НИКИЙ АФИНСКИЙ

Никий, сын Никирата, был немного моложе Перикла и уже при жизни последнего пользовался известностью. Вместе с Периклом и один он неоднократно занимал должность главнокомандующего.

Во время Архидамовой войны Никий в должности полководца оказал верные и добрые услуги своему отечеству, хотя он всегда был другом мира и стоял за него перед своими согражданами.

Только один раз эти два соперника, в высшей степени несходные между собой по характеру, подали друг другу руки, хотя и ненадолго. Их вражда достигла именно крайней своей степени, когда приближалось время черепкового суда. Противники оба находились в опасности И страхе; они не сомневались, что один из них падет жертвой суда; военная партия младших граждан и мирная Партия старых стояли одна против другой, чтобы произнести решение об изгнании Алкивиада. Но был тогда один низкий демогог, по имени Ипервол, из дома перифид- I кого, по ремеслу ламповщик, совершенно дурной и вполне незначительный человек, только своей наглостью до-стигший некоторого значения в государстве. Этот Ипер- вол надеялся, что когда будет изгнан либо Никий, либо Алкивиад, то он, Илервол, будет в состоянии держаться в равновесии против того из них, который останется, и поэтому он всячески старался натравливать народ против обоих. Когда Никий и Алкивиад оба заметили его проделки, они заключили между собой тайное условие и, соединив вместе свои партии, достигли того, что был изгнан Ипервол (117). В первую минуту такой оборот дела показался забавным, и народ смеялся ему, но после тот же самый народ досадовал, потому что в его глазах изгнание черепковым судом потеряло теперь свое высокое значение, будучи раз применено к такому низкому человеку.

В 416 году в Афины пришли послы из Егесты в Сицилии и просили о помощи против Сиракуз, которые уже с давнего времени стремились к господству над Сицилией. Еще во время Перикла часто появлялись завоевательные мечты относительно прекрасной, богатой Сицилии с Италией; но Перикл, имевший в виду сохранить афинское могущество на основании, уже однажды созданном, всегда с полной решительностью восставал против такого безмерного влечения фантазии в дальние страны. После его смерти афиняне, однако, скоро впутались в споры с сикелиотами, вступившись за колонии ионийского происхождения против Сиракуз и других дорических городов, склонившихся к пелопоннесцам. Мысль о завоевании Сицилии лежала при этом уже довольно близко, но она не могла осуществиться, потому что си- келиоты вовремя примирились между собой. Теперь, ког да война снова возгорелась на острове, и егестанцы ста рались склонить афинян к походу на Сицилию, рассудительный Никий, действуя в духе Перикла, не советовал пускаться в такое предприятие; но он потерпел поражение от честолюбивого Алкивиада, который нале ялся в блестящих походах достигнуть быстро чести и ела вы, силы и влияния. Еще ранее, чем назначено было со брание народное для обсуждения вопроса, Алкивиад успел обольстить народ разного рода заманчивыми обещаниями; искусными приемами своей речи он в такой степени заинтересовал народ в пользу своих взглядов, что молодые люди собирались в палестрах, старики сходились в мастерских, садились рядом на общественных скамейках, назначенных для отдохновения, и принимались чертить друг другу карту Сицилии, описывать ее вид, свойства моря, ее окружающего, гавани и места, которые лежат на стороне острова, обращенной к Африке. Они смотрели на Сицилию уже не как на цель войны, но видели в ней только точку опоры, с которой можно будет завязать борьбу с Карфагеном, приобрести господство над Ливией и овладеть целым морем внутри столбов Геркулеса.

Поход был решен. Алкивиад желал бы один полупить верховную команду; но народ не имел к нему полного доверия и поставил рядом с ним опытного и осторожного Никия, который должен был обуздывать смелую Предприимчивость Алкивиада, и сверх того, как третьего, народ присовокупил храброго рубаку Ламаха, не столько для руководства военными предприятиями, сколько для их исполнения. Полководцы получили неограниченные полномочия делать здесь и там всякие распоряжения, которые они найдут полезными. Доверие, иыказанное народом, не склонило Никия в пользу предприятия; несколько раз он пытался заставить афинян взять назад свое решение и открыто обвинял Алкивиада перед народным собранием в том, что он из одного своекорыстия и честолюбия побуждает к такой опасной морской войне. Ответные речи Алкивиада и новые опровержения

Никия только еще более пробудили военный пыл в н роде: решены были самые громадные вооружения.

В начале июля 415 года 100 аттических трирем стоя под парусами в Пирее и готовы были к отплытию. Ког войско стало садиться на суда, все Афины высыпали гавани; граждане явились, чтобы проводить своих удал ющихся сыновей, родственников и друзей, чужестранц и метики — как любопытные зрители такого необыкновенного зрелища; это был самый блестящий и самый дорогой флот, когда-либо до сих пор вооружавшийся на средства одного государства. Афиняне уже высылали н море, конечно, и больший флот и с более сильным эки пажем, но ни разу еще не отправляли они флота, кот рый был бы снаряжен и украшен с такою щедростью таким соревнованием и со стороны государства, и со с роны тех граждан, которые в качестве триирархов дол ны были из собственных средств заботиться каждый своем корабле.

Флот плыл вокруг Пелопоннеса к Керкире, где, си гласно условию, явились союзники со своими кораблями и вооруженным контингентом. Теперь составилось BCCI И

имеете 136 военных кораблей с 5100 оплитов, 480 стрелиш из лука, 700 родосских пращников. 120 мегарских лег- птооруженных, 30 всадников; сверх того, было 30 нере- (ичных кораблей, нагруженных хлебом, имея в то же время к і себе и хлебопеков, и плотников, и ремесленников і ного рода. С корабельной прислугой и теми служителі, которые следовали за вооруженными, всего войс- было около 36000, не считая ремесленников и всех аженных на судах провиантских. Тремя отделениями, 1>.а нределенными между тремя полководцами, спуска- пк ь корабли вниз по восточному берегу Италии, направ- 'ШМСЬ к Сицилии. "

Относительно военного плана мнения полководцев Вы їй различны. Никий, против воли принимавший учас- III- в походе, старался удержать предприятия в самых тес- III їх границах; по его мнению, следовало привести в по- I ок дела Егесты, что было первоначальной целью

педиции, потом плыть вдоль берегов Сицилии, дабы і азать свою силу прочим государствам, и если не пред-

штся случая ко вмешательству, направиться обратно ой. Ламах хотел плыть прямо на Сиракузы, на главно- ' фага, и покорить его, прежде чем он успеет вполне

' [>ужиться. Алкивиад, напротив, советовал приобрести

іала точку опоры в Сицилии, именно город Месси- ' силой или кротостью склонить на свою сторону дру-

города и уже затем соединенными силами плыть на акузы. Этот последний план и был принят; но так как сина не захотела передаться афинянам, то они заня- начала Наксос и Катану. Когда Алкивиад только что л попытать свое счастье в переговорах с Сикелиота- — в Катане явилась Саламиния, государственный ко- іь афинский, чтобы отвезти Алкивиада домой, где ему овало дать ответ по важному обвинению. Алкивиад іедовал приглашению, но дорогой убежал в Спарту, эн напрягал все усилия, чтобы побудить спартанцев йне против Афин и тем отомстить за себя отечеству, і тором его преследовали и теперь осудили на смерть.

С Ал киви адом исчезла душа всего предприятия. Ни- мш, в руки которого перешло управление ходом войны, воротился к тому плану, который он сам предлагал прежде, и провел остальные дорогие месяцы вяло и медлительно, большей частью в совершенно бесполезных предприятиях, направленных против маленьких городов; вследствие этого появилось уныние в его собственном войске, а сиракузяне получили время для своих вооружений. Прочие сицилийские города обнаруживали между тем мало склонности пристать к военной силе, отличающейся такой медлительностью. Чтобы спасти честь афинского оружия, Никий должен был до наступления зимы сделать попытку нанести удар Сиракузам. Дабы получить возможность беспрепятственной высадки при Сиракузах, он при помощи одного катанского гражданина, своего приверженца, внушил сиракузянам ложную надежду, что они могут застать афинян врасплох. Сиракузяне вышли со всей конницей против Катаны с целью неожиданного нападения на афинский лагерь; между тем Никий со своим флотом двинулся ночью против Сиракуз, высадился в большой гавани, расположенной к югу от города, и расположился лагерем при Олимпионе, где он с одной стороны был защищен стенами, домами, деревьями к болотами, а с другой крутыми высотами. Сиракузяне выш ли против него, чтобы дать ему сражение, но были разбиты. Однако Никий не воспользовался приобретенными выгодами для дальнейших предприятий и, когда насту пила зима, воротился назад в Катану.

Сиракузяне воспользовались зимним временем сколько было возможности, для того чтобы привести свой город и оборонительное положение. Они имели в своей среде че ловека, который один стоил больше целой армии. Это был Ермократ, сын Ермона, глава аристократической партии, который был оттеснен в последние годы на задний план предводителями демократической партии, во время опас ности снова вошел в честь и возвратил себе влияние, государственный человек в высшей степени проницатель ный, превосходный оратор и в то же время полководец испытанной храбрости и энергии. Он заставил сира кулям вместо 15 военных высших начальников назначить только 3, которые в продолжение зимних месяцев должны были

приучить народ к оружию и могли по своему усмотрению, без всякого вмешательства со стороны граждан, принимать все меры, нужные для защиты города. Сам Ермократ был в числе трех полководцев и обнаруживал изумительную деятельность. Он расширил городские укрепления, чтобы враг не мог так легко запереть город, воздвигнул две новых крепости и сделал недоступными места высадки, близкие к городу, обведя их целым кругом вбитых в землю свай. Он отправил посольство в Пелопоннес, приглашая тамошние города, и в особенности Спарту, начать войну против Афин и таким образом помочь сиракузя- нам, старался, отчасти лично, примирить отдельные города сицилийские с Сиракузами и склонить их к общему союзу. Афиняне ввиду этой напряженной деятельности держались спокойно в своем лагере и не приобрели особен-ных выгод своими переговорами на острове. Никий заказал у союзников необходимый осадный материал и ждал денег и конницы, о чем он послал просьбу в Афины. Си- ракузяне до сих пор имели над ним большое превосходство в конных войсках.

Весной 414 года пришли из Афин 250 всадников, которые уже в Сицилии получили лошадей, эскадрон конных стрелков из лука, и доставлено было 300 серебряных талантов для содержания войска. С помощью союзников конница была доведена до 650 человек. Никий поднялся теперь со всеми силами против Сиракуз. Этот город, самый богатый и большой во всей Сицилии, основан был коринфянами в 735 году. Самая древняя часть его была остров Ортигия, часто называемая просто Насос, т. е. остров, соединявшийся с твердой землей сначала посредством плотины, после посредством моста. Постепенно расширился потом город на ближайшую часть материка, на гористый полуостров, который спускается к морю от возвышения — Эпиполы, лежащего позади города. Самая восточная часть этого полуострова, крутая, сильно укрепленная возвышенность к северу от Ортигии называется Ахрадиной; горная площадь, граничащая с ней на западе, распадается на две городских части — северная Тиха, южная Теменитис, после названная Неаполем. На юге полуострова и к западу от острова находилась большая гавань, имевшая 80 стадий в объеме (2 мили), и на северо-западе острова маленькая гавань — Лаккий. В большую гавань изливался текущий к югу от города Анап, на правой стороне которого на одном возвышении лежал Олим- пион, большой храм Зевса.

Афиняне высадились в серпообразной бухте, находящейся к северу от города и в свою очередь защищенной на север выдающимся скалистым мысом Фапс, при местечке Леон, в 6 или 7 стадиях от Сиракуз, и тотчас, отправив вперед отборное войско, овладели находящимся на расстоянии 2000 шагов отсюда крутым возвышением Эпиполы, откуда можно было обозревать весь город и господствовать над ним. Второе возвышение позади Эпи- пол к западу, Лавдалон, они окружили стеной и основали здесь свою главную квартиру. Немедленно принялись они потом за осадные; работы против самого города. Они утвердились в Сике — пункте между Эпиподами и городом, — на равном расстоянии от северного и южного морей. Здесь они построили круглую крепость и от нее уже провели стену до северного моря, с такой скоростью, что сиракузяне были поражены удивлением и ужасом. Они старались повторенными нападениями остановить постройку; но потерпев в этом неудачу, решились перерезать линию осадных работ посредством поперечной стены в таком месте, где работы афинян еще не были приведены к концу. Но афиняне снова разрушили эту контрстену и вместе с тем отрезали сиракузянам водопроводы, идущие с горы, от Эпипол. Вслед за тем афиняне принялись за постройку стены к югу, к окраине большой гавани. Сиракузяне и здесь старались помешать посредством поперечной стены; но афиняне ввели теперь флот из северной бухты в большую гавань, так что они могли действовать против врага с двух сторон; они разрушили противопоставленные им укрепления после горячей борьбы с сиракузянами, которые защищались с отчаянной храбростью.

Сиракузы были уже почти заперты; народы Италии с напряженным вниманием ожидали минуты, когда гордый город должен будет пасть. Со многих сторон стекались к афинянам союзники, даже тирренцьг из Северной Италии прислали три военных корабля во флот аттический. В городе господствовало уныние, уже говорили о сдаче и завязали переговоры с Никием. Ермократ был смещен со своей должности потерявшими дух гражданами. Тогда в самую критическую минуту неожиданно пришла помощь из Спарты, благодаря стараниям Алкивиада. Когда послы Ермократа явились в Спарте, Алкивиад блестящей речью в народном собрании склонил спартанцев к тому, чтобы они отправили к сиракузянам полководца, способного организовать защиту и поднять дух сира- кузян. Спартанцами был выбран Гилипп, сын Клеандри- да, известного нам из времен Перикла, человек, соединявший со староспартанской храбростью и само-уверенностью большую предприимчивость и подвижность. Он пришел в Сицилию с 700 воинов, скоро образовал армию более чем в 2000 человек и через Эпипольские возвышения, сквозь один незастроенный промежуток в афинской стене, проник в Сиракузы, где с полной готовностью отдали в его распоряжение все силы города.

Появление Гилиппа произвело быстрый поворот в положении вещей: сиракузяне почерпнули новое мужество; переговоры с Никием были прерваны, герольд, высланный из Сиракуз, обещал ему перемирие, если он в продолжение пяти дней удалится из Сицилии со всем войском и флотом. Вместо оборонительной войны сира-кузяне теперь сами перешли к нападению, вступая постоянно в новые битвы с афинянами. Гилипп взял афинское укрепление на Лавдалоне и из этой позиции господствовал сзади над Эпиподами, протянул потом счастливо поперечную стену через северный пробел к афинской осадной стене и удержал ее за собой, так что теперь спелалось для афинян невозможным запереть вполне город. В руках афинян оставалась только круглая крепость в < йке и протянутая оттуда к большой гавани южная двойная стена; от Эпипол они были отрезаны быстро возве- пспной стеной сиракузян. Точкой опоры была теперь для них большая гавань, где стоял их флот. Чтобы обезопа- сить его, Никий укрепил скалистый мыс Племмириен, господствующий с юга над входом в гавань, перевел сюда магазины и большую часть флота.

Зима с 414 на 413 год началась для Никия под неблагоприятными предзнаменованиями. Сицилийские союзники большей частью отпали, войско уменьшалось от постоянных побегов целыми массами, так что наконец людей едва хватало для охранения растянутых на большое про-странство укреплений. Уныние господствовало везде, больше всего в самом Никии. От природы медлительный и нерешительный, страдая теперь, сверх того, каменной болезнью, Никий сам считал себя неспособным для исполнения своей-трудной задачи. Он написал малодушное письмо в Афины; представляя в нем свое затруднительное положение, он просил, чтобы афиняне отозвали его от должности. Но в Афинах еще не потеряли доверие к Ни- кию; его не сменили с должности, но послали ему на помощь двух стратигов, Менандра и Евфидима. Сверх того, без всякого отлагательства отправили 10 военных кораблей с деньгами и войском под начальством Евримедонта и возложили на Демосфена поручение сделать для следующей весны обширные вооружения. На стороне сираку- зян господствовало бодрое и радостное одушевление. Новые силы стекались к ним со всех сторон острова, где Гилипп сам объезжал города, склоняя их на сторону Сиракуз. Из метрополии, т. е. Коринфа, пришли военные корабли, которые соединились в один флот с сицилийскими судами. Экипаж флота непрерывно занимался военными упражнениями, готовясь к предстоящей борьбе, между тем как афиняне праздно стояли на берегу.

С началом ближайшего лета сиракузяне располагали 80 военными кораблями; с этими средствами Гидиеп и Ермократ думали уничтожить афинян еще прежде, чем они получат новые подкрепления из Афин. Со всеми силами двинулись Гилипп и Ермократ против афинского флота, и бой открылся при самом входе в большую гавань. Афиняне одержали победу, но между тем как гар-низон Племмириена с напряженным вниманием следил за ходом битвы на море, Гилипп напал на его окопы с суши и покорил Племмириен. Афинские корабли должны были отступить в самую внутреннюю часть большой гавани и были здесь заперты, потому что сиракузяне господствовали над входом в гавань й на открытом море. Вскоре за тем сиракузяне решились на новую схватку в самой гавани. Узкий фарватер лишил афинян всякой возможности развернуть все искусство, которым они отличались в морских битвах; сверх того, сиракузяне укоротили- передние части своих кораблей, сделали их сколь возможно тяжелее и крепче, снабдили их с обеих сторон толстыми балками, так чтобы каждый сиракузский корабль ударом с прямого набега мог раздробить корабль афинский. Никий был против морского сражения; но его два помощника, желая сделать что-нибудь достославное еще до прихода Демосфена, взяли над ним верх своими голосами. Афиняне потерпели полное поражение и стояли теперь, лишившись всякой бодрости и совершенно запертые в гавани; они находились в постоянной опасности быть совершенно уничтоженными новым нападением врага. В самую критическую минуту пришли Демосфен и Евримедонт с новыми подкреплениями. Они привели 73 корабля с 500 оплитов, значительным числом легкого войска, вооруженного дротиками, с большим количеством пращнинов, стрелков из лука; при звуке военной музыки они вступили в гавань к ужасу сиракузян и их союзников, к ободрению своих соотечественников. Демосфен быстрым взглядом тотчас обнял положение дел; он понял, что нимало не медля следует перейти от обороны к нападению. Но против этого был Никий, который ссылался на свои сношения с тайными друзьями в Сиракузах: в городе будто бы чувствовался недостаток в деньгах, господствовало неудовольствие против Гилиппа за его спартанскую гордость, его строгость и жадность. План Демосфена был, однако, принят другими полководцами. Он сделал попытку снова овладеть возвышением Эпипол, которое было занято врагами, посредством неожиданного ночного нападения. Штурм укрепления вполне удался, гарнизон был перебит, войска, из соседних окопов спешившие на помощь под начальством Ги- липпа, отброшены назад; но подоспели еще новые подкрепления врагу, завязалась в ночной темноте продолжительная и кровавая рукопашная схватка, в которой афиняне, слишком с большим жаром преследовавшие неприятеля вначале, пришли в замешательство и нако-нец потерпели полное поражение. Потеря убитыми достигла 2000 человек.

После этой хорошо задуманной и хорошо исполненной, но неувенчавшейся успехом попытки Демосфен и Евримедонт считали за лучшее как можно скорее оставить Сиракузы и на первый раз отсидеться где-нибудь к другом месте на острове в ожидании благоприятного времени. Но Никий не хотел и слышать об отступлении: он больше боялся народного гнева в Афинах, чем неприятельского оружия. Однако когда недовольство и уныние усилилось между солдатами, когда, вследствие нездорового помещения лагерей среди болотистых мест, в войске развились заразительные болезни, — Никий должен был наконец уступить. Ночью 27 августа, во время полнолуния, сделаны были в совершенной тиши все приготовления к отступлению, вдруг делается темно, луна помрачается. Прорицатели объявляют перепуганному Никию, который был суевернее, чем кто-либо в войске, что следует подождать с отступлением до следующего пол нолуния. Он послушался и терял дорогое время в жерт воприношениях, очистительных обрядах, в вопрошени ях гадателей, пока враг сделал новое нападение н;і афинский лагерь и стал запирать гавань кораблями и це пями. Евримедонт нашел тогда смерть в одном морском сражении. Теперь во что бы то ни стало следовало спа саться из гавани. Экипаж посажен на суда, Демосфен повел флот против запертого устья гавани. Он счастливо пробился; но теперь с обеих сторон устремились против него неприятельские корабли; в устье гавани началась го рячая, беспорядочная схватка, в которой смешались 200 кораблей; афиняне после нее, сами не зная как, очугя лись опять в гавани. Сиракузяне пострадали более, чем афиняне, и потому Демосфен хотел на следующий день возобновить попытку пробиться сквозь их флот. Но эки паж отказался идти на корабли. Теперь не оставалось ничего, как только сухопутное отступление.

Ермократ успел ложными известиями задержать афинян на целые сутки до следующей ночи и между тем занял в различных местах дорогу, по которой следовало идти афинянам, стенами преградил броды на реках, разломал мосты. Наконец афиняне снялись с места, оставив свои корабли, оставив мертвых непогребенными, покинули больных и раненых, несмотря на их слезы и рыдания: в отчаянии хватались некоторые из них за своих друзей, не отрываясь, волоклись за ними до тех пор, пока наконец в изнеможении оставались, лежа на земле, призывая богов, издавая пронзительный стон и плач. Эти сцены вызвали слезы у всего войска. С плачем и жалобами, с ропотом и проклятиями оно шло далее в числе 40000 человек, имея на себе свое имущество и жизненные припасы, подобно переселяющимся жителям большого покоренного врагами города, без определенной цели, без надежды на спасение. Полководцы разделили армию на два отделения, которые шли двумя продолговатыми четвероугольниками, взяв в середину обоз и военный снаряд. Никий вел первый отряд, Демосфен второй. Несмотря на свои страдания от упорной болезни, сокрушаясь внутри горестью о несчастий своих людей и о собственном позоре, Никий, однако, показывал веселое лицо своему войску, держал себя с наружной твердостью и самоуверенностью, с, постоянными увещаниями, дружески разговаривая. Ехал он подле своего отряда, наблюдал за порядком, утешал, ободрял, обнаруживая больше величия в несчастье, чем в счастье. Так же вел себя и Демосфен.

Войско шло сначала вверх по левому берегу Анапа. Когда оно достигло брода на этой реке, где следовало пе-реправиться на другую сторону, перед афинянами стали тесными рядами сиракузяне с намерением остановить их. По афиняне отбросили назад сиракузян, которые после >гого на дальнейшем походе начали тревожить врага постоянными нападениями легких войск и мелкими схватками. Афиняне прошли в первый день одну милю и прове- ип ночь, лежа под открытым небом на одном холме. На второй день они прошли полмили и расположились на одном плоском возвышении, не тревожимые врагами. Сиракузяне заметили, что афиняне намерены пробраться через горы в Катану, и потому поспешили вперед, чтобы занять и запереть стеной проход при Акрах, так называемую Ак- рейскую скалу. Когда на третий день пришли сюда афиняне, они не могли пробиться, несмотря на самые отчаянные усилия. Промучившись напрасно два дня, потянулись они в ночь после пятого дня (со времени отступления от Сиракуз) в южном направлении, чтобы пробраться к морю. Никий успел несколько опередить врага, но Демосфен не мог так быстро подвинуть вперед своего отряда; он был настигнут и окружен; после отчаянной битвы то, что осталось, числом 6000 человек, смертельно утомленных, сдались Гилиппу. Демосфена захватили в ту самую минуту, как он хотел пронзить свою грудь мечом.

Никий достиг береговой речки Еринея; здесь он был тоже настигнут и получил приглашение сдаться. Он потребовал свободного отступления, предлагая со своей сто-роны уплату военных издержек. Так как эти условия не были приняты, то он пошел далее и в восьмой день отступления среди невыразимых бедствий достиг ручья Ази- нара. Гонимые врагом, томимые жаждой, измученные воины его отряда толпами и в величайшем беспорядке бросились к воде, не обращая внимания на толпы врагов, которые ожидали их на противолежащем берегу и теперь начали стрелять сверху, частью сходя даже вниз, в реку. Кровопролитие было так велико, что иловатая вода при-няла вид кровавого потока. Но и это не могло удержать толпы от стремления утолить жажду. Наконец, когда река наполнилась грудами трупов, лежащих один на другом, а избиение его людей все еще продолжалось частью на суше, частью в воде, — Никий бросился в ноги перед Гилиппом и сдался ему с просьбой пощадить жизнь остальных. Ги- липп поднял его, сильно тронутый, и прекратил кровопролитие. Число убитых было гораздо больше, чем число живых, хотя солдаты сиракузские многих увели тайно, чтобы удержать их за собой в виде рабов. Сиракузяне согнали потом в одно место всех пленных, которые достались на долю государства, повесили захваченное в добычу оружие на самых больших и красивых деревьях, растущих при речке, и, надев на себя венки, пышно украсив лошадей, триумфальным шествием вступили в город.

В Сиракузах пленных бросили в каменоломни и там их оставили. Никия и Демосфена сиракузяне, увлеченные мстительною страстью, против всякого международного права, осудили на смерть, хотя Ермократ и Гилипп, который желал бы отправить пленных полководцев в Спарту, с жаром восставали против такого приговора. Пленные, не менее 7000, оставались 70 дней запертыми в каменоломнях, где они невыразимо страдали сначала от солнечного зноя, а потом от холодных осенних ночей, среди нечистоты и грязи, голода и жажды. Груды трупов лежали между больными и обессилевшими, между тем как сиракузяне с каннибальским злорадством смотрели сверху на страшное зрелище. Наконец ужасная тюрьма была открыта; большая часть тех, кто остался в живых, проданы в рабство; удержаны были только афиняне и сицилийские греки. Немалое число афинян, которые были захвачены тайно и потом скрыты, попало в рабство; своим достойным и умным поведением многие из них облегчали себе свою участь у своих господ и даже получили свободу. Некоторые обязаны были, как рассказывают, смягчением своей участи поэту Еврипиду, читая наизусть любимые места из его произведений, удержанные памятью.

Несчастье, постигшее афинян в Сицилии, было для них страшным ударом. Когда известие о нем пришло в Афины, там сначала совсем не хотели верить; когда, однако, не было возможности сомневаться в истине, тогда все почли потерянным и каждую минуту ожидали, что неприятельские войска и флот явятся пред стены города. Под первым впечатлением страха не находили никаких вспомогательных средств к защите; однако война продолжалась до полного истощения сил афинских еще более восьми лет.

АЛКИВИАД АФИНСКИЙ

Алкивиад принадлежал как по отцу, так и по матери к самым знатным афинским фамилиям. Его отец Клиний вел родословную своей фамилии от Еврисака, сына Аякса Теламонида. Его мать Диномаха, дочь Мегакла, внучка знаменитого законодателя Клисфена, была из могущественного рода Алкмеонидов; через нее Алкивиад был в близком родстве с Периклом и в более отдаленном с Кимоном. Его дед, по имени тоже Алкивиад, был другом и деятельным помощником Клисфена; сын этого Алки- виада, Клиний, отец нашего Алкивиада, отличался своим патриотизмом во время персидских войн: он со славой сражался при Артемизии на триреме, сооруженной на собственный счет, и. получил награду за храбрость. Тридцать три года спустя (447) Клиний пал смертью героя в несчастной битве при Короне и оставил Алкивиаду детей 4—5 лет. Опеку над маленьким Алкивиадом и его еще более малолетним братом Клинием приняли родственники со стороны матери, Перикл и его брат Ариф- рон.

Очень рано развились в живом мальчике, которы как бы смеялся Над всяким воспитанием и руководством те качества, которые отличали его в продолжение все его жизни: большая решительность, смелость, гранича щая с дерзостью и бесстыдством, и неукротимое често любие высказывались уже в его детских играх. Когда оди из сверстников Алкивиада во время борьбы сжал его ели иг ком крепко в своих руках, Алкивиад, чтобы не упасть, вцепился зубами в руку своего противника и готов был прокусить ее насквозь. Противник выпустил Алкивиада со словами: «Алвивиад, ты кусаешься, как женщина». «Скажи лучше, как лев», — ответил Алкивиад. В другой раз он играл, еще будучи мальчиком, в кости на тесной улице, и в то самое время, когда была его очередь бросать кость, едет телега с тяжелым возом. Алкивиад требует, чтобы возница остановился; но так как тот продолжает ехать, то наш мальчик бросается на землю и растягивается поперек дороги, в то время как все его сверстники разбежались в разные стороны, и приглашает извозчика ехать через него, если ему угодно, или подождать, пока он сделает свой удар в кости. Его юношеское упрямство особенно заметным образом высказалось в отвращении к игре на флейте, которая составляла тогда необходимый предмет в обучении афинского юношества. Он постоянно отказывался учиться игре на флейте — на том основании, что это низкое и неблагородное занятие. Игра на лире не нарушает приличных свободному человеку положений тела и выражения лица, а флейта уродует лицо и не допускает пения в аккомпанемент со стороны играющего. «Пусть фиванское юношество уп-ражняется, держа во рту флейту; оно не умеет говорить. Мы, афиняне, своими богами-покровителя ми имеем Афину и Аполлона; из них одна бросила прочь флейту, другой содрал кожу с Марсия, игрока на флейте», — вот что говорил Алкивиад. Из всех поэтов он предпочитал Гомера. Еще в первых годах своего юношества пришел оп однажды к одному школьному учителю и потребовал какую-нибудь книгу Гомера.

Когда тот отвечал, что у него нет ничего из Гомера, то Алкивиад дал ему пощечину и пошел своей дорогой.

Мать и опекуны не очень строго держали мальчика, хотя он своими выходками иногда причинял им большое огорчение; ради его любезности и умной живости они, как и все другие, смотрели с нежной снисходительностью на все его проделки; вследствие того начатки гордости, притязательности и самонадеянности усиливались более и более. Когда, достигнув 18 лет, Алкивиад сделался совершеннолетним и взял в свои руки самостоятельное распоряжение своим имуществом, он скоро стал центром тогдашнего модного света в Афинах. Все теснилось к нему и преклонялось перед его богатством и знатностью, его духовным превосходством, его любезностью и блеском его красоты. Окруженный толпой легкомысленных друзей и льстецов, угодников и соблазнителей, надменный и суетный юноша, незнакомый с умеренностью и самообладанием, предался пустой и распутной жизни, из которой и сам Перикл не мог извлечь его. Следовало опасаться, что богато одаренный, прекрасный юноша совершенно погибнет нравственно среди такой безумной жизни. Тогда сблизился с ним один невидный гражданин, который ходил без обуви и в бедном одеянии по улицам афинским и искал людей, для того чтобы своим знакомством и своей беседой с ними приводить их к добродетели; это был знаменитый своей мудростью Сократ, , сын скульптора Софрониска, который оставил переданное ему отцом искусство, чтобы жить всецело для своего высокого призвания, чтобы вместо камня, дерева и слоновой кости прилагать свое образующее искусство к душам человеческим. Сократу тогда — около начала Пелопоннесской войны — было приблизительного лет. Он поставил себе задачей спасти несчастного юношу из его безумного забытья, пробудить в его богато одаренной душе благородные инстинкты и дать им верх над низкими страстями. Сократ приобрел удивительную власть над юно-шей, которого почти никто не мог обуздать; с высоким нравственным авторитетом показал он ему ничтожество богатства, красоты и всего того, чем он так гордился; он побуждал его к самоиспытанию и самопознанию, которое служит основанием всякой добродетели; добродетель он представлял ему как высшее благо, к которому необходимо стремиться каждому человеку. Так как Сократ предвидел, что Алкивиад, в силу своих духовных дарований и своего благородного происхождения, призван к важной роли в государственной жизни, то он старался указать ему путь к истинной государственной мудрости; он объяснил ему, какие добродетели требуются от граждан, чтобы служить основанием государственного величия, — как руководитель народа, желающий, господствовать над другими, прежде должен научиться господствовать над собой. Слова мудрости коснулись благородной стороны в душе Алкивиада; часто стоял он перед Сократом, тронутый до глубины сердца и обливаясь слезами; юноша привязался к мудрецу, как к своему отцу, сделался его товарищем за столом, в палестре, в походной военной палатке. Но чувственность, суетность и честолюбие все еще сохраняли свою власть над легкомысленным юношей, так что он часто скрывался от своего серьезного друга и учителя, и этот последний должен был искать его, как беглеца, в его блужданиях. К несчастью, позднее Алкивиад совершенно отклонился от отечески попечительного друга и отрекся от своего юношеского увлечения в пользу его и добродетели. Все внешнее положение Алкивиада противодействовало решительному и прочному влиянию Сократа.

Вместе с Сократом сделал Алкивиад свой первый поход; в 431 году оба они отправились к Потидее в ряду оплитов Формиона и участвовали в осаде этого города. Сократ был-товарищем Алкивиада в лагерной палатке и стоял рядом с ним в боевом строю. В кровавом сражении с осажденными оба отличились блестящей храбростью; когда Алкивиад упал на землю раненый, Сократ явился его защитником и спас перед глазами всего войска жизнь Алкивиада и честь его оружия. По законному праву награда за храбрость следовала Сократу; но полководцы из уважения к знатному происхождению Алкивиада хотели ему присудить эту награду, и Сократ, чтобы содействовать воспитанию чувства истинной чести и военной доблести в своем ученике, сам предстал свидетелем в его пользу и требовал для него венка и полного военного прибора. Как Сократ при Потидее спас Алкивиада, так Алкивиад при Делионе спас жизнь Сократу. Когда афинское войско находилось уже в беспорядочном бегстве, Алкивиад, служивший в коннице, увидел, что Сократ медленно отступает, поддерживаемый только немногими отитами, в числе которых находился известный Лахес. Он бросился вперед и с опасностью для себя прикрывал своего друга против напирающих врагов, пока не доставил ему счастливо полной безопасности.

Жизнь молодого Алкивиада представляла смену серьезного направления с легкомыслием, ошибок с раскаянием. Однажды он дал публичную пощечину одному очень уважаемому, по своему богатству и знатности очень сильному человеку ~ Иппонику, отцу Каллия, только потому, что он держал пари в одной веселой компании, что он, Алкивиад, сделает это. Так как эта наглость возбудила всеобщее негодование, то Алкивиад на другой день ранним утром пришел в дом Иппоники, сбросил перед оскорбленным свой плащ и сказал: «Вот моя спина, бичуй ее в наказание». Старик простил, и Алкивиад своим любезным обращением умел приобрести его расположение в такой степени, что Иппоник после выдал за него свою дочь Иппарету с приданым в 10 талантов. Но Иппа- рета, привязавшаяся с верной любовью к своему мужу, чувствовала себя в такой степени несчастной в своем супружестве вследствие легкомысленной и распутной жизни мужа, что наконец ушла в дом своего брата Каллия и намерена была требовать развода. Когда она сообразно с законами самолично принесла разводное письмо в суд, пришел сюда Алкивиад, взял ее на руки и через площадь пронес домой; никто не воспротивился его самоуправству. Иппарета осталась в его доме до самой смерти своей.

В первый раз, по свидетельству Плутарха, выступил Алкивиад в роли общественного деятеля перед народом по случаю одного добровольного денежного взноса, к чему государство приглашало обыкновенно граждан во время нужды или при дорогостоящих предприятиях. Алкивиад проходил однажды мимо народного собрания, в котором шли громкие и шумные рассуждения. На его вопрос, что значит этот шум, он услышал, что дело идет о добровольном взносе в пользу государства. Тогда он вышел на середину и, ко всеобщей радости толпы, принял и на себя долю взноса. Но крик и рукоплескание народа заставили его забыть о перепеле, который был у него под плащом. Птица, напуганная шумом, улетела, и вот вся толпа с криком вскочила и принялась за общую ловлю птицы и до тех пор не отстала, пока наконец кормчий Антиох не поймал перепела и вручил его Алкивиаду, чем приобрел большое расположение с его стороны.

Прежде чем Алкивиад нашел удовлетворение своему честолюбию в общественной деятельности, он старался привлечь на себя глаза афинян и всех греков блестящим и необычайным образом жизни. Большое богатство его собственной фамилии и его жены давало ему средства отличаться перед всеми щедростью, пышными представлениями и расточительной роскошью. Число его лошадей и беговых колесниц прославилось во всем мире. С семью колесницами явился он однажды на ристалище в Олимпии, чего еще не видали не только от частного человека, но и от царей, и получил там первую, вторую и третью награды. С необыкновенной пышностью праздновал он свою победу. В Афинах он был любимцем и баловнем большой толпы, которая с удовольствием и наслаждением смотрела на его дерзкие эксцентричности, наглое нарушение закона и обычая, извиняя все это как простительные и безвредные шалости и слабости. Таким образом, афиняне воспитали льва, которого впоследствии уже не могле более укротить.

В год, последовавший за смертью Перикла, когда Клеон господствовал в афинском вече, Алкивиад сделал первую попытку приобрести политическое значение. Его фамилия в последних поколениях держала себя враждебно в отношении к Спарте и стояла открыто на стороне народной партии. Но Алкивиад склонялся первоначально, как большинство молодого афинского дворянства, к

Спарте и оказался врагом народоправления. Он усердно старался снова завязать со спартанцами отношения дружественного гостеприимства, прекращенные его дедом, и оказал спартанским пленным, взятым на Сфактерии, много услуг и одолжений, чем еще не достигнул, однако, большого внимания к себе со стороны спартанцев. Он принял это аристократическое направление в политике не из склонности или убеждения, но из самолюбия; он надеялся подкопать таким образом положение Никия, друга спартанцев, и думал в то же время противодей-ствовать всемогущему Клеону, падение которого было необходимо для того, чтобы Алкивиад мог достигнуть силы и влияния. Когда Клеон пал при Амфиподе, в 422 году, и Никий сделался первым человеком в Афинах, тогда Алкивиад внезапно перешел на сторону народной партии и сделался страстным противником спартанцев. Немного прошло времени, и Алкивиад, оттеснив робкого Никия на задний план, был уже могучим вожаком народа.

С Никиевым миром начинается политическая дея-тельность Алкивиада, которому было тогда около 30 лет. Он обладал всеми качествами, которые обеспечивали за ним господство над подвижным народом и блестящую карьеру. «Потомок самых благородных фамилий, высокого роста и несокрушимой телесной силы, образец, изящной красоты, которая, вместо того чтобы отцвесть с годами, на каждой новой ступени возраста и развития обнаруживала новые прелести; первый богач в Греции, столько же храбрый воин, сколько проницательный и деятельный полководец, неотразимый, когда он хотел склонить кого-либо на свою сторону; остроумным чару-ющим красноречием превосходя большинство своих современников, тонкий и оборотливый в дипломатических переговорах, умея скрывать свои цели под наружной откровенностью, но являясь также человеком без чести, стыда и совести; любитель пышности и щедрый до крайней расточительности, высокомерный и надменный равными и высшими, благожелательный и дружелюбны к низшим, когда они не стояли на его дороге, — Алкиви ад является настоящим представителем своего времени был за то любимцем афинского народа. Самое высшее место, казалось, столь же мало могло уйти от него, как и от Перикла; он, можно было думать, судьбой назначен к тому, чтобы поднять силу Афин до невиданной, неизмеримой высоты. Но ему не удалось победить странной двойственности в своем характере, разрешить в высшем единстве резкие противоположности, которые перекрещивались в его душе. Навеки чуждой и недостижимой осталась для него чистая, всегда готовая на жертву гражданская доблесть Аристида, равно как и мудрая умеренность Перикла; ее недостает Алкивиаду, как недостает ее и его времени. Не истинный властительный дух одушевляет его, не стремление достигнуть высшей власти ради великих целей — дух, который его наполняет, есть дух неслыханного своеволия и самого необузданного самолюбия, дух суетности, который жаждет только триумфов минуты и личной славы. Все, что он завоевывает, основывает, призывает к жизни, есть поэтому как бы нечто случайное: средоточие и цель его деятельности — единственно в его личности. Но поэтому и его стремление вообще лишено всякого высшего освящения, его политическая деятельность лишена истинного исторического величия.

Когда Алкивиад начал свое политическое поприще, он всеми силами старался разрушить мирное создание Никия и снова вызвать войну против Спарты, в которой он надеялся всего скорее достигнуть славы и влияния. Он скоро склонил к своим целям большую часть афинского народа и искусными переговорами произвел сильную запутанность в положении Пелопоннеса, так что значение Спарты подвергалось крайней опасности. Тогда Спарта напрягла свои силы и при Мантинее (418) разбила пагонову афинян и их союз, который Алкивиад образовал против нее. Немного времени спустя Алкивиад увлек афинян к громадному сицилийскому предприятию, в котором сам он в звании полководца должен был играть пер- пую роль. Но едва ступил он на сицилийскую почву, как был отозван.

Когда снаряжение флота, назначенного против Сицилии, было близко к своему концу, афиняне были приведены в большой страх необычайным событием. Многочисленные столбы Гермов, которые стояли на площади и на главных улицах перед домами и храмами, оказались, почти без исключения, в одну ночь обезглавленными. Виновники этого ночного святотатства остались навсегда неизвестными. Многие хотели видеть в этом легкомысленную и дерзкую шалость беспутной, пьяной молодежи; другие думали, что, должно быть, коринфяне устроили все это дело, чтобы дурным предзнаменованием напугать и отвратить афинян от похода на Сиракузы, коринфскую колонию; многие опять видели здесь намеренное оскорбление религии, широкий заговор, направленный против существования государства. Это последнее мнение старались распространить в народе именно арис-тократические клубы (этерии), враждебные существующему государственному порядку. Может быть, сами они и были повинны в деле, а теперь старались воспользоваться им против Алкивиада, которого они желали свер гнуть. Своими речами они приводили граждан в больше' и большее беспокойство и волнение и наконец достигли того, что дума и народ в продолжение немногих дне и собирались множество раз для расследования дела и что потом следствие было расширено на всю область обше ственного богослужения. Когда уже приблизилось время, назначенное для отплытия флота и Алкивиад в звании полководца должен был сесть на корабль, тогда выступил демогог Андрокл, заклятый враг Алкивиада, с несколькими рабами и метиками и обвинил Алкивиада и его друзей не только в изуродовании статуй, но, сверх того, в святотатственном осмеянии Елевзинских таинств, которые они, по словам его, передразнивали за вином. Алкивиад будто бы играл роль иерофанта, верховного жреца, посвящающего в мистерии, Феодор — роль герольда, Политион — роль факелоносца, а другие друзья приняли роль посвящаемых в таинства. Алкивиад требовал немедленного и строгого следствия и изъявлял готовность, если вина его будет доказана, понести самое жестокое наказание; в противном случае он требовал, чтобы его оставили неприкосновенно в его должности. Враги Алкивиада ожидали, что Алкивиад будет немедленно смещен с должности, и надеялись погубить его, когда флот с войнолюбивой молодежью будет далеко и Алкивиад останется без друзей и приверженцев. Но обстоятельства приняли другой ход. Войска, посаженные на корабли, требовали своего полководца, с которым они только и надеялись найти победу и добычу; 1000 тяжеловооруженных союзников из Аргоса и Мантинеи объявили, что они только в угождение Алкивиаду решились пуститься в далекое плавание через море и сейчас же от того откажутся, если ему будет сделана какая-нибудь неприятность. Тогда враги Алкивиада пошли на другую хитрость: через посредство нескольких ораторов, которые хотели дать себе вид, как будто они говорят в интересах Алкивиада, они представляли народу, что нехорошо отнимать дорогое время у полководца, поставленного с такими полномочиями во главе больших военных сил, только ради этого несчастного следствия, конца которому нельзя и предвидеть, между тем как и войско, и союзники в сборе; он должен в добрый час сесть на корабль и плыть по своему назначению, а когда война будет окончена, явиться к отчету. От Алкивиада не ускользнула злая хитрость врагов; он объявил: неслыханное дело человека, на котором лежит тяжелое обвинение, отправлять полководцем на войну во главе таких сил; следует немедленно произвести следствие и наказать его смертью, если он не в силах будет оправдаться, в противном случае, направляясь против врага, он должен быть в тылу совершенно безопасен от всяких интриг и происков. Алкивиада не послушали и дали ему приказание плыть по назначению.

\

Как скоро Алкивиад оставил Афины, враги его начали действовать смелее. Они поставили святотатство, совершенное над Гермами, в связь с осмеянием мистерий и объявили то и другое делом одной партии заговорщиков, стремящихся к государственному перевороту. Народ, доведенный до страха и раздражения, бросал в темницу каждого, кто хоть чем-нибудь казался подозрительным, и уже жалел, что Алкивиад не был задержан и осужден. С тем большей злобой свирепствовали против его оставшихся друзей и родных: их преследовали, брали под стражу и осуждали. Наконец, когда было покончено с «гермокопидами», весь гнев обратился на Алкивиада. Государственный корабль «Саламиния» был послан привести его, дабы он мог быть привлечен к суду. Посланные получили приказание не употреблять никакого принуждения, но добрыми представлениями склонить его к тому, чтобы он последовал за ними в Афины для своего оправдания; боялись, чтобы не произвести в войске волнения и бунта. Алкивиад повиновался требованию города; его не заставляли сесть на «Саламинию», но он мог оставаться на своем корабле в сопровождении своих товарищей по обвинению. Этим воспользовался Алкивиад для своего бегства. Когда оба корабля пристали в гавани города Фурии, он убежал со своими друзьями с корабля и скрывался в городе до тех пор, пока «Саламиния» не оставила гавань. Когда его в Фуриях спрашивали, почему же он бежал, то он высказал такое мнение, что большим глупцом должен быть тот обвиняемый, которому представится возможность бегства, а он вздумает предпочесть длинные хлопоты, чтобы отвратить от себя наказание перед судом. И когда некто спросил его: «Ужели Алкивиад не доверяет своему отечеству?», — то в ответ на это услышал: «Во всем другом, только не там, где идет дело о жизни и смерти. В этом случае я не доверяю даже родной матери; и она, пожалуй, по неосмотрительности может опустить в урну черный камень вместо белого».

Так как Алкивиад не явился в Афины в срок, кото-рый ему несколько раз назначался, то его наконец заочно приговорили к смертной казни. Обвинение представлено было народу Фессалом, сыном Кимона, принадлежавшим к партии заговорщиков-аристократов (олигархов); оно гласило, что Алкивиад осмеянием мистерий сделался виновным в государственном преступлении против Елевзинскихтаинств, Димитры и Коры. Имение осужденного было конфисковано, жрецы и жрицы государства получили приглашение произнести против него отлучение и проклятие. Только жрица Феано отказалась исполнить это; она объявила: «Для благословения, а не для проклятия я сделалась жрицей».

Когда Алкивиад услышал, что его осудили на смерть, он произнес: «Я покажу афинянам, что я еще жив». Из Фурий он бежал сначала в Аргос, а потом в Спарту, к исконным врагам своего отечества, и здесь скоро оправдал свою угрозу. Он побудил спартанцев к войне против афинян и уговорил их послать в Сиракузы Гилиппа. На стороне афинской уже ощутительно было отсутствие гениального военного таланта Алкивиада — Гилипп, на-против, снова пробудил силу сопротивления и упавший дух в осажденных и доставил им окончательную победу. Таким образом, с одной стороны удаление Алкивиада от войска, вызванное преступными происками в Афинах, с другой стороны его советы, данные врагам своего отечества, — всего более содействовали тому, что поход, им самим вызванный, кончился самым несчастным образом. Алкивиад дал спартанцам и другой совет, также гибельный для Афин: они должны были укрепить какой-нибудь пункт на аттической земле и постоянно удерживать его за собой как точку опоры в нападениях на Афины. Как самое удобное для этой цели место Алкивиад указал им Декелию: отсюда можно было постоянно беспокоить Афины, находящиеся на расстоянии только трех миль, отсюда всегда легко было запереть дороги, ведущие в северо- восточную Аттику и на Евбею. Место было занято царем Агисом, сыном Архидама, в 413 году, и имело такое важное значение для хода войны, что последняя часть Пелопоннесской войны была названа Декелийской войной.

В Спарте Алкивиад не только имел большое влияние в руководящих кругах, но приобрел также и у толпы большое удивление и уважение; потому что он жил в Спарте просто и трезво, как настоящий питомец Ликурга: носил простое спартанское платье, занимался гимнастическими упражнениями, ел ячменный хлеб и кровяной черный суп. Вообще он владел в высшей степени искусством приноровляться везде к местным обычаям. «В Спарте он был гимнастом, — говорит Плутарх, — умеренным и мрач-

ным человеком, в Ионии распущенным и веселым любителем удовольствий, во Фракии — пьяницей, в Фессалии — ловким наездником; находясь, наконец, при сатрапе Тиссаферне, он умел затмить персидскую пышность своим расточительным великолепием».

После несчастного исхода сицилийской экспедиции угнетенные союзники афинские, воспользовавшись бла-гоприятным случаем, частью отложились и заключили союз со спартанцами. Так поступили Хиос, Лесбос, Ки- зик. Спартанцы, при помощи сицилийских союзников, создали себе также морскую силу, чтобы вести решительную борьбу с афинянами на море; они, сверх того, заключили союз с Тиссаферном, персидским наместником в юго-западных провинциях Малой Азии. На основании этого союза Тиссаферн платил вспомогательные деньги для продолжения войны:; Алкивиад достиг того, что он сам с одним спартанским полководцем был отправлен в Ионию и был здесь душой всех переговоров с Тиссаферном, у которого он приобрел величайшую благосклон-. ность своей изворотливостью. Спартанцы благодаря Ал- кивиаду имели верх над афинянами в Ионии и на соседних водах, хотя афиняне уже оправились после первого ужаса, следовавшего за сицилийским несчастьем, и с напряжением всех сил выслали новые флоты и новые войска на театр войны. Алкивиад между тем все-таки не был уверен в прочности своего положения между спартанцами и воспользовался своими отношениями к Тиссаферну не столько для усиления Спарты, сколько для своих интересов и своей безопасности. Он поставил себя так, что в случае нужды мог обойтись без спартанцев и даже со средствами, полученными от Тиссаферна, перейти опять на сторону афинян.

Несмотря на важные услуги, оказанные спартанцам, Алкивиад действительно приобрел много врагов между ними. Многие ненавидели его, как чужестранца, и ревниво смотрели на его успехи; его соблазнительная, бесстыдная связь с Тимеей, женой царя Агиса, возбуждала большое негодование и навлекла на него смертельную ненависть Агиса. Жажда мести со стороны врагов достиг-

ла наконец того, что спар- | тайское правительство послало в Ионию полководцу 1 Астиоху приказание умертвить Алкивиада. Он получил, однако, об этом известие еще вовремя, как говорят, от Тимеи, и бежал из спартанского лагеря к Тиссафер- ну. Теперь требовалось произвести новый поворот в положении вещей, зависевшем вполне от одной личности Алкивиада. Афиняне достаточно убедились, что он еще жив, вполне почувствовали, что значит иметь его врагом; пусть теперь и Алкивиад. Кассель

спартанцы почувствуют это.

Собственная личность всегда была главным делом для Алкивиада. Раньше, находясь на службе спартанской, он озаботился приобрести себе личное расположение Тиссафер- на; теперь он старался услужить у Тиссаферна афинянам против Спарты, чтобы открыть себе путь к возвращению в отечество.

Прежде всего он стал представлять Тиссаферну, что персидские интересы требуют, чтобы ни спартанцы, ни афиняне не достигли решительного перевеса, и заставил перса прекратить денежные пособия Спарте и остановить финикийский флот, который должен был явиться в ионийских водах для содействия спартанцам. Потом он вступил в отношения с влиятельными олигархами, членами тайных аристократических клубов, находившимися в афинском лагере, и обещал им доставить Афинам денежное пособие Тиссаферна, если будет низвергнута де- ! мократия в Афинах и он сам будет призван снова на родину. Олигархи действительно устроили государственный переворот в Афинах (411); олигархическая дума из 400 членов овладела правлением, стараясь потом удержать его в своих руках тираническим насилием; она ограничила число граждан, имеющих право являться в народных собраниях, пятью тысячами человек. Но по истечении трех месяцев олигархи были снова низвергнуты в Афинах народом, так как существовало основательное подозрение, что они, для обеспечения своего господства, готовы предать государство Спарте. Душой этого олигархического движения был старый оратор Антифонт, казненный после низвержения олигархической партии.

Алкивиад вызвал этот олигархический переворот, может быть, с целью уничтожить, до возвращения своего в Афины, своих старых врагов, которые процессом гермо- копидов изгнали его из отечества. По крайней мере несомненно известно то, что он скоро обратился против них и много содействовал их падению. Афинское войско, которое стояло лагерем на острове Самосе, при известии о насильственном утверждении власти олигархов в Афинах восстало против этого и под предводительством патриотически настроенного Фразивула и его друга Фразилла, решилось сохранить народное правление. Лагерь на Самосе был объявлен истинными Афинами; не войско, здесь находящееся, но те, которые остались на родине, отпали от отечества и устроили свое собственное государство, Фразивул и Фразилл были избраны полководцами и призвали назад Алкивиада, с которым они были в переговорах, объявив его верховным предводителем армии.

Первая услуга, которую Алкивиад оказал отечеству после многолетнего изгнания, состояла в том, что он удержал войско, раздраженное против олигархов, от мстительного похода на Афины, которого оно требовало; этим Ионийское море было бы совершенно отдано в руки врагов и междуусобная война внесена в сами стены афинские.

Алкивиад умел воспламенить новое мужество в афинском войске, и немедленно обратился к наступательно!і войне. Сначала он крейсировал со своей эскадрой из 22 кораблей в Ионийском море, опустошал отпавшие горо да и привел эту часть моря опять под власть афинян. По том он обратился на север, к Геллеспонту, куда еще преж де отправился остальной флот под начальством Фразивул;)

и Фразилла. Спартанцы под начальством своего энергичного вождя Миндара перенесли именно в те страны театр военных действий, чтобы, после того как хитрый и пронырливый Тиссаферн оставил их, вступить в союз с Фарнабазом, персидским наместником в северо-западной части Малой Азии, и покорить города на Геллеспонте и Пропонтиде, оставшиеся верными афинянам. Если бы эти воды перешли во власть спартанцев, то афинянам, которые уже потеряли Евбею и, вследствие занятия Декелии, почти половину собственной земли, был бы отрезан подвоз съестных припасов из Понта. Еще в конце июля (411), до прибытия Алкивиада, благодаря проницательности и храбрости Фразивула и Фразилла, афиняне одержали победу над превосходным в числе спартано- Сиракузским флотом. Немного времени спустя после этого, на том же самом месте Миндар с 90 кораблями снова напал на 71 корабль афинский, между тем как берег был покрыт войсками Фарнабаза. Целый день оба флота боролись между собой и уже к вечеру победа склонялась на сторону спартанцев; тогда появилась вдали эскадра Алкивиада. Думали, что это спартанские корабли; афиняне испугались, спартанцы ликовали. Но вот Алкивиад велел выбросить пурпурный флаг на своем адмиральском корабле и бросился в середину пелопоннесцев, победоносно преследовавших своих противников. Он разбил их, пригнал к берегу и проник, неся разрушение, в середину кораблей, экипаж которых искал спасения вплавь; все корабли были бы взяты, если бы Фарнабаз с опасностью собственной жизни не отбил афинян. Тридцать неприятельских кораблей попали в их руки; кроме того, они возвратили собственные корабли, захваченные спартанцами в продолжение дня.

Между тем как афиняне при Систе (Сестосе), а спартанцы при Абидосе стояли друг против друга, внимательно наблюдая одни за другими, Алкивиад, в блеске своего нового счастья, со своей военною свитой, снабженный богатыми подарками, отправился к Тиссаферну. Тиссаферн, ревнуя Фарнабазу, пришел около этого времени к Геллеспонту, дабы снова вступить в переговоры со спартанцами. Чтобы ослабить жалобы спартанцев на свое веро-ломство и оправдаться перед Великим царем, он велел задержать опасного афинянина, своего прежнего гостя и приятеля, и отправил его в Сарды. Через 30 дней Алкивиад ускользнул от своих стражей и на лошади, которую успел захватить, прискакал в Клазомены. Отсюда он отправился назад к афинскому флоту, который теперь стоял при Кардии, на западной стороне фракийского Херсонеса. Миндар удалился в Пропонтиду для покорения Кизика. Стянув вместе свой флот, Алкивиад с 68 парусами приплыл в Геллеспонт к острову Проконнису, против Кизика. Враги ничего не знали о его приближении, потому что Алкивиад задерживал все суда, которые могли возвестить о его прибытии. Был февраль месяц; под сильным зимним дождем направился Алкивиад с 40 кораблями против гавани Кизика. Когда темнота прояснилась, афиняне увидели флот пелопоннесский на высоте Кизика, занятый морскими маневрами. Алкивиад, как будто напуганный превосходством сил противника, обращается в притворное бегство и заманивает врагов все далее и далее от гавани, пока наконец остальная часть его флота под командой Фразивула и Ферамена ударяет им в тыл и отрезает от гавани. Пелопоннесцы в страхе бегут к берегу; где стоит персидское войско. Алкивиад следует за ними и в жарком сухопутном сражении одерживает полную победу. Миндар пал в сражении, Фарнабаз убежал. Афиняне овладели всеми неприятельскими кораблями, за исключением сиракузских, которые были зажжены собственным экипажем, взяли множество пленных и заняли на следующий день беззащитный Кизик. Захвачено было письмо одного второстепенного спартанского военачальника, отправленное на имя эфоров в Спарте, следующего содержания: «Счастье нас покинуло: Миндар убит, люди голодают; мы не знаем, что делать»;

Победа при Кизике (410) была самым блестящим военным делом в Пелопоннесской войне; она пробудила в афинянах надежду на полное восставовление их прежнего владычества на море. У себя в Афинах они снова учредили полную демократию, чем они после низвержения четырехсот еще медлили. Спартанцы были в таком унынии, что отправили в Афины мирное посольство; но там они получили отказ. Ближайшей задачей Алкивиада теперь было снова возвратить под власть афинян Геллеспонт и Босфор, через которые шел их торговый путь в Понт, и покорить опять отпавшие города в той стране, которым помогал Фарнабаз. Фарнабаз продолжал вести упорную войну и защищал два главных оплота — Халкидон и Византию. Сделав несколько походов внутрь страны, разграбив много городов и сел, уведя толпы пленных, заставив заплатить себе богатый выкуп, Алкивиад стал перед Халкидо- ном. Ревностной осадой и счастливыми битвами со спартанцем Иппократом, находившимся в городе, и с Фарнабазом, поспешившим на выручку, Алкивиад поставил дела в такое положение, что Фарнабаз вступил с ним в переговоры, обещал мирный трактат с Персией и 20 талантов военных издержек в вознаграждение за Халкидон, который впредь должен опять платить прдать афинянам, но оставаться в руках пелопоннесцев. Алкивиад заключил этот договор, чтобы доставить, афинянам персидские субсидии, которые он обешал им.

До заключения трактата, соскучившись осадой Хал- кидона, Алкивиад исполнил с отделением своего войска одно славное предприятие — против города Селимврии, лежащей на западе от Византии. Он был в отношениях с одной партией в городе, которая хотела впустить его около полуночи в город. Но заговорщики, по недоверию к одному из своих товарищей, подняли сигнальные огни слишком рано, прежде чем войско было готово. Алкивиад, вслед за появлением огней, направился быстрым шагом в сопровождении почти 30 человек к городской стене, приказав остальным следовать за собой как можно скорее. Едва только он с этими 30, к которым, впрочем, присоединились еще 20 легковооруженных, вторгнулся в городские ворота, как его встретили жители Селимврии с оружием в руках. Борьба с превосходными силами была невозможна; тогда Алкивиад приказал трубой подать знак к молчанию, и один из его людей провозгласил, что обитателей Селимврии пощадит афинское оружие. Это самоуверенное объявление заставило селимвриан думать, что враг находится внутри уже в большом числе. Между тем как завязались переговоры, подошло войско Алкивиада, и Селимврия сдалась; она заплатила потребованные деньги и приняла афинский гарнизон.

Покончив с Халкидоном, Алкивиад направился против Византии, защищаемой спартанцем Клеархом. После осады, несколько более продолжительной, и она была взята осенью 409 года. Теперь северная часть моря опять была в полной власти афинян и спартанцы были почти совершенно согнаны с моря. После таких успехов'Алкивиад мог опять явиться среди своих сограждан; он устроил торжественное возвращение на родину. Весь флот собрался при Самосе; пока Фразивул с 50 кораблями продолжал покорение фракийских городов, Фразилл с остальными кораблями поплыл в Пирей, чтобы возвес-тить прибытие самого победителя. Все корабли были богато нагружены военной добычей, убраны щитами и различными украшениями разрушенных неприятельских кораблей; 114 кораблей, взятых в добычу, следовали сзади длинным рядом. Алкивиад с 30 кораблями еще сделал набег на пелопоннесские гавани и потом, получив известие, что он избран стратигом, приглашаемый своими друзьями, вступил в Пирей 25 таргелиона (6 июня).

Весь город поспешил к Пирею и стоял плотной толпой на берегу, чтобы увидеть своего великого Алкивиад^. Он еше боязливо медлил оставить свой корабль, поі пришли его друзья и с открытыми объятиями приглаш ли его ступить на землю. Тут все потеснилось к не чтобы приветствовать его восторженными криками, чт бы коснуться его одежды, чтобы бросить на него вен из цветов; взрослые указывали его юношам, многие про ли вали слезы. Прошлое было прощено и забыто. Веселым,1 радостным шествием вступил он в город, на Пникс, где сходились народные собрания. Здесь народ услышал еще раз голос своего любимого, необыкновенного человека, который со слезами умиления говорил о своих собственных страданиях, без упреков афинянам, обвиняя одну судьбу, и потом быстро перешел к надеждам и ободрительным видам на будущее и к ближайшим задачам государства. Народ украсил его золотыми венками и назначил его полководцем на суше и на море с неограниченной властью. Проклятие, которое на нем лежало, было снято жрецами и памятные камни о его осуждении брошены в море; его имение было ему возвращено.

Алкивиад стал таким образом во главе государства с властью, какой едва ли когда владел Перикл. Он воспользовался летним временем для новых вооружений и, еще прежде чем приступить к новым предприятиям, доставил афинянам ту радость, что они могли, под защитой доставленных им военных отрядов, совершить в сентябре месяце обычную процессию для празднования Елевзин- ских мистерий из Афин в Елевзис. До сих пор, со времени утверждения спартанцев в Декелии, они должны были отправлять процессию морем — теперь они беспрепятственно совершили ее сухим путем. Вскоре после этого торжества Алкивиад отправился с 1500 тяжеловооруженных, 150 всадников и 100 кораблями в море, прежде всего против отложившегося Андроса. Андросцы при одной вылазке были разбиты, но город не был взят. Этим тотчас воспользовались враги Алкивиада в Афинах, аристократы, которые были встревожены необычайными по-честями, оказанными Алкивиаду, и его большими полномочиями, и теперь старались заподозрить его перед народом. Народ уже сделался недоверчив, потому что, по его мнению, для Алкивиада все должно быть возможно. Вскоре за тем помощник Алкивиада в командовании войском, Антиох, тот самый, который некогда возвратил ему перепела, нарушив прямое запрещение своего командира, который по делам отлучился от флота, вступил в сражение с Лисандром, предводителем спартанского флота, и потерял 15 триир. Противники Алкивиада выступили тогда открыто, обвиняя его в небрежности, соглашении с врагом, в стремлении к единодержавию и довели близорукий, непостоянный народ до того, что он низложил единственного человека, который мог его спасти, который был в силах бороться с Лисандром.

Глубоко оскорбленный таким несправедливым и незаслуженным наказанием, Алкивиад удалился во Фракию, где он устроил себе убежище в одной крепости, Визанфе. Отсюда он на свой страх и с наемными войсками вел мелкую войну с соседними фракийскими народами, из добычи составил себе большое состояние и вместе с тем доставил соседним грекам спокойствие о нападений варваров. Когда афинский флот в 405 году беспечно стоял при Эгоспотаме (козьей реке), вблизи Ви- занфы, несмотря на близость внимательно подстерегавшего своих врагов Лисандра, Алкивиад почувствовал в себе побуждение оказать еще раз услугу своему отечеству. Он приехал в афинский лагерь и предложил свою помощь. Прежде всего он обратил внимание полководцев на невыгодность их положения. Но эти последние вьгсо комерно отвергли его услуги. «Не он, — говорили они, - а другие командуют войском». Последствия показали, что Алкивиад был прав: весь афинский флот был уничтожен После занятия Афин Лисандром Алкивиад не считал себя более безопасным во Фракии. Он переселился с бога тыми сокровищами в Вифинию и отсюда во Фригию к Фарнабазу, чтобы при его посредстве пробраться к царю Артаксерксу, которого он надеялся склонить к освобож дению Афин из-под лакедемонского господства. Униженные, поставленные под власть 30 тиранов, назначенных Лисандром, афиняне с раскаянием вспоминали о своем Алкивиаде и все еще ждали его помощи, равно как и тираны в свою очередь следили за ним со страхом и неоднократно представляли Лисандру, что их власть в Афинах не может считаться прочной, пока жив Алкивиад. Лисандр поэтому выхлопотал у спартанского правительства требование к Фарнабазу, чтобы тот прервал жизнь Алкивиада. Фарнабаз первоначально с негодованием отверг позорное предложение убить своего гостя и сделаться спартанским палачом; но когда стали грозить ему разрывом союза между Спартой и Персией, он поручил своему дяде Сузамифру и брату Магею убить Алкивиада. Алкивиад уже находился на пути в Сузы и остановился — зимой 404 года — во фригийской деревне Мелисса может быть, в ожидании лучшего времени года. Оба перса приходят в

Мелиссу и подговаривают окрестных крестьян против Алкивиада. Крестьяне ночью окружают дом, в котором жил Алкивиад, складывают кругом груды дерева и зажигают их, чтобы сжечь вместе с тем героя, к которому они не смеют приблизиться. Пробужденный ото сна треском пламени, Алкивиад схватывает некоторое количество ковров и платья, бросается в пламя; с плащом кругом левой руки, с кинжалом в правой, он вырвался этим путем на волю, та ним его подруга Тимандра и верный аркадский раб. Варвары издали посылают град стрел и копий против Алки- ниада, и он падает мертвый. Убийцы отрубили его голову, чтобы принести ее сатрапу; Тимандра прикрыла обнажен-ное туловище своей одеждой и сожгла его в пламени дома. Пепел она погребла со всем усердием любви, с возможным для нее великолепием.

Таким образом, Алкивиад, человек, по-видимому предназначенный своим положением и своими дарованиями составить величайшее счастие, блеск и спасение своего отечества, умер, испытав разнообразные превратности судьбы, на 47-м году своей жизни, одинокий и оставленный, сдали от отечества, между варварами и от руки убийц, между том как его отечество томилось под спартанским игом. Если сам Алкивиад много повинен в несчастье своего отечества н в собственной участи, никто, однако, не откажет в со-страдании его трагической кончине.

Во время Самнитских войн римляне получили из Дельф приказание поставить у себя статуи самого мудрого и самого храброго из греков; они поставили на форуме медные статуи Пифагора и Алкивиада. Когда позднее император Адриан в своем путешествии по империи прибыл и Мелиссу, он приказал поставить на погребальном холме Алкивиада его мраморную статую и установил, чтобы ежегодно приносимы были блестящие жертвы в честь героя.