О.В. Окунева ВАРВАР И / ИЛИ «ДОБРЫЙ ДИКАРЬ» ПРЕДСТАВЛЕНИЯ О БРАЗИЛЬСКИХ ИНДЕЙЦАХ ВО ФРАНЦИИ XVI В.

В статье рассмотрена эволюция представлений французских путешественников. поэтов и философов о бразильских индейцах, ставших известными во Франции XVI в. результате частных и королевских экспедиций в Новый Свет.

Ключевые сіова: Франция, Бразилия, Новый Свет, индейцы, варвары, дикари.

Настоящая статья посвящена представлению различных оценок французскими авторами XVI в. коренного населения Бразилии и в первую очередь - анализу употребления термина «варвар», «варварский» по отношению к индейцам и их образу жизни. Будут проанализированы оценки как путешественников, непосредственно побывавших в Новом Свете, так и авторов, писавших с их слов, и добавивших новых красок к образу «американского дикаря».

Феномен отождествления Бразилии и Америки, отразившийся в произведениях XVI в., может быть связан с тем, что из всего американского континента раньше всех французы познакомились именно с Бразилией. Уже в первые десятилетия XVI в., невзирая на раздел сфер влияния между Испанией и Порту галией по Тордесиль- ясскому договору, формально закреплявшего доступ в Новый Свет лишь за этими двумя странами, за океан отправляются нормандские и бретонские купцы и мореплаватели в поисках ценного красного дерева, давшего название стране. В дальнейшем французское присутствие в Бразилии продолжалось около века; наряду с регулярными, но единовременными экспедициями частных лиц - мореплавателей и купцов из приморских провинций Франции - в Бразилию отправлялись и королевские экспедиции для основания колоний.

«Физическое» присутствие французов в Бразиіии оказалось тесно связанным с распространением во Франции сведений об этой далёкой стране, её жителях и их образе жизни. Португалец

Перо дс Магальяеш Гандаво, автор первой «Истории провинции Святого Креста» (первое официальное название Бразилии, данное португальцами. - О.О.), с горечью признавал в 1576 г., что французы «держат эту провинцию в большем почёте и знают о ее особенностях больше и лучше нас»1 (к 1576 г. во Франции уже вышли в свет две достаточно обширные книги о Бразилии: «Особенности Антарктической Франции» Андре Теве (1557) и его же «Всемирная космография» (1575), один из томов которой был посвящен Бразилии; всё это не считая писем путешественников, побывавших в Бразилии, отчётов о плаваниях, комментариев картографов и Т.Д.)[247] [248]. В достаточно многочисленных произведениях французских авторов, описывавших новые необычные реалии, можно проследить и то, как авторы их оценивали, в том числе - какую характеристику давали обычаям и образу жизни индейцев.

Племена, населявшие атлантическое побережье Бразилии, с которыми французы установили взаимовыгодные торговые отношения, и которых привлекли на свою сторону против португальцев, находились на первобытно-общинном уровне развития. Они жили охотой, рыбной ловлей и собирательством; практиковали подсечно-огневое земледелие, но выращивали непривычные и странные на взгляд европейцев растения; не знали частной собственности, у них не было письменности; их социальная иерархия отличалась от того, что под этим подразумевали европейские наблюдатели, религиозные верования - тем более, и, наконец, самое страшное - эти племена практиковали ритуальный каннибализм по отношению к захваченным в плен врагам. Иными словами, с точки зрения европейского наблюдателя, поводов признать эти народы варварскими (на основании как их дикости, так и видимой чуждости культуре в европейском понимании) было предостаточно (заметим в скобках, что португальские авторы ХѴІ-ХѴІІ вв., писавшие о Бразилии, часто так и поступали).

Интересно, что до середины 1550-х гт. в описаниях Бразилии и се жителей термин «варвар» встречается достаточно редко; главенствует определение «дикарь», «дикари», при том, что речь может идти об описании как раз непривычных и от того пугающих реалий жизни бразильских племен. В качестве примера приведем карту мира аббата Деселье 1546 г. с достаточно подробной легендой в картуше «Америка или Бразилия» . Речь там идет и о воинственности индейцев, и об их антропофагии, и о наготе, и многоженстве, и даже о проявлениях «скверности» их характера, но ни разу не говорится об их варварстве. То же в «Космографии» нормандского картографа и мореплавателя Гийома Ле Тестю, совершившего плавание в Новый Свет в начале 1550-х гг. и выпустившего свой картографический атлас в 1556 г. Описания, сопровождающие карты Бразилии в целом и северной её части, упоминают все вышеперечисленные явления, но оценивают их больше в практическом ключе: при отсутствии термина «варвар» даются такие определения индейцев, как «более / менее послушные, способные на контакт с европейцами ("traitables"), при том, что, например, племена северной Бразилии описаны как «хитроумно-злокозненные», «лукавые» ("malms’’) по отношению к иностранцам[249] [250].

Термин «варвары», «варварский» начинает чаще появляться в корпусе текстов, связанных с историей основания первой французской колонии на территории Бразилии - уже упоминавшейся «Антарктической Франции», просуществовавшей всего пять лет, но оставившей значительное количество нарративных источников, представляющих не только историческую, но и этнографическую ценность (следует отметить, что ценность эта признается всеми бразильскими историками и антропологами: свидетельства французских путешественников об образе жизни, обычаях и верованиях племён атлантического побережья тем более интересны, что не всегда подчинены сверхзадаче описания обращения индейцев в христианство, в

отличие от информации, исходившей от португальских иезуитов, которые действовали на территории Бразилии с 1549 r.s).

Что же подразумевали под «варварством» индейцев французские авторы 1550-х - 1570-х гг.? Для начала сравним два сравнительно небольших текста, один из которых написан штурманом Николя Барре, непосредственно побывавшим в Бразилии, а другой - католическим священником Клодом Атоном, описывающим ту же экспедицию несколько лет спустя, но лично в ней не участвовавшим. Вот что пишет Атон:

«[Глава экспедиции] отправился в одну варварскую* страну, которую многие называют страной дикарей или же страной красного дерева, откуда приходит красное дерево, из которого делают краситель для тканей... [Жителей этой страны] называют дикарями, потому что у них нет истинной религии, ни знания о вечном Боге, но при этом они не поросли шерстью, как другие дикари, которые как раз и отличаются косматой шкурой, как звери. Они [индейцы] являются варварами, поедающими друг друга, особенно врагов»[251] [252].

Таким образом, эпитет «варварский» сначала возникает как синоним для определения «страны дикарей», а затем связывается с антропофагией. Отсутствие же религии закрепляется за понятием «дикари».

А вот что об этом пишет Никеля Барре:

«Этот народ по моему мнению, самый варварский и чуждый любым приличиям изо всех народов, какие только есть на земле. Ведь [он] живет без знання какого-либо божества.., без закона и какой бы то ни было религии...»[253].

Напротив, упоминание антропофагии не сопровождается у Барре оценкой «варвары».

Таким образом, из приведенных отрывков следует, что одно и то же явление (отсутствие религии) объясняется то как «дикость», то как «варварство». Сравнение с другими французскими сочинениями о Бразилии - а именно, «Особенностями Антарктической Франции» Андре Теве[254] и «Историей одного путешествия в Бразилию» Жана де Лери[255] позволяет предположить причины такого расхождения. Как представляется, это связано с тем, что люди книжной культуры в рассуждении о непривычных верованиях других народов отталкиваются - прямо или косвенно - от суждения Цицерона из его сочинения «О природе богов», где утверждается, что не существует на земле настолько диких или варварских народов, которым бы хоть в малейшей степени ни было свойственно понятие божественного.

Сравнительно небольшой по объёму текст Николя Барре о пребывании в Бразилии весьма итересен для анализа границ применения термина «варвары» по отношению к бразильским индейцам. Позиция автора раскрывается не через прямое утверждение, а через перечисление фактов, каждый из которых на первый взгляд лишён авторской оценки. Заявив один-единственный раз, что индейцы, по его мнению, являются самым варварским и чуждым приличиям народом, Барре в дальнейшем искусно поддерживает у читателя мысль о том, что варварство - это как раз «чуждость приличиям», отсутствие «вежества», перевёрнутая система ценностей. Индейцы презирают золото, серебро и драгоценные камни, которые так ценят европейцы. Индейцы употребляют в пищу ящериц, крокодилов и змей с таким же аппетитом, как французы - каплунов, зайцев и кроликов. Наконец, они утверждают, что тела врагов для них амброзия и нектар[258].

Схожей логикой, как представляется, руководствуется и Андре Теве, когда называет индейцев «варварами» при описании добывания ими огня: хотя результат этого процесса схож с европейским, способ его достижения отличен - не высекание, а трение. В 1557 г. Теве не скрывал, что для него такая манера получения огня совершенно незнакома: почти два десятилетия спустя, в 1575 г., возвращаясь в своей «Всемирной космографии» к особенностям добывания огня трением, он особо подчёркивает: индейцам нужен огонь, так же как и европейцам, но вот способ получения его полностью различен. Показательно, что и в первом, и во втором своём сочинении о Бразилии в эпизоде с получением огня Теве называет индейцев «варварами» [259].

Иногда французские авторы, которые пишут о Бразилии со слов путешественников, но сами в ней никогда не бывали, могут добавлять эпитет «варвары» там, где он отсутствовал в изначальном тексте.

Итак, варварство может трактоваться французскими авторами как незнание или отступление от европейских культурных установок. Это способно вызывать неприятие наблюдателей. Так, основатель «Антарктической Франции» Николя Дюран де Вильганьон жаловался в письме к Жану Кальвину:

[Здесь были] люди свирепые и дикие, далёкие от любой куртуазности и человечности, во всём отличные от нас в образе действий и воспитании, без религии и какого-либо знания о приличиях или о добродетели, о том, что правильно, а что несправедливо; мне лаже приходило на ути, не попали ли мы к зверям в человеческом обличье[262] [263] [264].

Порой констатация «странности и отсутствия малейших приличий» может подаваться без видимой авторской оценки, как в приведённом выше высказывании Николя Барре. Однако в пространных описаниях Бразилии у Теве и Лери можно, напротив, встретить и упоминания «приличий», «вежества», «пристойности» («honnetete», «civilite», «police civile») даже среди индейцев; примечательно, что в этих случая термин «варвары» не употребляется. Андре Теве в «Особенностях Антарктической Франции» говорит о «приличиях» среди индейцев всерьёз: возникает даже чувство, что он рад обнаружить среди «дикарей» те добродетели, которые являются таковыми и для европейцев. Так, он отмечает внимание индейцев к старшим по возрасту' и «такое приличие, которое заключается в том, что тот, кто первый добыл каку ю-нибудь крупную дичь, разделит её на всех» . «Благопристойным» для Теве является и обычай хоронить покойников, умерших собственной смертью, а не сжигать их тела1*. Наконец, даже декларируя отсутствие «приличных манер» в той или иной сфере повседневной жизни, Теве опровергает дальнейшим повествованием собственную посылку[265]. Лери же позволяет себе отнестись к вопросу «при- линий» с улыбкой - как к «воистину дикарским приличиям». К примеру, он описывает ситуацию, при которой индейцы, получив в подарок европейскую одежду, бесхитростно задирают рубашки, нс желая их помять, и обнажают тем самым то, что рубашки как раз призваны скрывать20. Впрочем, он же сообщает, что отсутствие «законов приличия» не мешает индейцам жить в ладу друг с другом и проявлять милосердие и участие к странникам и иностранцам21 (что не может не служить укором тем, кто наделён и законами, и приличиями, но не спешит им следовать).

Если у индейцев, называемых подчас «варварами», можно найти примеры благопристойности, то существуют ли в Бразилии племена, признаваемые большими варварами и занимающими низшую ступень лестницы развития? Французские авторы XVI в. не единодушны в этом вопросе. Свидетельства «иерархии варварства» мы встречаем у Теве и Лери, отчасти у Гийома Ле Тестю; напротив, Барре и Вильганьон, не признающие «приличий» среди индейцев в целом, о ней не упоминают. Выше уже приводился пример «Космографии» Гийома Ле Тестю, в которой племена северной Бразилии признавались более «коварными» и дикими (что, впрочем, не мешало французам с ними торговать и выменивать у них ценные товары). Наиболее полно идея иерархии варваров выражена у Лери в описании племени уэтака (в современном написании - «вайтака»). Это «свирепые и странные дикари», воюющие со всеми своими соседями, пожирающими сырое мясо подобно волкам и собакам, говорящим на непонятном соседям наречии: «их следует признать одним из самых варварских, жестоких и внушающих страх народов, какие только сыщутся в Вест-Индии и Бразилии», - заключает французский путешественник22. Отличия plus civils], чем в других вещах». Дальнейшее повествование опровергает эту посылку сразу дважды: во-первых, почти вся глава посвящена описанию пищевых табу, что противоречит мнению о том, что индейцы едят когда придется, где придётся и что придется; во-вторых, некоторые их застольные манеры ничуть нс усту пают правилам европейского хорошего тона, причём индейцы им следуют, а францу зы в подобных ситуациях - не всегда. Например, они соблюдают за едой похвальное молчание, в то время как французы болтают; они сильно прожаривают мясо и «едят его весьма благопристойно» [la mangent posement], а французы «пожирают» свою пищу [nous qui devorons й la table] (Thevet A. 1997, 129-130).

20 LeryJ. de. 1999, 151.

21 Ibid. 439,461.

22 Ibid. 152.

от знакомых Лери индейцев налицо: у одних есть не только враги, но и союзники, другие воюют против всех; одни говорят на языке, понятном и соседям, другие - на неведомом никому наречии; наконец, одни используют огонь - как для бытовых нужд, так и в ритуальных целях (даже если речь идет об обряде антропофагии), другие пожирают сырое мясо. Интересно, что характеристика уэтака в качестве варваров у Лери весьма напоминает формулировку Николя Барре по отношению ко всем бразильским индейцам: варварство здесь смыкается с «чуждостью» и «странностью»2’. Что же касается Андре Теве, он тоже упоминает о других племенах к северу французской колонии: они представлены совершеннейшими дикарями и жестокими каннибалами, которые ко всему прочему еще и находят удовольствие в следовании своим извращенным вкусам; им нет равных по дикости ни в Африке, ни в Азии. Однако вместо напрашивающегося эпитета «варвары» Теве несколько развязно дважды называет их «канальями» 4.

Другое обширное семантическое поле, связанное с понятием «варварство» — это жестокость. В частности, такая сфера жизни индейцев, как война и связанная с ней ритуальная антропофагия, аккумулирует в себе наибольшую частоту употребления термина «варвар», «варварский». Два автора, оставивших наиболее полные описания Бразилии и её жителей - Андре Теве и Жан де Лери - немного разнятся в подходах к употреблению данного термина.

Теве в «Особенностях Антарктической Франции» использует эпитет «варвар» значительно реже, чем Лери: он появляется в замечании о манере вести военные действия («Верно и то, что Америки [т.е. американцы. - О.О.] и друтие варвары обычно используют в своих атаках и битвах весьма устрашающие крики и вопли»і5), в названии главы («О том, как эти варвары предают смерти своих врагов, которых они захватили на войне, а потом их съедают»2*) и ещё в одном замечании («В исторических сочинениях нет народа, каким бы варварским он ни был. который использовал бы столь избыточную жестокость, если не считать того, что [266] [267] [268] [269]

писал Иосиф Флавий... и [рассказов о скифах]»[270]). Впрочем, Теве не всегда последователен. Так, говоря об открытии Рио-де-Ла- Платы испанцами (в первый раз индейцы заставили их отступить, многих захватили в плен и съели ; второй раз испанцы взяли верх над местными племенами), Теве пишет, что испанцы не стали наступать открытым фронтом на «этих варваров», а вместо этого применили хитрость. Эпитет «варвар» почему-то не относится к описанию захвата в плен и съедения испанцев, но появляется позже в нейтральном по тону замечании.

В отличие от Теве Лери более последователен в употреблении слова «варвар». Так, в описании войны у индейцев он называет их варварами, т.к. ими движет одна лишь жажда мести и нанесенное однажды оскорбление полагается обязательно смыть кровью; прощение обидчика недопустимо. Эго обстоятельство приводит автору на ум Макиавелли и его суждение о том, что новые услуги не должны затмевать старых обид. Лери обрушивается на последователей этого мнения, несколько раз называя их «подлинными имитаторами варварских жестокостей»"[271]. Варварство здесь заключается для него в полном противоречии христианской доктрине о прощении бтижнего.

Варварство, естественно, - это и умерщвление пленника, а затем употребление его тела в пищу; в соответствующих описаниях Лери неоднократно используется термин «варвары». Но одновременно с этим возникает и новый важный мотив - признание того, что варварство (точнее, варварская жестокость) - удел вовсе не одного лишь Нового Света. Лери обращается к читателям: «Пусть те, кто прочигаст о столь ужасных вещах, ежедневно практикуемых варварскими народами Бразилии, подумают также и о том, что делается у нас»[272] [273]. В Старом же Свете (и конкретно во Франции) тоже возможны проявления варварства, самым явным из которых для протестанта Лери стала Варфоломеевская ночь’0. Эту мысль в дальнейшем разовьёт Монтень в главе «О каннибалах» первой книги «Опытов».

Иногда употребление французскими авторами термина «варвар» в описаниях бразильских индейцев вызывает затруднение в

толковании. Например, Андре Теве в «Особенностях Антарктической Франции» утверждает, что «дикари на реке Мараньян» [т.е. в бассейне Амазонки] питаются в основном мёдом с некоторыми варёными кореньями и «это служит этим варварам очень хорошим питанием». В употреблении в пищу меда нет нечего специфически варварского, тем более, что Теве тут же упоминает вскармливание мёдом Зевса дочерьми критского царя, а также высокую ценность мёда в Афинах, откуда его запретил вывозить Солон[274]. Тот же Теве может говорить о «наших Америках и других варварских народах» при констатации у них натурального обмена и отсутствия денег, утверждая тут же, что древние тоже прибегали к такому обмену, о чём много пишут античные авторы"'. Возможно - но это лишь предположение - что речь идёт о более или менее «исторической» аналогии с эпохой дикости самой Европы, хотя, с другой стороны, приводимые Теве примеры из античной истории не всегда полностью укладываются в такую трактовку.

После рассмотрения основных случаев употребления французскими путешественниками эпитета «варвар» по отношению к бразильским индейцам хотелось бы ещё раз подчеркнуть, что частота употребления этого термина в разы усту пает обозначению «дикари», оно же, в свою очередь, зачасту ю не носит эмоциональной окраски. На фоне преобладания таких определений индейцев, как «дикари», «американцы / бразильцы», «тупинамба / тупиникины / маргажеа» [названия племён] и, наконец, просто «они», эпитет «варвар» может отражать некое отступление от общей тональности повествования - чаще всего в сторону негативной оценки. С дру гой стороны, по отношению к эпитету «варвар» возможно (хоть и редко) применение притяжательного местоимения «наш, наше» для обозначения близости автора к предмету описания, подчёркиванию его осведомлённости в описываемых делах. «Наши дикари», «наши ту пинамба», «наши американцы» достаточно часто встречаются на страницах книг

Теве и Лери; необычным в этой ситуации было встретить в «Особенностях Антарктической Франции» «наших варваров»3'.

Кроме того, из приведённых выше примеров видно, что и «варвар», и «дикарь» подчас могут выступать как синонимы. Тем интереснее обратить внимание на произведение, в котором понятия «житель Бразилии», «варвар» и «дикарь» отделены друг от друга, причём сведения, относящиеся к Бразилии, почерпнуты из записок путешественников, а не из собственного опыта автора. Речь идет об иллюстрированном сборнике Франсуа Депрэ «Сборник разнообразных нарядов, используемых как в Европе, Азии, Африке, так и на островах дикарей...» . На каждой странице этого издания размещен парный «портрет» (мужской и женский) представителей той или иной национальности с краткой характеристикой в стихах (одно четверостишие). На гравюре «Житель Бразилии» изображён почти полностью обнажённый индеец с луком и стрелами, представленный согласно античным канонам; подпись гласит:

Человек из мест, где растёт красное дерево,

Таков, как он предстаёт здесь взору.

Их природным занятием является Заготовка красного дерева и его продажа.

Парная гравюра «Жительница Бразилии» изображает не менее легко одетую женщину со следующей подписью:

Женщины этой страны таковы,

Как их представляет этот портрет.

Они продают иностранцам Попугаев и обезьян.

Тот факт, что и «бразилец», и «бразильянка» практически не одеты (т.е. их наряд заключается скорее в отсутствии такового) никоим образом не дает основания назвать их дикарями или варварами, хотя отступление от европейских приличий налицо. Что же касается дикарей и варваров, для них предусмотрены собственные парные изображения. «Дикий человек» изображен покрытым шерстью и обнажённым, с дубиной и щитом в руках; четверостишие под картинкой восхваляет разум, дарованный человеку Создателем, [275] [276]

и утверждает, что настоящий дикий человек космат в любое время года. Гравюра под названием «Дикая женщина» представляет собой обнажённую женщину, кутающуюся в плащ из шкур; в подписи подчёркивается, что именно так дикарка и выглядит в своём природном месте обитания. В отличие от дикарей, варвары из «Сборника разнообразных нарядов...» отличаются пышностью одежд; «Женщина из рода варваров» закутана в богатые меха (причем подчёркивается, что это ее парадный наряд, который она надевает, чтобы предстать во всем блеске), а в облике «Варвара»-мужчины сочетаются античные и древнегерманские черты, что отсылает зрителя к варвару европейскому, но не американскому / бразильскому.

Анализ употребления эпитета «варвар», «варварский» по отношению к бразильским индейцам во французских сочинениях XVI в. был бы неполным без обращения к поэтическим произведениям. в которых упоминаются Бразилия. Новый Свет и его жители. Многие стихотворения подобного рода являются своеобразными «отзывами» на книги Теве и Лери (оба этих автора позаботились о том, чтобы включить такие оды или сонеты под одну обложку с собственным текстом; в случае с «Историей одного путешествия...» Лери, выдержавшего пять изданий с 1578 по 1611 гг, состав «сопутствующих» стихотворений менялся от издания к изданию).

Обращение к таким стихотворениям весьма интересно, т.к. позволяет проследить особенности художественного осмысления бразильских реалий и их восприятия авторами, не бывавшими в Новом Свете, но узнавшими о нём с чужих слов. Какие же собственные слова они выбрали для упоминания Бразилии, и в каком контексте появляются эпитеты «варвар» / «варварский»?

Сразу же отметим, что данные эпитеты почти всегда эмоционально окрашены; лишь изредка они носят более или менее нейтральный характер. Примером здесь может служить поэма поэта и врача Рене Бретонео, в которой «варвары» - всего лишь обитатели далёких земель (в данном случае - Нового Света), у которых автор в ходе своего воображаемого путешествия намеревается приобрести редкие - а потому и необычайно ценные - специи. Определение «gent ВагЬаге» соотносится здесь с «американским народом», жителями нового континента[277]. Впрочем, и в этом описании воз-

можно найти подтекст: автор утверждает, что намерен «любой ценой» получить у варваров «самые редкие специи»; можно предположить, что в этом случае «варвары» как обладатели сокровищ ревностно их охраняют и, соответственно, отличаются скупостью и нежеланием делиться своими сокровищами. В пользу такого толкования свидетельствует стихотворное описание гравюры с аллегорией четырёх континентов, помещенное во французское издание известного атласа А. Ортелия «Театр вселенной» (1572): в отрывке, посвящённом Америке, нимфа, олицетворяющая новый континент, названа «скупой», а непосредственно следующая за этим определением строка содержит интересующий нас эпитет «варварская»: оба слова по-французски обладают схожими окончаниями («аѵаге» - «ЬагЬаге») и рифмуются между собой .

Впрочем, более частой ассоциацией со словом «варвар» для поэтов является дикость и / или жестокость, воплощением которой служит ритуальная антропофагия бразильских индейцев. Всё это не может не приводить в трепет поэтов: один из них заявляет о том, что хотел бы, подобно Лери, отправиться в новые земли и увидеть их своими глазами, но его пугает варварство жителей этих мест. Лери-рассказчик становится проводником в далекую страну, и с ним поэта уже не страшит жестокость каннибалов1 .

Порой в описании варварства жителей Бразилии поэты, утверждающие, что вдохновляются описаниями Жана де Лери, могут зайти гораздо дальше источника: так, протестантский автор, «давая рецензию» на книгу Лери, представляет её содержание следующим образом: «(В ней] мы видим некогда неведомые народы, весьма удалённые от нашего мира, людей-чудовищ. варваров, чей язык напоминает звучанием свист, и чьё нечестивое чрево насыщается человеческой плотью»[278] [279] [280]. Общая тональность этого утверждения противоречит книге Лери, которая в целом отмечена симпатией к индейцам[281] и весьма последовательна в использовании эпитета «варвар». Впрочем, как показано выше, описания у Лери ритуальной антропофагии действительно аккумулируют большинство эпитетов «варвар», «варварский», встречающихся в книге.

Иногда авторы «сонетов-рецензий» сравнивают варваров Бразилии с лестригонами - народом великанов-людоедов, от которых пострадали спутники Одиссея[282]. В упоминавшейся выше аллегории четырёх континентов «бесчеловечная и варварская» Америка иронично названа «лакомкой». Она охотится на людей как на дичь, а затем отдыхает, утолив свой голод: именно в этом положении она предстаёт взору на описываемой поэтом гравюре[283] [284] [285].

Подчас варварство жителей Бразилии толкуется поэтами как свидетельство того, что они находятся на предыдущей стадии развития, уже пройденной европейцами. Обитатели Нового Света, хотя и носят обличье людей, устрашают своей звериной жестокостью; если бы ход истории не приводил к смягчению и исправлению нравов в других краях, весь мир оказался бы во власти варварства12.

Если ассоциация варварства и удаленности, жестокости, дикости, недоразвитости является традиционной, то ещё несколько оттенков значения исследуемого термина в устах французских поэтов XVI в. вызывают особый интерес. Речь идёт о «назидательном измерении» понятия, при котором варвар становится укором для цивилизованного европейца. Так, Этьен Жодель в «Оде» на «Особенности Антарктической Франции» Теве заявляет:

«Эти варвары ходят совершенно нагими, а мы, оставаясь непознанными, надеваем на себя личины и маски. Этот странный народ не меряется благочестием, мы же подделываем, продаём и переряжаем наше собственное. Эти варвары не обладают таким разумом, как мы, чтобы вести себя, но кто [из нас] не видит, что избыток [разума] служит нам только для того, чтобы вредить друг другу»4’.

Такое развёрнутое противопоставление служит иллюстрацией еще одного тезиса Этьена Жоделя: оплакивая упадок нравов в современной ему Франции, поэт обращается к Теве со словами, что его книга о Бразилии будет лучше принята «в твоей варварской Америке», нежели во Франции, и замечает, что в Арктической

Франции (т.е. метрополии) можно найти ещё больше монстров и варварства, нежели во Франции Арктической (т.е. Бразилии) .

Толкование Жоделя весьма интересно при сравнении с вдохновившей его книгой Теве. Как было показано выше, «Особенности Антарктической Франции» не содержали в себе последовательного противопоставления варвара и цивилизованного человека с осуждением последнего. Если отдельные замечания Теве и могли послужить отправной точкой для рассуждения Жоделя. то на других страницах «Особенностей Антарктической Франции» или «Всемирной космографии» встречаются и прямо противоположные суждения и оценки. Как отмечал известный исследователь творчества Теве и Лери Ф. Лестринган, своеобразием книг Теве является именно отсутствие жесткой схемы, упорядочивающей изложение, что, с одной стороны, превращает его повествование в своеобразную «кучу малу», а с другой стороны, сообщает его произведениям большую свободу в фиксации и толковании непривычных реалий[286] [287].

«Ода» Жоделя, вдохновленная изложением фактов у Теве, но толкующая их в собственном ключе, отличается этим от стихотворных «рецензий» на книгу его шавного оппонента - Жана де Лери. Путешественник-протестант, первым заявивший применительно к Бразилии, что варварство сё жителей не должно заслонять в сознании читателя примеры современного варварства в Старом Свете, обрёл сторонников в лице поэтов, которые развили его мысль. Эпитет «варварский» появляется в их обличениях гонений на протестантов во время Религиозных войн во Франции. «Французский народ превосходит своей яростью океан, а своим варварством - жестоких лестриго- нов», - утверждает тот самый поэт; который до этого сравнивал с лесгригонами жителей Бразилии и объявлял Лери проводником в Новый Свет[288] [289]. Подобным же образом другой автор называет Францию «варварской по отношению к своим [детям]» и. воображая путешествие в Бразилию в поисках убежища, обещает не открывать индейцам мотивов такого странствия: «если бы они знати, как без малейшей пощады мы пожираем друт друга, они бы решили, что мы приехали [в Новый Свет] оспаривать у них звание дикарей»4'.

Наиболее исчерпывающее суждение об относительности варварства в Новом и Старом Свете вынес Монтень. В отличие от Лери и протестантских поэтов, он не рассматривает эту проблему исключительно через призму Религиозных войн (хотя и не может не привести пример Варфоломеевской ночи как пример настоящего варварства), но ставит более общие вопросы, используя этнографический материал, почерпнутый у Теве и у Лери.

Так, в главе «О Каннибалах» высказывается мысль о том, что суждение о «варварстве» или «дикости» зачастую выносится по весьма субъективным причинам, связанным с отторжением непривычного. «В этих народах, согласно тому, что мне рассказывали о них, нет ничего варварского или дикого, если только не считать варварством то, что нам непривычно», - утверждает философ’8. Эта мысль уравновешивает рассмотренные выше оценки путешественниками варварства как нарушения европейских культурных установок.

С друтой стороны, «эти народы кажутся мне варварскими только в том смысле, что их разум ещё мало возделан и они еще очень близки к первозданной непосредственности и простоте»[290] [291]; для Монтеня же приоритет «природы» над «искусством» неоспорим. И даже главный аргумент признания индейцев варварами - их каннибализм - приобретает у Монтеня иное звучание:

Меня огорчает не то, что мы замечаем весь ужас и варварство подобного образа действий, а то, что должным образом оценивая прегрешения этих людей, до такой степени слепы к своим. Я нахожу, что гораздо более варварство пожирать человека живым, чем пожирать его мёртвым, большее варварство раздирать на части пытками и истязаниями тело, ещё полное живых ощущений,...чем изжарить человека и съесть его, когда он умер[292].

Монтень замечает: «Мы можем, конечно, назвать жителей Нового Света варварами, если судить с точки зрения разума, но не на основании сравнения с нами самими, ибо во всякого рода варварстве мы оставили их далеко позади себя»[293]. Речь здесь идёт и о том, что индейцы воюют не ради земель или богатств, а единственно ради доблести, что месть их распространяется только на

врагов, в то время как европейцы способны на бесчеловечную жестокость и по отношению к собственным соотечественникам, что показала Варфоломеевская ночь.

Таким образом, эпитет «варвар» у Монтеня может нести два вида смысловой нагрузки: в первом случае он соотносится с близостью к истокам, неиспорченностью (положительный смысл); во втором случае «варварской» является испорченность и жестокость, в большей мере характеризующая Европу, нежели Бразилию[294]. Утверждение же, что варварам Нового Света не свойственны пороки цивилизованных жителей Света Старого, все больше превращает описываемых Монтснем персонажей в «добрых дикарей», хотя, разумеется, наиболее полно этот образ будет разработан мыслителями уже не XVI в., а эпохи Просвещения.

Подводя итог, отметим, что использование французскими авторами термина «варвар» по отношению к бразильским индейцам свидетельствует об эволюции содержания этого понятия применительно к жителям Нового Света. Французские авторы книг о путешествиях могли говорить о варварах в античном понимании слова, т.е. о людях, живущих за пределами цивилизованного пространства, обращая внимание и на чуждость варваров культуре - в европейском понимании слова, и на проявление ими жестокости, не обуздываемой никакими законами, и на своеобразие некоторых их ритуалов, шокирующих европейцев.

Парадокс же заключается в том, что термин «варвар», которым хотели выразить своеобразие индейцев, в результате стал обозначением не столько «инаковости», сколько, напротив, схожести их с жителями Старого Света; новым оказалось лишь то, что в зеркале Нового Света Европа увидела собственное варварское прошлое. С другой стороны, эпитет «варвар», «варварский» по отношению к бразильским индейцам и одновременно - по отношению к французским католикам в устах протестантских авторов также может трактоваться как своеобразный «общий знаменатель», позволяющий сопоставить то, что прежде представлялось несопоставимым. Так в образах, созданных путешественниками, поэтами и философами, варвар родом из Бразилии включается в контекст общеевропейской культурной традиции и становится частью цивилизации Старого Света.

52