п.

Сказанное применимо к уровню отдельных индивидов. Что можно сказать о критериях, применявшихся на более крупном уровне - на уровне социумов? Что делало для грека то или иное общество, государство эллинским или «варварским»?

В этой сфере первостепенным, ключевым событием было появление вполне типичного для Греции, но в мировом масштабе уникального феномена полиса, полисного типа социума и государственности. Пожалуй, именно наличие полиса было тем главным критерием цивилизованности, которого греки не находили у «варваров» (вне зависимости от того, какие это были «варвары» - полудикие фракийцы или культурнейшие египтяне).

Интересно в связи со сказанным, что, когда греки впервые столкнулись с римлянами, они долго спорили, считать ли их варварами или нет. и не могли прийти к единому мнению (отголоски этих споров см., например, у Полибия: IX. 37. 5; IX. 38. 5; XI. 5. 6; XVIII. 22. 8). В конце концов, они все-таки остановились на том мнении, что римляне варварами не являются (а поскольку признать их эллинами тоже было невозможно, то пришлось создать для них особую «нишу» в своем «ментальном космосе). И решили греки именно так, насколько можно судитъ, по той причине, что признали наличие у римлян полисной организации (последнее соответствовало действительности[68]).

Не будет преувеличением сказать, что в известной мере для грека (особенно доэллинистической эпохи) полис - это всё; это тот элемент бытия, без которого жизнь представлялась просто немыслимой[69]. Подобный подход, например, весьма четко виден в трактатах Аристотеля - мыслителя, которого в большей степени, чем кого-либо, можно назвать выразителем классического эллинского мировоззрения.

Знакомясь, начиная с архаического периода, с государствами Востока и сравнивая их со своими собственными, греки, разумеется, сразу же замечали ряд принципиальных отличий. Бросалось в глаза, что древневосточные государственные образования полисами ни в каком отношении не являются. Хотя бы уже из-за своих размеров.

Для Аристотеля образцовое государство должно быть таким, чтобы его территория была легко обозрима а все граждане лично знали друг друга (см. соответствующий пассаж: Arist. Pol. VII. 1326а - 1327а; к этому же пассажу относятся и далее приводимые цитаты). Иными словами, образцовым государством в его понимании определенно является полис, и ничто иное. Ясно, что указанные здесь критерии были никак нс применимы к государствам Востока которые были значительно крупнее и в территориальном отношении, и по населению. Аристотель иронизирует по этому поводу: «...Кто станет военачальником такого до чрезвычайных размеров возросшего множества, кто будет глашатаем, если он не обладает голосом Стентора?»

Закономерно Стагирит заключает: «Государство с чрезмерно большим населением, правда является самодовлеющим (аитаркті?) в отношении удоыетворения насущных потребностей, однако же оно скорее племенная единица нежели государственная (ёѲѵод. dXX’ ой ттбХг?), так как ему нелегко иметь какое-либо правильное устройство». Как видим, для греческого философа '«Илиаде» (II. 867) встречается ее дериват - прилагательное [73] [74]

(Зар^арофшѵо? (применительно к карийцам, малоазийскому народу), означающее, как часто считают, «говорящие по-варварски», но, строго говоря, указывающее лишь на некую грубость, невнятность произношения слов. Иными словами, изначально понятие «варвар» несло чисто языковое наполнение, и, кстати, долго еще сохраняло оное.

Собственно термин «варвар» (ЗарЭаро?) начинает интенсивно появляться у авторов рубежа ѴІ-Ѵ вв. до н.э. (Гекатея Милетского, Гераклита Эфесского, Симонида Кеосского), но, что интересно, уже употребляется без каких-либо пояснений для читателя, как нечто прекрасно всем знакомое и само собой разумеющееся. Таким образом, формирование концепта «варвар», очевидно, следует отнести к несколько более раннему времени - ѴІІ-ѴІ вв. до н.э. Иными словами, становление и очерчивание этого понятия происходит в течение архаической эпохи - того самого времени, когда складывался полис как феномен. Вышеупомянутые Гекатей, Гераклит, Симонид - писатели, относящиеся, правда, к самой поздней архаике, к ее рубежу' с классикой; однако, подчеркнем, они явно не вводят лексему «варвар», а просто пользуются уже существующим и хорошо понятным словом. Литература VII и большей части VI в. до н.э., когда слово это еще несло в себе оттенок новизны, до нас, к сожалению, дошла крайне фрагментарно (в основном это произведения лирических поэтов, для которых «варварская» тема отнюдь не была в числе основных).

В период, о котором идет речь, слово «варвар», насколько можно судитъ, имело еще вполне нейтральную по эмоциональной окраске семантику[75]. Удивляться этому не приходится, если принять в расчет следующие соображения. Дихотомия «эллин- варвар», бесспорно, сыграла огромную роль в складывании и осознании этнической идентичности античных греков. Однако не сле-

дует считать, что сразу же с возникновением слова «варвар» немедленно выкристаллизовалась во всех своих компонентах идея двух противоположных «культурных миров». На самом деле следует разделять два процесса и два феномена: представление об «эллинах» и «варварах» - датеко не то же самое, что противопоставление «эллинов» и «варваров», причем противопоставление тотальное и, самое главное, ценностно окрашенное.

Первый из двух обозначенных феноменов весьма распространен. Насколько можно судить, у очень многих, если не у всех, этнических коллективов на каком-то этапе их истории (как правило, весьма раннем) возникает понимание того, что окружающие этнические коллективы - именно «другие», «иные», «чужие». Чаще всего ощущение инаковости обусловливается языковыми различиями, которые более других бросаются в глаза. Создается впечатление, что мир делится на тех, кто говорит на «правильном» (т.е. понятном в данном коллективе) языке и тех. кто на нем не говорит. Для последних подчас подыскивается даже общее определение. Так (намеренно приводим близкий нам, не вызывающий сомнений, хорошо известный и часто фигурирующий в литерату ре пример), в среде ранних славян все иноземцы фигурировали как «немцы», т.е. «немые», не владеющие «нормальным» славянским языком (применение лексемы «немцы» для обозначения конкретно жителей Германии - плод уже последующего, довольно позднего развития).

Ровно так же, как с «немцами», обстоит дело и с «варварами». Слово BapBapos-, как однозначно признается всеми, имеет звукоподражательную этимологию. Изначально для грека (Зар^аро? - это тот, кто не говорит «нормально», «по-человечески», а вместо этого «бормочет» что-то вроде «бар-бар-бар»: так воспринималась чуждая речь. Как мы видели выше, самое раннее, гомеровское, употребление морфемы рарЭар- - в составе композита (Заррарофшуо? - самым решительным образом подтверждает такое толкование.

Подчеркнем специально: данный круг представлений еще не предполагает обязательно какой-то ксенофобии, шовинизма, идеи неоспоримого превосходства «своих» над «чужими». Здесь перед нами всего лишь только еще констатация наличия «своих» и «чужих», проявление обычной диалектики мифологического мышления, которое вообще, как известно, оперирует преимущественно бинарными оппозициями. До пояаления идеи тотального конфликта двух миров пока еще очень далеко.

В какой-то момент греки просто «открыли для себя варваров»[76], осознали, что, кроме таких же, как они сами, в мире существуют еще и «иные». В полном масштабе это произошло в ходе Великой греческой колонизации архаической эпохи (VIII—VI вв. до н.э.), когда, покрывая своими поселениями побережья Средиземного и Черного морей, эллины-колонисты просто не могли не сталкиваться с туземным населением этих мест. Однако встреча с «иными» - это далеко не непременно и даже, пожалуй, не в первую очередь стимул к конфликтам. Как минимум не в меньшей степени это стимул к контактам. Наиболее естественный вопрос, возникающий при подобного рода встречах - не «Как мы можем им навредить?», а «Что мы можем от них получить?». Такие ситуации должны были подталкивать не столько к враждебности, сколько к конструктивному' диалогу.

И действительно, в архаическую эпоху принципиальной враждебности между «эллинским» и «варварским» мирами мы еще ни в коей мере не находим. Греция в эти времена еще ни в коей мере не отделяет себя от грандиозного мира Древнего Востока, на западной периферии которого она находится. Она - часть этого мира и пока не создала собственного, обособленного «античного космоса», цельного, однородного, закрытого. Соответственно, «Восток» и «Запат», «Европа» и «Азия» если и противопоставляются друг другу, то исключительно как географические, а не цивилизационные понятия. Более того, оппозиция «Европа - Азия» еще не совпадает с оппозицией «Запад - Восток», как привычно нам. а скорее уж с оппозицией «Север - Юг». Да и всё еще взаимозаменяемо в этой формирующейся, мобильной ментальной вселенной. Не будет забывать, что героиня греческой мифологии Европа - та самая, давшая имя соответствующей части света - по своему' происхождению самая натуральная азиатка дочь финикийского царя Агенора похищенная Зевсом и перевезенная им на Крит.

В течение архаической эпохи греки, особенно греческие аристократы, охотно вступают в дружественные связи с аристократами и царями «варварских» стран, поддерживают с ними различные отношения, как матримониальные, так и ксенические (ритуальное гостеприимство)[77]. Афинские евпатриды Солон и Алкмеон совер-

шали поездки ко двору царей Лидии (запад Малой Азии). Другой знатный афинянин - уже известный нам Мильтиад, будущий победитель персов при Марафоне, - в молодости взял в жены дочь фракийского царя и тоже был в дружбе с владыкой Лидии Крезом. Мы привели лишь несколько взятых почти наугад примеров - привели не в доказательных (нужно ли доказывать очевидное?), а в чисто иллюстративных целях. Примеры подобного же рода можно было бы множить и множить, а имя им легион. Различия между миром греческих полисов и миром восточных монархий - различия политические, социальные, культурно-ментальные, - разумеется, осознавались. но совершенно не воспринимались как повод для конфликта: принималось как аксиома, что обычаи у людей могут быть разными и это совершенно нормально (да, собственно говоря, немало было и отличий в образе жизни между геми или иными регионами самого греческого мира).

Но вот наступает классическая эпоха древнегреческой истории. Полис как тип государственности и социума достигает пика своего развития. И абсолютно закономерно, что именно тогда же оппозиция «эллины - варвары» предстает в полной силе. Разумеется, сыграли здесь свою роль и Греко-персидские войны, предельно обострившие (в греческом восприятии) образ «противостояния», но об этом аспекте проблемы мы уже писали ранее'5, и теперь нам не хотелось бы повторяться.

Подчеркнем только, что уже у Эсхила и Геродота эта бинарная оппозиция, «эллины - варвары», прочитывается весьма четко. Тем не менее для них «варвар» - уже враг, но еще не абсолютное хто. В той же «Истории» Геродота мы не находим тотального пренебрежения к «варварскому» миру; соответственно, декларирование превосходства греков над всем остальным человечеством осталось этому автору совершенно чуждым. Он тонко подмечает (и порой, кажется, не без удовольствия) многочисленные достоинства «варварских» народов: вековую мудрость египтян, воинскую доблесть и благородство персов, свободолюбие скифов... Впоследствии более «ангажированные» древнегреческие писатели (например, Плутарх) даже с осуждением называли за это Геродота «филоварваром»!б. [78]

Но дальше - больше. Точки над і должны были быть расставку Уже у Еврипида (а он лишь на четыре года моложе Геродота) читаем (Iph. Aul. 1400 sq.):

Грек цари, а варвар гнися! Неприлично гнуться грекам

Перед варваром на троне.

Еще несколько десятилетий спустя абсолютно те же мысли озвучивает великий Аристотель (Pol. I. 1252b5 sqq.): «У варваров... отсутствует элемент, предназначенный по природе своей к властвованию. У них бывает только одна форма общения — общение раба и рабыни... Варвар и раб по природе своей понятия тождественные». Парадоксальным образом эта категоричная сентенция прозвучала на самом пороге эпохи эллинизма, на протяжении которой и идея полиса пришла к самоисчерпанию, и грань между эллинами и «варварами», казалось бы. ставшая незыблемой, начала медленно, но необратимо стираться - процесс этот нашел кульминацию в известных апостольских речениях, согласно которым «нет ни эллина, ни иудея»...

Выскажем несколько заключительных соображений. Как мы видели, в V в. до н. э. в древнегреческом мировоззрении формируется резко негативное, презрительное отношение к «варварам», то есть, в сущности, ко всему чужому. Раньше такого не было. Раньше, наоборот, греки охотно брали с Востока всё, что только могли, - начала научных знаний, технические приемы в архитектуре и скульптуре... До Греко-персидских войн греки отнюдь не считали зазорным вступать в дружбу с иноземцами и родниться с ними. Более того, на их родине эти связи служили предметом гордости. А вот позже такие отношения стали почти невозможными. В ГѴ в. до и. э. знаменитого оратора Демосфена его враги всячески порицали и осмеивали за то, что его бабкой по матери была знатная скифянка1'.

Перед нами -— очередной исторический парадокс: время высшего процветания Эллады, ее политического могущества, пика развития культуры было и временем наибольшей «закрытости» греческого общества, как бы замкнувшегося в горделивом одиночестве, отгородившегося от всех соседей. Вряд ли это было полезно для цивилизации. И не в той ли самой закрытости коренятся (во всяком случае, отчасти) причины недолговечности «греческого чуда», появления впоследствии кризисных явлений? [79]