3. Интерпретация ключевых проблем

Американская революция и Война за независимость

События, положившие начало существованию США как неза-висимого государства, всегда находились в центре внимания аме-риканских историков.

Пожалуй, самый заметный интерес у первых поколений историков американской революции вызывал вопрос о том, как мог произойти разрыв мемсду колониями и метрополией, которые всего за несколько десятилетий до революционных событий сосуществовали вполне мирно и даже не помышляли о конфликте. Все авторы конца XVHI — первой половины XIX в. за исключением историков «лоялистского» лагеря (таких, как Т.Хатчинсон) приходили к выводу, что причины конфликта следует искать в «тиранической» политике Лондона; именно английские политики, стремясь подчинить себе свободолюбивых американцев, спровоцировали конфликт и просто не оставили колонистам иного выбора кроме провозглашения независимости. Поколение историков-романтиков в лице Дж. Бэнкрофта подтвердило эту трактовку и дополнило ее провиденциальным смыслом — американцы не только сражались с тиранической Англией, но и решали универсальную общечеловече-скую задачу расширения зоны свободы, воплощали в себе неумо-лимые силы прогресса цивилизации.

Ответ на «главный вопрос» американской революции впервые был существенно скорректирован в конце XIX в., как считается, из-за изменения обстановки в мире и внутри американского общества. Англия и Соединенные Штаты все больше сближались на почве антигерманских настроений, а в самих США произошло много событий, которые заставили усомниться в однозначно позитивных оценках национального прошлого.

Osgood. Н. L. The American colonies in the seventeenth century. New York, Lon- C л/904' ВЄЄГ L' British «denial Policy, 1754-1765. New York, 1907; Andrews

¦ The colonial period of American history. New Haven, London, 1934.

взглянуть на события второй половины XVIII в. с позиции Великобритании, рассмотреть американскую войну за независимость как одно из проявлений кризиса Британской империи, приведшего в конце концов к ее упадку. Получалось, что причиной американской революции были объективные, системные явления, колонии рано или поздно должны были отделиться от метрополии и стать независимыми государствами, а «тирания» и «любовь к свободе» тут совершенно не причем. Окончательно, как казалось, миф о ве-ликих и благородных отцах-основателях США развеяли историки- прогрессисты, причислившие их к протокапиталистической элите, движимой жаждой личного обогащения.

Из своеобразной «историографической ямы» отцов-основате- лей после окончания Второй мировой войны извлекли представители «школы консенсуса», для которых либерализм американских лидеров XVIII в. был важен в качестве исторического ориентира для выстраивания стратегии противостояния «мировому коммунизму». При всех своих частнособственнических инстинктах Дж. Вашингтон, А. Гамильтон и Дж. Мэдисон были искренне преданы «делу свободы», и это, по мнению Д. Бурстина, Э. Моргана или JI. Харца , было самым существенным. Следующее поколение историков консенсусного направления, таких как Б. Бейлин, Г. Вуд и Дж. Покок , продолжило поиски позитива в действиях ранних американских лидеров и выдвинуло концепцию «республиканского синтеза», согласно которой главная республиканская ценность «са-мопожертвования во имя общего блага» была осознана и сформулирована именно в ходе конфликта с Англией, а затем доминировала в представлениях американской элиты до середины XIX в. Продвигая подобную идеологию, американцы действительно олицетворяли собой силы прогресса, так как движение к республиканизму и демократии было отличительной чертой развития политической культуры Запада в этот период.

Отметим, что данная формулировка стала одной из последних попыток ответа на вопрос о «правых и виноватых» в ссоре коло- ний с метрополией.

Одним из первых этим вопросом задался в 1909 г. историк- прогрессист К. Беккер, который ответил на него знаменитой фразой: «Американцы сражались не только за управление страной (home rule), но и за то, кто будет ею управлять (who should rule at home)»27. В дальнейшем практически все историки-прогрессисты так или иначе обосновывали тезис о социальном характере революции (один из них, Дж.Джеймсон, так и назвал свою книгу 1926 г.: «Американская революция, рассмотренная как социальное движение»28).

В 1950-е годы сторонники школы консенсуса, отстаивая свое по-нимание американской истории как относительно бесконфликтной, опровергли доводы прогрессистов. Они доказывали, что в колониальной Америке было достаточно демократии и социальной справедливости. Если что-то и заставляло обитателей колоний браться за оружие, так только посягательства Лондона на американское благополучие, предпринимаемые после 1763 г. Все, к чему стремились американцы во время революции, так это к независимости и восстановлению «старых добрых порядков», что превращало ее в революцию консервативную, а не радикальную.

. «Бурные 1960-е» привели к очередному повороту в американской историографии. «Неопрогрессисты», «ревизионисты» и «новые левые» историки (С.Линд, Дж. Лемиш и др-29) не просто вер-

26См., например: Jordan W.D. Familial politics: Thomas Paine and the killing of tfie king, 1776 // Journal of American History.

Becker C. L. The history of political parties in the province of New York, 1760- 1776. Madison (Wisconsin), 1909. P. 22.

Jameson J. F. The American revolution considered as a social movement, "mceton, 1926.

Lemisch. J. Jack Tar in the streets: merchant seamen in the politics of revo- нулись к прогрессистскому пониманию революции как противосто-янию «верхов» и «низов», они сопоставили события конца XVTII в. с современными, дополнив исторический дискурс такими актуальными понятиями, как «класс», «раса» и «гендер». Обнаружилось, что по всем этим направлениям лидерам рабочих, чернокожих, женщин и даже сексуальных меньшинств есть чему поучиться у предшественников — они еще в период борьбы с Англией пытались воспользоваться ситуацией и отстаивать свои права.

Если в первом вопросе («Кто виноват в конфликте колоний и метрополии?») последнее слово в историографии пока остается за либеральной историографией, в ответе на второй («Сопровождалась ли революция социальными конфликтами?») оспаривать огромный массив аргументов, собранных ревизионистами, сегодня практически невозможно. Более того, в последние десятилетия место этого вопроса как наиболее актуального занял другой: в какой мере события революционных лет повлияли на судьбу многочисленных и разнородных социальных групп — городских ремесленников, фермеров, черных рабов, индейцев, женщин, религиозных диссидентов, лоялистов и т. д.? Американским историкам уже не интересны общественные классы, они не верят в возможность узнать чаяния, к примеру, купцов, не разбив их предварительно по роду занятий, этнической принадлежности, срокам жизни в США и т.п. Революция перестает рассматриваться в плане ее'глобальных последствий, влияния на судьбы страны и мира, исследователи обсуждают такие темы, как психология чернокожих рабов, сражающихся на стороне короля Георга III за свою свободу, или социальное происхождение лоялистов (выясняется, что большая их часть принадлежала к среднему и низшему классу, а не к колониальной элите, как считалось ранее).

Еще одним вопросом, связанным с американской революцией, но выходящим за ее пределы, является проблема оценки сущности

lutionary America // William and Mary Quarterly. 1968. Vol. 25. N 3. P. 371-407; Lynd S. Intellectual origins of American radicalism. New York, 1968.

федеральной конституции 1787 г. Первыми ее критиками стали историки антифедералисты рубежа XVIII-XIX вв., однако затем целое столетие в историографии доминировали позитивные и даже панегирические оценки. Кульминацией подобного отношения можно считать книгу Дж. Фиске «Критический период американской истории», вышедшую в 1888 г. Согласно Фиске, США были просто спасены в результате разработки и принятия конституции. Если бы не она, кризис 1780-х годов мог привести к дезинтеграции страны и коллапсу государственности.

Для историков-прогрессистов конституция стала одним из важнейших объектов критики. А. Шлезингер-старший уподобил ее принятие контрреволюционному «термидорианскому перевороту», приведшему к власти финансовую олигархию . Ч. Бирд уличил инициаторов и разработчиков конституции в стремлении к личному обогащению и игнорировании интересов простого народа. Для Бирда куда более привлекательной выглядела первая американская конституция — Статьи Конфедерации —действовавшая с 1781 г. и отражавшая чаяния широких масс (прежде всего в силу обеспечения более комфортных условий жизни не кредиторам, а должникам, мелким, а не крупным собственникам). Аргументация в пользу Статей Конфедерации стала одной из основных тем творчества историка-прогрессиста М. Дженсена .

Практически во всем не согласные с прогрессистами, историки консенсусного направления подвергли сомнению и их интерпретацию конституции.

Историки-ревизионисты снова начали критиковать конституцию, но никаких особенно оригинальных аргументов при этом не выдвинули, оставаясь в рамках прогрессистского дискурса.

Проблемы межрасовых отношений

Дискуссии о взаимоотношениях черной и белой рас, белых и индейцев также можно отнести к числу наиболее важных сюжетов американской историографии. Как могло случиться, что именно в США, где со времен обретения независимости свобода всегда признавалась высшей ценностью, сформировалась развитая система рабовладения, ликвидированная позже, чем в любой другой стране Запада? Американские историки уже более века пытаются найти ответ на этот вопрос, и каждое продвижение вперед в его разрешении открывает перед исследователями серию новых проблем и противоречий.

Первые анти- и прорабовладельческие концепции были сформулированы в США перед Гражданской войной. Одна из них, вышедшая из недр аболиционистского движения, провозглашала рабство абсолютным злом, рабовладельцев — аморальными, скверными людьми, однако, что любопытно, многие аболиционисты были одновременно и откровенными расистами, и не желали жить в одной стране с чернокожими после их гипотетического освобождения. В связи с этим разрабатывались различные варианты избавления от освобожденных рабов, в том числе вариант переселения афро- американцев обратно на историческую родину. В ответ на критику аболиционистов южные плантаторы разработали свою интерпрета-цию рабовладения в США, в которой отрицательные оценки были заменены на положительные, а рабство объявлялось позитивным социальным феноменом, единственной разумной альтернативой бесчеловечному капитализму, с его «каменными джунглями» городов, нищим пролетариатом, доведенным до отчаяния и поэто-му воинственным.

Победа Севера в Гражданской войне вроде бы показала «историческую правоту» аболиционистов, но довольно быстро выяснилось, что проблема взаимоотношений черных и белых американцев вовсе не разрешилась с отменой рабства, а лишь вступила в свою новую фазу. Соответственно и вопросу о происхождении и сущности системы рабовладения в США не суждено было уйти в прошлое.

Первым из историков-профессионалов к теме рабства обратился у филлипс, опубликовавший в 1918 г. книгу «Рабство американских негров»35. Считается, что на его взгляды огромное влияние оказала волна романтизации довоенного Юга, которая прокатилась по США в начале XX в. Поколение ветеранов войны ушло, взаимное ожесточение сменилось осознанием национальной общности, и американский Юг часто стали представлять как жертву алчных се-верных капиталистов, использовавших антирабовладельческие на-строения простых северян для расширения сферы своего экономи-ческого господства. Филлипс доказывал в своей книге, что черная раса в силу естественных причин стоит ниже белой, что чернокожие рабы не страдали от своего приниженного статуса, так как в большинстве были грубыми, инфантильными созданиями, спо-собными лишь на выполнение грубой физической работы. Система рабства сохранялась в США так долго лишь в силу благородных патерналистских усилий белых хозяев, которые поддерживали мир и социальную гармонию на юге, часто в ущерб собственным эко-номическим интересам. Филлипс был уверен, что южное рабовла-дение было экономически неэффективно, неприбыльно и поэтому обречено на естественное умирание. Гражданская война и ее жерт-вы были совершенно напрасными.

Книга Филлипса представляла собой обстоятельное исследование различных аспектов жизни довоенного южного общества и на несколько десятилетий заняла в историографии доминирующее место. Опровержения базового тезиса Филлипса о естественном нера-венстве рас появлялись в трудах различных историков, в основном чернокожих, но академическое сообщество не принимало их все-рьез. Историков-прогрессистов такое положение дел в целом вполне устраивало, так как им импонировала идея Филлипса об экономических причинах Гражданской войны, об использовании элитой Севера антирабовладельческих настроений в качестве прикрытия своих корыстных замыслов в отношении Юга.

Новые глубокие исследования и интерпретации проблемы раб-ства стали появляться лишь после Второй мировой войны. Расизм из Доминирующего представления стал стремительно превращаться в маргинальную и повсеместно осуждаемую концепцию (по край- Ней МеР€> в интеллектуально-университетской среде). Наиболее за- ^УЮ роль в этом процессе сыграли такие исследователи, как

Philhps U. В. American negro slavery. New York; London, 1918.

К. Стамп, С. Элкинс, Дж. Франклин . Но, отвергнув расизм, историки оказывались в сложном положении: им предстояло объяснить, откуда же взялись неравенство и рабство, если они не были предопределены самой природой. В статьях и монографиях стаяли появляться различные версии. Э.Морган заметил, что вплоть до конца XVII в. черные и белые работники трудились на южных плантациях рука об руку и никто не делал особых различий по цве-ту кожи (хотя белые в отличие от черных работали по контракту и по истечении его срока обретали полную свободу). По мнению Мор-гана, южная элита приняла решение полностью перейти на исполь-зование рабского труда чернокожих лишь после череды серьезных социальных конфликтов, таких как восстание Н. Бэкона 1676 г., ко-торые были спровоцированы освобожденными контрактниками, не знающими, что и как им делать со своей свободой. Пока бывшие контрактники бунтовали, черные рабы продолжали работать и тем самым показали (на свою голову), что их использование в качестве рабочей силы более эффективно и безопасно .

Другие историки усматривали момент перехода к расизму в иных событиях, от революции до аболиционистского движения. Согласно последней интерпретации, классический южный расизм, представления о черных как низшей категории людей, сформи-ровался липть в ответ на аболиционистскую пропаганду. До возникновения движения за отмену рабства (сначала в Европе, затем в США) у. обитателей южных плантаций просто не было повода всерьез задуматься о статусе своих рабов и причинах существующего положения дел.

Так или иначе, но в послевоенной американской историографии закрепилось представление о расе как социальном конструкте, идеологическом штампе, никак не связанном с биологическими особенностями людей с разным цветом кожи, а лишь отражающем историческое понимание их взаимного статуса и социальных ролей. Однако конструктивистский тезис не давал прямого ответа на вопрос, почему же эта искусственная система рабства и расового неравноправия была настолько стабильна и потребовала кровопро- литнейшей войны для своей ликвидации.

Большинство историков в 1950-1960-е годы были уверены в том, что система держалась лишь на страхе и силовом доминировании класса белых плантаторов. С. Элкинс даже сравнивал южные плантации с нацистскими концлагерями периода Второй мировой войны. Затем было высказано несколько новых толкований, из которых наиболее интересными представляются два: идея патернализма (в его ином понимании, нежели у Филлипса) и идея «демократии для белых».

Идею патернализма отстаивал в своих трудах историк-марксист Ю.Дженовезе. Отталкиваясь в своем анализе от тезиса о классовой борьбе, он пришел к выводу, что отношения между антагони-стическими классами пролетариата и буржуазии на Севере и рабов и плантаторов на Юге развивались по-разному. Главное отличие — рабы были частной собственностью плантаторов, из-за чего послед-ние не могли относиться к ним так жестоко и бесчеловечно, как владельцы северных фабрик к рабочим. Плантаторам нужно было беречь своих рабов, не высокая мораль, а экономический интерес заставлял их быть относительно гуманными. В результате возникала система патернализма, в которой рабы не были совершенно бесправными, но обладали рядом негласных привилегий. Эти при-вилегии рабами чрезвычайно ценились и позволяли им видеть в системе некую справедливость, что весьма способствовало сохра-нению стабильности38.

Еще одно объяснение того, почему система была стабильной, опирается на представление о «расовом союзе» плантаторов и белых фермеров, к которому, возможно, присоединялись даже самые низы белого населения Юга. Насколько можно судить по сохранившимся источникам, в довоенный период многими белыми южанами разделялась идея о том, что именно рабы обеспечивали своим трудом общественное благосостояние, стабильность и демократию в южных штатах. Они удерживали южное общество от классовых конфликтов, ведь даже самый бедный белый фермер, сравнивая

свое положение с положением чернокожего раба, мог прийти к выводу, чхо его дела не так уЖ плохи

'¦ovese Е. D. Ro.ll, .Jordan, roll: the world the slaves made. New York, 1974.

о последние годы одной из самых модных историографических Тем стало выяснение того, насколько тесно взаимодействовали друг Другом черные рабы и простые южане, действительно ли классовые барьеры, разделявшие белых обитателей Юга, были слабее? расовых предрассудков и способен ли тезис о «демократии для бе-' лых» объяснить длительное и стабильное существование в США плантационного рабства.

Следует заметить, что здесь, как и во многих других случаях,. переход историков на микроуровень, изучение отдельных эпизодов и регионов, привело к полной разноголосице и невозможности дать однозначный ответ на поставленный вопрос. Ситуация менялась от района к району, где-то чернокожие были почти полностью интегрированы в жизнь белых общин и даже, оставаясь рабами, могли приобрести определенное влияние на белых (например, в случаях со «смешанными» приходами, когда черный проповедник обслуживал и белую, и черную паству), а где-то действительно существовал «расовый союз» белых верхов и низов.

Одновременно с вопросом о рабстве американским историкам второй половины XX в. необходимо было ответить на другой, тесно связанный с ним вопрос: почему только через 100 лет после ликвидации рабовладения черное население Америки смогло решительно и эффективно выступить в защиту своих гражданских прав?

Вплоть до середины XX в. в рамках доминирующих расистских представлений мало кого удивляло, что на Юге существует сегрегаг ция, чернокожие ограничены в правах, обладают низким социальным статусом. На что большее могли рассчитывать бывшие рабы, чей интеллект и гражданские добродетели абсолютно атрофировались за столетия жалкого существования? К тому же целенаправленная сегрегация, разделение рас многим казались традиционным и единственно верным решением проблемы межрасовых отноше-ний.

Эпоха борьбы за гражданские права, начавшаяся в середине XX в., породила тысячи памфлетов, статей и книг, в которых обосновывалась полная «дееспособность» чернокожих, демонстрировались их достижения в сферах культуры, науки и политики. Но, пожалуй, самым значимым историческим исследованием этого сюжета стали труды К. Ван Вудварда, специалиста по послевоенному Югу. Важнейший вывод Вудварда — политика сегрегации и со-ответствующие общественные представления сформировалась на Юге лишь через несколько десятилетий после Гражданской войны, разделение рас не существовало в США исконно, следовательно, сегрегация — это не данность, а уродливое социальное явление, которое должно быть уничтожено .

Согласно еще одному устойчивому историографическому представлению, которое разделяло большинство историков первой ПОЛОВИНЫ XX в., освобожденным рабам был дал шанс показать себя, продемонстрировать, на что они способны, в ходе так называемой «радикальной реконструкции Юга» сразу же после Гражданской войны, когда армии Севера оккупировали южные штаты и обеспечили избрание негритянских представителей в органы власти. Результат этого «эксперимента» был признан полностью неудачным, чернокожим не удалось решить ни одной из актуальных общественно-политических и экономических задач, и лишь так называемые «правительства искупителей», состоявшие из белых политиков, смогли исправить ситуацию.

Данную историографическую концепцию тщательному разбору и испепеляющей критике подверг самый известный чернокожий историк второй половины XX в. Дж. Франклин. Он показал, что никакой реальной власти у черных политиков в период Реконструк-ции не было, но даже то немногое, что им все-таки удалось сделать, имело важное историческое значение. Белые расисты вернулись во власть и организовали сегрегацию не потому, что чернокожие политики были плохи и неэффективны, а в силу традиций расового доминирования. Сегрегация держалась на силе и запугивании, все аргументы ее сторонников были выдумкой, и совсем не удивительно, что в конце концов искусственное разделение рас было ликвидировано40.

В современной историографии вопрос о происхождении сегрегации считается в принципе решенным, исследователи (особенно в рамках популярного направления «Афроамериканских исследований») сосредотачивают свое внимание на роли, сыгранной черно-кожими американцами в различные важные моменты истории.

Еще одна актуальная историографическая проблема, связанная с расовыми отношениями, — проблема взаимоотношений белых и *коренных» американцев (индейцами их теперь называть не принято, так же как чернокожих —неграми). Вплоть до последних десятилетий XX в. дискуссии историков на эту тему обычно сводились к Решению вопроса о том, можно или нельзя оправдать жестокое об-ращение белых американцев с индейцами. Если для пуританского историка К. Мазера индейцы были «бичом божьим», наказанием за грехи колонистов, ниспосланным свыше, и он рассматривал их по-

40 -

Franklin J. Н. Reconstruction: after the Civil War. Chicago, 1961.

давление и истребление как нечто само собой разумеющееся, то уже «рационалист» Р. Биверли признавал, что до прихода белых поселенцев жизнь коренных обитателей Америки была более спокойной и благополучной и в нарушении этой гармонии есть определенная вина англичан.

Можно проследить связь между приведением воинственных индейских племен к покорности и смягчением тона историков. Поверженный враг со временем начинает пробуждать в человеческой душе жалость и сострадание. В конце XIX в., когда от индейцев в их первоначальном виде мало что осталось (в демографическом, культурном и военном смысле), в США развернулось движение в защиту коренных американцев, представители которого резко кри-тиковали силовую политику властей. Эмоциональный, хотя и основанный на малодостоверных свидетельствах, обзор «исторических преступлений», совершенных американским правительством в отношении индейцев, представила в 1881 г. Хелен Джексон, которая даже не пожалела личных средств, чтобы разослать по экземпляру своей книги «Век бесчестья» каждому члену конгресса США .

Можно сказать, что защитники индейцев оказали героям своих публикаций медвежью услугу. Правительство прореагировало на «проиндейские» тенденции в общественном мнении законом Дауэса (1887), который в чем-то можно сравнить с столыпинской реформой, предпринятой в России в начале XX в. И Дауэс, и Столыпин стремились реформировать традиционные социальные структуры: один — индейские племена, другой — крестьянские общины, оба хотели сделать жизнь своих соотечественников лучше, но результаты и в том, и в другом случае оказались негативными. Индейцев попытались сделать обычными американскими гражданами, разделить резервации на отдельные участки, находящиеся в собственности у владельцев, способствовать культурной ассимиляции коренных жителей США. В результате прибавилось работы у американских антропологов во главе с Л.Морганом, которые обнаружили, что предмет их исследований исчезает на глазах, и уже следующее поколение может судить об американских индейцах лишь по книгам и воспоминаниям.

Историки-прогрессисты, антропологи и простые граждане, которым была небезразлична судьба индейской культуры, в 1920- 1930-е годы активно выступали против ассимиляции коренных американцев и добились пересмотра правительственной политики. Самую заметную роль в этом сыграл Дж. Кольер — антрополог, социолог и глава Бюро по делам индейцев в администрации Ф. Рузвельта.

После того, как администрация Д. Эйзенхауэра попыталась в 1950-е годы вернуться к ассимиляционной политике, а затем в стране развернулось широкое движение за гражданские права, индейцы наконец решили занять более активную гражданскую позицию и в 1969 г. создали собственную правозащитную организацию. С этого времени в изучении истории и культуры коренных американцев наступил качественный перелом. И дело здесь не только в росте финансирования и умножении числа исследований традиционного антропологического толка. История индейцев ста-ла рассматриваться как часть национальной истории, их культуру перестали выделять в качестве особой, «традиционной» или даже «примитивной» культуры, к изучению которой надо подходить с особым, специфическим инструментарием. Исследователи пытались взглянуть на известные исторические события «глазами индейцев», сами представители коренного населения стали защищать диссертации, публиковать научные статьи и монографии. Впрочем, по мнению некоторых авторов, традиционный строй мышления индейцев не очень располагает к использованию строгой научной методологии, и художественная проза представляется многим современным американским индейцам гораздо более органичным способом познания собственного прошлого.

Гражданская война

Эпоха Гражданской войны 1861-1865 гг. по сей день продолжает вызывать большой интерес у американцев. Огромное число жертв (600 тыс. человек убитыми, что превышает совокупные потери американцев во всех остальных войнах, которые они вели с 1775 но 1954 гг.), значимость социальных, политических и экономических последствий конфликта между Севером и Югом привели к сохранению памяти о событиях тех лет не только в трудах историков-профессионалов, но и в «народной традиции» (благодаря письмам, дневникам, фотографиям, которые до сих пор довольно часто обнаруживаются в семейных архивах).

Американская история не знала события более масштабного и «эпического», чем Гражданская война. Комплексный характер породивших ее причин осознавался историками постепенно, по мере появления новых, часто противоречащих друг другу интерпретаций. Первым и поначалу самым главным вопросом, обсуждаемым в историографии, стал вопрос о степени вины Юга и Севера в разжигании конфликта.

Аргументы, используемые южными историками в ответ на казалось бы «непотопляемую» концепцию их северных коллег о «заговоре рабовладельцев», стремившихся разрушить союз Американских штатов, выглядят сегодня удивительно свежо и актуально. Об-винения Севера в «высокомерии», ощущении собственной моральной непогрешимости, стремлении к политическому и культурному доминированию иногда слово в слово совпадают с антиамериканской риторикой, столь привычной нам в начале XXI в. Для американцев-южан 1870-х годов одержавшие военную победу «северные янки» являли собой такую же враждебную силу, какую видят в современных американцах, к примеру, лштели Ирака.

Однако в отличие от нынешних противоречий взаимная вражда обитателей Севера и Юга не базировалась на фундаментальных этнических, религиозных или цивилизационных основаниях. Важнейшие проблемы середины XIX в. — рабство, его распространение на новые территории, соревнование моделей экономического развития и соответствующих им политических идеологий — так или иначе, но были разрешены в результате Гражданской войны. Идея на-ционального единства стала доминантой трудов «исторйков-наци- оналистов», расцвет творчества которых пришелся на конец XLX — начало XX в. Один из них, Дж. Роде, по-сути снял своей интерпретацией сам вопрос о вине Севера или Юга, объяснив происхождение Гражданской войны действием объективных, не подвластных человеческой воле факторов. Долгое существование рабства на Юге Роде связал с изобретением хлопкоочистительной машины и превращением хлопка в сверхприбыльную культуру. Да, южане использовали на хлопковых плантациях труд чернокожих рабов, во ведь северяне покупали значительную часть производимого рабами продукта, тем самым участвуя в поддержании жизнеспособности системы рабовладения. Кроме того, для Родса и других историков- националистов Гражданская война была не только и не столько человеческой трагедией и братоубийственной катастрофой, сколь-» ко мощным «локомотивом истории», событием, позволившим Сої единенным Штатам резко ускорить свое экономическое развитие и войти в число великих держав. В рамках такого толкования вей прос о вине терял свою актуальность, ведь независимо от частный ошибок политиков итогом все равно стал рост национального мо-гущества42.

К вопросу о вине возвратились в конце 1930-х годов сторонники так называемого «ревизионистского» историографического направления (Э. Кравен, Дж. Рэнделл)43 (не путать с историками-ре- визиопистами 1960-х годов). Они считали, что Гражданской войны вполне можно было избежать, в ее развязывании виноваты политики и Юга, и Севера, и вообще все поколение живших тогда американцев, которые позволили вовлечь себя в страшное побоище без достаточных на то оснований. Большинство других стран избавилось от рабовладения мирным путем, почему же Америке нужно было приносить такие жертвы? Помимо прочего историки-ревизионисты в отличие от националистов не видели в последствиях Гражданской войны ничего позитивного для развития американской нации.

Не вызывает сомнений, что на ход мыслей ревизионистов оказывала влияние обстановка кануна мировой войны, когда многим американцам не хотелось ввязываться в очередной вооруженный конфликт. Точно так же после победоносного завершения Второй мировой войны историки, впечатленные эффективностью силовых методов борьбы со злом, вновь заговорили о Гражданской войне в превосходных тонах. С. Морисон и А. Шлезингер-младший писали о справедливости устремлений северян, движимых убеждением в высшей ценности человеческой свободы44. С тех пор вопрос о вине и исторической ответственности Севера или Юга если и возникал в историографии, то в затушеванном и неявном виде, прямая дискуссия по этому поводу особенного интереса у историков не вызывала.

Между тем еще в начале XX в. в историографии Гражданской войны появился новый дискуссионный пункт. Пришедшие на смену националистам историки-прогрессисты, как известно, оценивали индустриальный капитализм весьма низко. Для них он был главным врагом и источником многочисленных социальных проблем. Соответственно итоги Гражданской войны для прогрессистов бы-

42 Rhodes J. F. History of the United States from the compromise of 1850 to the

«паї restoration of home rule at the South in 1877: In 7 vol. New York; London, 1909.

Craven A. The coming of the Civil War. New York, 1942; Randall J. G. The

Imidering Generation // The Mississippi Valley Historical Review. 1940. Vol.27.

44 R 3~28'

Morison S. E. Faith of a historian // The American Historical Review. 1951. R .56. N 2. P. 261-275; Schlesinger A., jr. The causes of the Civil War // Partisan «^е*,. 1949. October. Vol.16. P. 969-981.

ли по большей части негативными, а капиталистический Север выглядел ее главным разжигателем и зачинщиком. Но в отличие от южан, рассматривавших войну в категориях моральных и культурных различий, прогрессисты считали основополагающими экономические интересы и классовые конфликты. Размышляя о Гражданской войне с подобных позиций, они сформулировали второй важный для историографии вопрос: что являлось более существенной причиной конфликта — моральное негодование северян по поводу рабовладения или стремление капиталистической элиты Севера получить экономическое преобладание над южными плантаторами?

Для прогрессистов совершенно очевидным казался второй ваг риант ответа, причем в работах многих из них Гражданская война представала как мощнейший социальный катаклизм, а не просто серия походов и сражений, завершившихся решением одного единственного вопроса о рабовладении. Ч. Бирд назвал Гражданскую войну «второй американской революцией», усмотрев в спровоцированных ею изменениях кардинальное перераспределение политических и экономических ресурсов от южан к северянам (не только на уровне элиты, но и в рамках класса мелких и средних предпринимателей и фермеров) .

Похожих взглядов придерживались немногочисленные в США историки-марксисты, например Дж. Аллен (его книга «Реконструкция: битва за демократию» (1937) была в 1963 г. опубликована в СССР в переводе на русский язык ), хотя для них «вторая амери-канская буржуазная революция» (Аллен рассматривал Гражданскую войну и Реконструкцию Юга как две ее фазы) была прогресс сивным событием, этапом на пути к торжеству социализма и коммунизма.

Историки 1960-х годов, сторонники количественных методов исповедовавшие «строго научный» подход к оценке феноменов прошлого, даже таких эмоционально окрашенных, как Гражданская война, попытались отойти от антиномии «моральных» и экономя-- ческих интересов. Рассмотрев частоту упоминания проблемы рабства в источниках 1830-1840-х годов, они пришли почти к сенсационному выводу: этот сюжет интересовал американцев гораздо меньше проблемы этнических и религиозных противоречий, рада других вопросов социально-политического развития страны. Только в 1850-е годы рабство вышло на передний план, и связано это было с кризисом партийной системы вигов-демократов. Различия между партиями постепенно стерлись и стали малопонятны избирателям. В такой ситуации для решения чисто политической задачи завоевания голосов избирателей элиты Юга и Севера стали акцентировать внимание на межсекционных противоречиях, формулировать новые политические идеологии, что быстро превратило вялотекущий конфликт в исключительно острый, сделав войну практически неизбежной. Наиболее последовательное изложение данной концепции содержится в трудах М. Холта47.

Еще одну «неклассическую» интерпретацию предложил Э. Фо- нер. По его мнению, Гражданская война была вызвана не моральными претензиями Севера к Югу и не стремлением капиталистов доминировать над плантаторами, а опасениями трудящихся масс Севера, что распространение рабства на новые территории лишит их потенциальных доходов и возможностей48. У простых южан су-ществовали аналогичные страхи (их наиболее полно охарактеризовал в своих исследованиях Ю. Дженовезе), что северяне лишат их необходимого жизненного пространства и возможности сохранить и поддерживать привычные «патерналистские» социальные устои. Таким образом, историки второй половины XX в. чаще обнаруживали причины Гражданской войны не в экономических или моральных детерминантах, а в структурах массового сознания и сопутствующих им политических идеологиях.

Основная масса исследований Гражданской войны, проведен- ных в последние десятилетия, как и в случае с изучением Войны за независимость, характеризуется уклоном в сторону «новой социальной истории», выяснением роли различных социальных групп и «незаслуженно забытых меньшинств». В рамках «новой военной истории» проводится изучение обстоятельств повседневной жизни простых солдат, северян и южан, черных и белых, взаимозависимости собственно военных и политических аспектов событий тех лет.

___^протяжении всего периода изучения Гражданской войны она

48Fon М' F The po!itical CTisis of the 1850s- New York, 1978. befnr ^ree so^> free labor, free men: the ideology of the Republican Party

the Civil War. New York, 1970.

привлекала огромный интерес и классических военных историков, которые стремились разрешить различные специальные вопросы; связанные с ведением боевых действий, стратегией, тактикой, ис- пользуемыми технологиями и т. п. Внутри этого направления также существует множество не похожих друг на друга интерпретаций^ однако они в большинстве случаев не выходят за пределы сугубо профессиональных аспектов военного дела.

Происхождение американского империализма

Вопрос о прошлом, настоящем и будущем США как мировой сверхдержавы является сегодня одним из актуальнейших, причем' не только для самих американцев, но и для жителей других стран.' В отличие от политологов и журналистов американские историки, естественно, всегда уделяли особое внимание его первой части, т. е.: исследованию причин возникновения американского империализм ма, выделению его специфических черт, заметных уже при рождении и проявивших себя в ходе последующей эволюции.

Мало кто из специалистов, занимающихся проблемой проиЫ хождения американского империализма, высказывал сомнение ё том, что ключевым для данной темы периодом стал рубеж XIX — XX вв., а важнейшими событиями — американо-испанская война приобретение Соединенными Штатами заморских колониальны» владений, провозглашение доктрины «открытых дверей» в Китае. Абсолютное большинство предложенных на протяжении XX в. и»* терпретаций этого переломного момента истории представляло собой различные вариации ответа на главный вопрос: что заставил& США перейти от изоляционистской замкнутости к империали-'. стической экспансии? В зависимости от решения этой проблемі авторы по-разному оценивали итоги внешнеполитической активно*! сти США в XX в., — были они позитивными или негативными длМ других стран и самих Соединенных Штатов.

Следует заметить, что переход к активной внешней политике да* вался американцам непросто. Критический настрой общества про-*; явился практически сразу, а неоднозначные результаты Первой ма* ровой войны его только усилили. Лидер прогрессистского направ ления Ч. Бирд оценил американо-испанскую войну в тех же категориях, что и войну Гражданскую — и там, и там он увидел действие мощных экономических интересов. Индустриальный капитализм сначала вверг американцев в пучину братоубийства, а затей заставил отказаться от традиционной, проверенной временем политики изоляционизма.

В равной степени негативно, хотя и без упора на экономические факторы, охарактеризовал новые веяния американской внешней политики ОД ИН ИЗ основоположников ее изучения С. Бимис. По его мнению, политическая элита и лично президент У. Маккинли повели себя в высшей мере неосмотрительно, поддались всеобщей истерии, спровоцированной «желтой» прессой. Решения о начале войны, а затем о превращении Филиппин в колонию были приняты наспех, случайно, и их нельзя объяснить ничем, кроме несчастливого стечения обстоятельств .

Еще один известный исследователь внешней политики США Дж. Пратт предложил третью интерпретационную модель, которая также основывалась на негативной оценке империалистической активности. Не экономический интерес и не случайность были, по Пратту, основой произошедших изменений. Причины следовало искать в сфере идеологии. Социал-дарвинизм, идеи А. Мэхэна о роли военно-морского флота, вера в необходимость распространения христианской веры — все это изменило мировоззрение американцев и заставило их выйти из изоляционистской замкнутости .

Можно утверждать, что три охарактеризованных подхода — Ч. Бирда, Дж. Пратта и С. Бимиса —стали основой для всех последующих интерпретаций происхождения американского империализма. Часть историков склонялась к признанию ведущей роли материальных факторов, часть сосредотачивала внимание на идеологических моментах, а оставшиеся утверждали, что никакого рационального объяснения произошедшего вообще нет, действовало множество разнообразных факторов и обстоятельств, со временем превративших США в ведущую мировую державу.

Если Ч. Бирд уделял теме американского империализма лишь периферийное внимание, для историка-ревизиониста У. Уильямса °на стала основной. В книге «Трагедия американской дипломатии» (1959) он подробно разработал тезис об экономическом интересе как фундаменте американского экспансионизма, причем обнаружил империалистические устремления уже у элиты колониального периода . Наиболее важной стратегической концепцией, отражающей сущность внешнеполитического поведения США, Уильяме считал доктрину «открытых дверей», которая обеспечила примирение республиканских ценностей с колониализмом. США вступили в клуб великих держав, опираясь на значительные достижения национальной экономики. Находясь в выигрышной стартовой позиции, США потребовали от других держав реализации принципа «открытых дверей» и честной конкуренции, от чего те не смогли отказаться, опасаясь «потерять лицо». В результате американцам удалось подчинить своему влиянию все регионы земного шара. Однако Уильяме, как и его предшественники, не считал подобное развитие позитивным. Став сверхдержавой, США потеряли больше, чем приобрели, навсегда утратили репутацию передового, прогрессивного демократического государства. Мечты первых пуритан об Америке как «граде на холме», образце для других народов, так и остались нереализованными.

Жесткий критический настрой Уильямса способствовал широкой популярности его идей во всем мире. «Трагедия американской дипломатии» была переведена на русский язык и издана в СССР . И в самих США волна леворадикальных настроений породила множество работ «в духе» Уильямса (например, труды У. Лафи- бера ).

Продолжателями «линии Пратта» во второй половине XX в. можно считать Р. Хофстедтера, Э. Мэя и Дж. Линдермаїґа. Занимаясь изучением «эпохи реформ» конца XIX —первой половины XX в., Хофстедтер уделял особое внимание эволюции представлений различных общественных групп о своем социальном статусе, идеальном и реальном. Несоответствие желаемого и действительного служило, согласно Хофстедтеру, главным двигателем внутри- и внешнеполитического развития страны . Тезис о стремлении американцев «не отстать» в плане великодержавного статуса от французов, англичан и немцев как одной из важнейших причин перехода к империалистической политике развивали в своих работах Э. Мэй и Г. Бил .

Дж. Линдерман обратил внимание на иллюзорность многих идеологических конструктов, распространенных среди простых американцев в конце XIX в. Их представления об окружающем мире были весьма далекими от реальности. Издатели газет больше заботились не о распространении достоверной информации, а о росте тиражей. Существовавшие мифы не рассеивались, а сознательно укреплялись. В результате США перешли к активной внешней политике, обосновывал это стремлением решить весьма надуманные проблемы, которые существовали лишь в непросвещенном сознании американских обывателей (например, помочь свободолюбивым кубинцам избавиться от испанского гнета, указать отсталым филиппинцам путь к прогрессу и демократии) .

Развитие идей С. Бимиса во второй половине XX в. привело исследователей к выводу о невозможности ответить на вопрос о про-исхождении американского империализма без рассмотрения внешней политики США в широком международном контексте. Не только американские интересы или американские идеи заставили США выйти на мировую арену —сама эта арена претерпела в конце XIX в. существенные изменения и продиктовала вашингтонским политикам особую линию поведения. Если не совершенная случайность, то сложное хитросплетение факторов, граничащее со случайностью, привели к появлению империалистических Соединенных Штатов. Подобных взглядов придерживался уже упоминавшийся Э. Мэй. Еще более явно на невозможность рационального объяснения указывал Дж. Филд-младший .

Как ни странно, но в дискуссиях американских историков о сущности американского империализма чрезвычайно слаб голос сторонников его позитивной оценки. Даже та часть исследователей, которая не видела за метаморфозами рубежа XIX-XX вв. «заговора капиталистов» или злокозненных политиков, редко находила положительные черты в последующей американской экспансии и стремлении к мировой гегемонии. Если кто-то из историков (напри-мер, С. Леберготт ) и пытался защищать американские транснациональные компании, указывая на их вклад в развитие других государств, повышение уровня жизни местного населения и т. п., они делали это как бы вопреки общепринятому мнению, почти оправдываясь. Можно констатировать, что антиимпериалистический настрой сегодня наиболее популярен и распространен в американской исторической литературе.

Сущность прогрессистского движения начала XX в.

Все общества, прошедшие через стадию индустриализации, так или иначе приспосабливались к изменившимся обстоятельствам: взрывоподобному росту городов, распаду традиционных сообществ, возникновению гигантских корпораций, политической перегруппи-ровке в пользу интересов крупного капитала. В США это приспособление проявилось сначала в довольно аморфном популистском, а затем в более четко артикулировавшим свои задачи прогрессист- ском движении конца XIX — начала XX в. Прогрессистам (к числу которых принято причислять даже президентов — Т. Рузвельта и В. Вильсона) удалось добиться смягчения наиболее явных социаль-ных противоречий, провести ряд политических и административных реформ. Однако и после прогрессистской эры американское общество серьезно отставало от Европы по уровню адаптации к вызовам индустриализма, качеству и количеству механизмов, смягчающих его негативные последствия. Принято считать, что только в период Нового курса (1930-е годы), а затем в результате ре-форм 1960-х годов Соединенные Штаты приобрели основные черты «социального государства», да и то со значительными оговорками.

Что же представляло собой прогрессистское движение? Почему оно возникло? Как можно оценить его результаты? Можно ли обвинять прогрессистов в Великой депрессии и прочих негативных социальных явлениях, с которыми США столкнулись после завер-шения прогрессистских реформ? Все эти вопросы обсуждались и продолжают весьма активно обсуждаться в исторической литературе. Для американских историков, не избалованных обилием исторических эпох и периодов, такое действительно массовое социальное движение, как прогрессизм, конечно же, представляет огромный интерес.

Первое историографическое направление, предложившее интерпретацию прогрессизма, черпало внутренние силы непосредственно из этого движения, было его порождением. Историки-прогрессисты просто не могли оценить прогрессизм отрицательно. Именно они предложили базовый подход к изучению данной эпохи, задавшись вопросом: какие социальные классы составляли основу про- грессистского движения? Выдвижение новых классов и социальных групп на эту роль в последующие десятилетия обычно служило поводом для «интерпретационного сдвига», переосмысления исторического значения реформ начала XX в.

Для историков-прогрессистов события «эпохи реформ» виделись в форме противостояния «сил демократии» и «сил олигархии» (.или «простого народа» и «элиты»). Их симпатии были всецело на стороне «простого народа». Пожалуй, наиболее четко связь прогрессистов с другими демократическими движениями американской истории (джефферсонианским, джексонианским, популистским) проследил В. Паррингтон. Для него прогрессизм был очередным «демократическим ренессансом», позитивным процессом, обеспечившим стабильность и процветание Америки благодаря обуздыванию олигархических аппетитов .

Однозначно позитивная оценка прогрессистских реформ была подвергнута сомнению уже в период Великой депрессии. Однако новые развернутые интерпретации появились лишь после окончания Второй мировой войны. В книгах Р. Хофстедтера и Дж. Моури прогрессизм был представлен как отчаянная и в основном безуспешная попытка представителей традиционного американского «среднего класса» противостоять вызовам индустриальной эпохи. По мнению Хофстедтера, они боролись за утраченный социальный статус, по мнению Моури, — пытались отстоять традиционные протестантские ценности .

Стремление Хофстедтера и Моури свести прогрессизм к консер-ватизму хотя и вызвало значительный интерес коллег-историков, уже в конце 1950-х перестало считаться адекватным объяснением эпохи реформ. В самом деле, если прогрессисты хотели лишь вернуть «золотой век», что заставило их в итоге произвести довольно значительные социальные преобразования? Отвечая на этот вопрос, Р. Вибе предложил скорректировать «тезис Хофстедтера— Моури»: не традиционный, а новый средний класс стал главным Двигателем реформ; не сами пострадавшие от «эпохи раннего накопления» фермеры, торговцы и мелкие предприниматели, а их дети, получившие образование и желающие строить свою, новую жизнь, сформулировали и попытались воплотить основные постулаты прогрессизма .

Похожую трактовку предложил в своих трудах С.Хейз. Анализируя реформы начала XX в., он обнаружил, что превозносимый историками-прогрессистами «простой народ» нередко выступал против преобразований. К примеру, при реализации различных природоохранных мер реформаторам приходилось преодолевать сопротивление фермеров, которые желали эксплуатировать природные ресурсы безо всяких правительственных ограничений. Хейз считал, что прогрессистами чаще всего становились так называемые «технократы» — молодые, образованные менеджеры, стремящиеся повысить степень общественной организации, сделать жизнь более рациональной и предсказуемой .

Среди историков «нового левого» направления прогрессист- ским движением больше всех занимался Г. Колко. Явно следуя за марксистской интерпретацией, но и заимствовав некоторые выводы «теории организации». Колко выдвинул идею о том, что прогрессистами были те самые капиталисты, злоупотребления которых прогрессизм призван был ликвидировать. Практически подчиняясь максиме «спасение утопающих —дело рук самих утопающих», бизнесмены рубежа веков, не довольные хаосом и атмосферой недобросовестной конкуренции, которые мешали им извлекать прибыль, организовались и инициировали правительственное регулирование бизнеса. Их целью было создание стабильной и комфортной среды способствующей приращению их капиталов. Ни «простой народ» ни «средний класс», согласно Колко, не имели к прогрессистском} движению ровно никакого отношения (кроме, может быть, обеспе чения необходимой «массовкой») .

Казалось бы, после привнесения в интерпретационную схем} капиталистов как главной движущей силы прогрессизма все возможные варианты социальных источников реформ были исчерпаны. Однако американские историки умудрились обнаружить еще несколько. Дж. Хасмачер указывал на активное участие в прогрессистском движении рабочих и низов городского общества . Представительницы «женской» истории (К. Склар, J1. Гордон и др.) заявляли об особой роли женщин . Это тендерное объяснение чрезвычайно популярно в последние годы, особенно вывод о том, что женщины в США выполнили социальную функцию, которую в Европе реализовали социалисты и профсоюзы. Левое движение в США было крайне слабым, поэтому роль лидеров в борьбе за социальные реформы пришлось взять на себя представительницам прекрасного пола.

Логичным выводом из череды диаметрально противоположных интерпретаций стала идея, высказанная в разных вариациях Дж. Бьюнкером, П. Файлином, Д. Теленом и некоторыми другими историками. По их мнению, искать одну-единственную социальную основу прогрессизма совершенно бессмысленно, это было широкое политическое движение, включавшее представителей всех слоев общества. Более того, совсем не очевидно, что такое движение вообще существовало как единое целое, а не является конструктом, выдумкой последующих поколений историков (такая точка зрения особенно характерна для П. Файлина). При этом главным мотивом историков данного направления было вовсе не стремление доказать, что прогрессизма не было, а наоборот, желание освободить его от жестких рамок интерпретационных схем, основанных на поиске скрытых, иррациональных и часто нелицеприятных мотивов реформационной активности. Прогрессизм, писали Бьюнкер и Те- лен, это рациональное политическое движение, со своими целями и задачами, поражениями и победами, основанное на всеобщем недовольстве произволом и злоупотреблениями .

Отвечая на второй, важнейший вопрос о последствиях прогрес- систских реформ, историки второй половины XX в. гораздо чаще обращали внимание на негативные аспекты. Позитивное значе-ние прогрессизма, проявившееся в политической демократизации, ограничении всевластия монополий, улучшении условий труда рабочих и т. п., было достаточно хорошо и подробно исследовано еще поколением историков 1910-1920-х годов. Однако, начиная со времен Великой депрессии в исторической литературе все чаще стала встречаться критика «половинчатости», «незавершенности» про- грессистских реформ, которую можно было услышать и от марксистов (Дж. Чемберлен67), и от либералов (Р. Хофстедтер). В послевоенные десятилетия историки обнаружили в прогрессизме немало других изъянов. К примеру, исследователи южного прогрессизма К. Ван Вудвард и Ш. Хакни обратили внимание на ухудшение положения чернокожих в южных штатах в результате прогрессистских реформ68. Местные прогрессисты считали необходимым компонентом совершенствования политической системы полное отстранение бывших рабов от участия в государственном управлении (даже в роли избирателей).

Еще одно непредвиденное негативное последствие прогрессизма, уже на материале северных штатов, продемонстрировал Р. Маккормик. Вводя демократические новшества типа праймериз, прогрессисты ослабляли традиционные «партийные машины», которые раньше обеспечивали высокую активность избирателей в обмен на различные «бонусы». В результате число граждан, принимавших участие в «справедливом» голосовании по новым правилам, сокращалось, а место «партийных машин» занимали «группы интересов», ориентировавшиеся на новую профессиональную элиту и никак не заинтересованные в благополучии пресловутого «простого человека». «Более совершенная демократия» на практике вела к снижению уровня демократии69.

Многие историки, например Р. Хофстедтер или А. Шлезингер- младший, считали, что прогрессизм не следует рассматривать как самодостаточное историческое явление, так как он был лишь этапом, стадией «эпохи реформ», через которую Америка прошла в первой половине XX в. Логическим же завершением этой эпохи стали преобразования периода Нового курса президента Ф. Рузвельта, которые породили в исторической литературе очередную волну дискуссий. Как и в случае с прогрессизмом, самыми жесткими критиками политики Нового курса стали историки-ревизионисты 1960-х годов, обвинившие администрацию Рузвельта в стремлении «спасти капитализм» в угоду интересам крупных монополий.

68^?6eWam J- farewell to reform. New York, 1932.

Woodward С. V. Origins of the new South, 1877-1913. Baton Rouge, 1951;

64fC ?U„Sm tQ Prograsivism in Alabama. Princeton, N.J., 1969. State 189™0. и^^аі|ПГЄПг t0 ref°rm: P°UtiCal ChaDge ІП NeW Y°tk

Однако большинство американских историков второй половины XX в. оценивало Новый курс все-таки позитивно, ограничиваясь критикой его отдельных аспектов. Одно из классических исследований этого периода «Франклин Рузвельт и Новый курс» (1963) У. Лихтенберга, по сей день считающееся наиболее полным и обстоятельным, было написано как раз в таком «мягком» критическом

70

духе .

Мы рассмотрели лишь несколько проблемных направлений американской историографии, в реальности их, конечно, гораздо больше, да и в рамках затронутых сюжетов историографические дискуссии вовсе не исчерпываются упомянутыми нами вопросами. Уже и по приведенным примерам видно, что внутренняя диалектика развития исторической мысли представляет собой сложный процесс, подпитываемый из самых разных внешних и внутренних источников. Варианты ответов на историографические вопросы не предопределены заранее, но по всем без исключения социально значимым сюжетам представлена палитра мнений и оценок, от панегирических до радикально негативных, иногда сосуществующих во времени, но чаще разнесенных по разным идеологическим периодам. Периоды развития методологии в отличие от идеологических периодов обычно привносили в историографию не смену оценок, а-смену исследовательских перспектив, переориентацию внимания историков на изучение новых, ранее игнорируемых социальных групп, явлений и институтов.

В целом американская историография была и остается площадкой для реализации творческого потенциала отдельных ее представителей, и никакие периодизации не могут вместить всей полноты результатов их исследований. Мы можем более или менее однозначно отпести каждого историка к тому или иному идеологическому или методологическому направлению, однако интерес к его трудам держится не на соответствии каким-то канонам, а наоборот, на их нарушении, степени личного вклада и «непохожести» данного автора на своих предшественников и потомков. Этим объясняется содержание второй части пособия, в которой приводятся краткие биографические очерки жизни и творчества некоторых наиболее известных американских историков. Эта галерея портретов, опять Же, ни в коей мере не претендует на полноту и охват всех значи-

70 Leuchtenhurg W. Е. Franklin D. Roosevelt and the New Deal, 1932-1940. New York, 1963. тельных имен и действующих лиц. Мы надеемся, что знакомство с биографиями, этапами творческого пути, основными идеями амери-канских историков, принадлежавших к разным поколениям и эпо-хам, позволит читателям лучше понять специфику американской исторической мысли, американского подхода к познанию собствен-ного прошлого.