§ 3. Вина в нарушении договорных обязательств в советском гражданском праве

Влияние на советскую цивилистику предшествующих дореволюционных и зарубежных доктрин о вине в гражданском праве носило разрозненный характер. Хотя даже такое влияние советской гражданско- правовой наукой отрицалось.

В Гражданском кодексе РСФСР 1922 г. (далее ГК 1922 г.) было закреплено[60]:

В случае неисполнения должником обязательства он обязан возместить кредитору причиненные неисполнением убытки (ст. 117),

Должник, поскольку иное не установлено законом или договором, освобождается от ответственности за неисполнение, если докажет, что невозможность исполнения обусловлена обстоятельством, которого он не мог предотвратить, либо создалась вследствие умысла или неосторожности кредитора (ст. 118 ГК 1922 г.).

Анализ норм ГК 1922 г. о вине в договорных обязательствах показывает, что принцип вины закреплен нечетко. Определения вины не содержится вовсе. Но ошибочно думать, что отсутствие в нормах таких терминов, как «вина», «умысел», «неосторожность», - это следствие

л

отрицания принципа вины . Анализируя ст. 118 ГК 1922 г., JI.A. Лунц писал,

что «из этой статьи надо заключить, что должник является виновным, если, несмотря на возможность исполнения, он не исполняет своего обязательства; что он является виновным, если он умышленно или неосторожно сам создал невозможность исполнения обязательства, или, иначе говоря, если он мог предотвратить невозможность исполнения, но не сделал того, что для этого необходимо»[61].

Впервые в сфере гражданских правоотношений принцип вины текстуально в общей форме был сформулирован в ст.

Гражданский кодекс РСФСР от 11 июня 1964 года в ст. 222 воспроизвел норму ст.37 Основ 1961 г. о вине как условии гражданской ответственности дословно.

Первая попытка определения общего понятия гражданской вины предпринимается в 1939 г. Х.И. Шварцем. Эта попытка была неудачной. Х.И. Шварц писал: «Мы понимаем под виной всякое отклонение дееспособного гражданина от нормального поведения гражданина социалистического

О __

общества...» . Причина неуспеха определения, на наш взгляд, в том, что Х.И. Шварц отождествил противоправность и виновность.

Иначе подошел к общему определению вины М.М. Агарков. Он использовал для определения нужного понятия формально-логический метод исчерпывающего перечня. В 1940 году он подчеркивал: «Умысел и неосторожность лица, обусловившие совершенное им правонарушение, называются виной. Вина является, таким образом, определенным психическим состоянием правонарушителя»[62]. Потом в 1944 году он подтвердил свое определение: «виной называется умысел или неосторожность лица, обусловившие совершенное им противоправное действие» . Позже к общему определению вины М.М. Агаркова, основанному на перечневом методе образования, присоединились Е.А. Флейшиц[63] и В.А. Тархов[64]. Главный недостаток определения вины, основанном на перечневом способе образования, правильно отметил О.С. Иоффе, который писал, что научное осознание умысла и неосторожности начинается лишь с момента, когда стремятся установить, почему умысел и неосторожность образуют вину, что сообщает им, несмотря на различие, органическое единство и существенную общность.

Заслуживает внимания определение JI.A. Лунца. «Вина предполагает определенное отношение человека к его собственному противоправному поведению (действию или бездействию). Отношение лица к его собственному противоправному поведению определяется как интеллектуальным моментом (предвидением, пониманием реально-возможных последствий данного поступка), так и волевым моментом...»[66]. Автор, видимо, понимал, что «психическое отношение (состояние)» является более широким понятием и не сводится к интеллектуальному и волевому моментами. Поскольку Л.А. Лунц подчеркивал в своем определении именно сознательно-волевой аспект отношения нарушителя, то этим, надо полагать, объясняется указание на «определенное отношение» и отсутствие термина «психическое отношение». Впрочем, сам автор об этом прямо не говорил, поэтому наши размышления носят характер предположение.

Определение JI.A. Лунца критиковалось за «избегание выражения «психическое отношение». Отсутствие в определении указанного термина объяснялось тем, что «советские цивилисты явно опасаются впасть в «психологизм»[67].

Следующей вехой на пути к появлению истинного определения можно назвать дефиницию вины в советском гражданском праве, предложенную и обоснованную Г.К. Матвеевым.

«Вина есть психическое отношение нарушителя социалистического гражданского правопорядка к своим противоправным действиям и их

л

вредным последствиям в форме умысла или неосторожности» .

С теми или иными уточнениями с определением вины, предложенным Г.К. Матвеевым, согласились такие цивилисты, как О.С. Иоффе[68], В.П. Грибанов[69], Н.С. Малеин[70], Ф.Л. Рабинович[71], а также другие правоведы[72]. Таким образом, цивилистическое определение вины через психическое отношение мы обоснованно можем назвать доктринальным.

Рассмотрим подробнее учение Г.К. Матвеева о вине в гражданском праве[73].

Выше мы отмечали, что для советской гражданско-правовой науки неприемлем был путь рецепирования, восприятия буржуазных правовых достижений (зарубежных и дореволюционных отечественных). Поэтому решать научные правовые проблемы приходилось, как правило, на советском правовом материале.

Именно о таких трудностях говорил Г.К. Матвеев. Он отмечал, что основания (в том числе и субъективные) гражданской и уголовной ответственности в советских условиях имеют в принципе общий характер, поскольку вина есть совершенно реальный процесс, то между определением понятия вины в советском гражданском и уголовном праве нет и не может быть принципиальных расхождений[74].

Г.К. Матвеев писал: «Пользуясь понятием вины и рассматривая ее как основание гражданско-правовой ответственности, советские цивилисты недостаточно занимались определением содержания этого понятия. Советские криминалисты посвятили изучению понятия вины специальные работы, разработали развернутое учение о вине, вследствие чего установилась традиция, в силу которой, советские цивилисты, определяя вину, брали за данное то, что писалось криминалистами о ней»[75].

После обильного цитирования ученых в области уголовного права Г.К. Матвеев в своей работе указывает, что основным признаком гражданской вины является психическое отношение лица к своим противоправным действиям[76].

Но при характеристике «психического отношения лица» Г.К. Матвеев, методологически верно расставив акценты, на наш взгляд, непоследователен. Вначале он отмечает, что содержанием «психического» является сознание и воля. Но далее он пишет, что «в отличие от вульгарного материализма и идеализма, марксистский философский материализм признает психическое, т.е.

Подводя итог, Г.К. Матвеев отмечает, что определение вины в гражданском праве «в основных своих чертах совпадает с определением, принятым сейчас в науке советского уголовного права... Такое совпадение в определении гражданской и уголовной вины неслучайно. Оно подтверждает наше исходное положение о том, что основания гражданской и уголовной ответственности имеют общий характер»[78]. На наш взгляд, такое совпадение

*

неслучайно потому, что есть результат прямого заимствования определения цивилистами из уголовно-правовой науки.

В.А. Ойгензихт, в целом соглашаясь с традиционным пониманием вины, уточнил характеристики отдельных аспектов этого субъективного условия следующим              образом.              Вина              включает              два              элемента:              1)

интеллектуальный, представляющий собой психическое отношение лица к противоправному поведению; 2) волевой, представляющий собой психическое регулирование поведения, результатом которого является совершение противоправного поступка[79].

Определенные особенности в понимании вины имелись у О.С. Иоффе. Наряду с психическими аспектами вины автор при расширенном анализе вносит в понятие вины в гражданском праве еще и социальный элемент. Социальное содержание вины состоит в том, что она «выражает ...

отрицательное отношение правонарушителя к интересам социалистического

“і

общества или отдельного советского гражданина» . Но для того, чтобы вина обладала этим качеством, она должна представлять собой акт сознательного поведения, при котором, согласно О.С. Иоффе, должно быть: 1) осознание естественной связи между совершенным действием (или воздержанием от действия) и наступившим результатом; 2) осознание общественной значимости совершенных действий (или воздержания от действия) и наступившего результата[80].

Понятие вины в гражданском праве, определяемое через психическое отношение нарушителя социалистического гражданского правопорядка к своим противоправным действиям и их вредным последствиям, будучи широко воспринятым в науке, вместе с тем, подвергалось критическому анализу. В цивилистике отмечалось, что таким же образом вину определяют психологи, которые психическим состоянием называют эмоции и чувства, а юристов интересуют сознание и воля[82].

П.Д. Каминская в статье «Основания ответственности по договорным обязательствам» определяла гражданскую вину как «умышленное или неосторожное уклонение поведения должника от предусмотрительности, заботливости, добросовестности, требуемых законом, договором, правилами

¦j

социалистического общежития от участников социалистического оборота» . По поводу того, какое уклонение следует считать виновным, П.Д. Каминская писала, что «само неисполнение в тех случаях, когда должник мог, имел возможность их (обязательства) выполнить, является виною»[83].

Еще более радикально выглядит замечание JI.H. Успенского о том, что «право имеет так же мало дела с психическими переживаниями человека, как с физическими процессами природы... Праву нет дела до психического процесса, и не о психических переживаниях идет спор в суде»[84].

Среди критиков определения вины, формулируемого с точки зрения «психологизма», наиболее развернутое представление о вине в гражданском праве было дано Б.И. Путинским, который подчеркивал, что «вина должна пониматься не как акт сознания, а в качестве характеристики деятельности нарушителя в конкретных условиях ее осуществления»[85].

Б.И. Пугинский отмечал как логически непоследовательный вывод о том, что вина есть не что иное, как психическое отношение нарушителя к своим ненадлежащим действиям и их возможным последствиям. До психического отношения должника к своим поступкам нет дела ни лицу, права и интересы которого нарушены, ни юрисдикционному органу, которому придется рассматривать иск. Оценка судами вины «сводится к проверке того, в состоянии ли был должник своими действиями обеспечить надлежащее исполнение обязательства и предупредить его нарушение; таким образом, оцениваются не психические характеристики, а поведение индивидов в конкретных ситуациях»[86].

Б.И. Пугинский особо выделял, что вопреки «рекомендациям о дифференцированном применении санкций в зависимости от степени «психологической» вины, практика юрисдикционных органов не обнаруживает никакого стремления двигаться в предлагаемом направлении»[87]. Б.И. Пугинский солидарен с А.Г. Быковым, что при наличии совместной вины на практике соизмеряется не вид субъективного отношения, а степень (доля) участия каждой из сторон противоправным поведением в причинении общего нераздельного результата[88].

Подытоживая, Б.И. Пугинский заключал, что «вину неисправного должника образуют неиспользование им имевшихся возможностей и неприложение необходимых усилий для надлежащего исполнения обязательств»[89].

РОССИЙСКАЯ

„ГОСУЦАРОЖШАХ/

41 ' БИБЛИОТЕКА

Противоречия и неясности научного понимания вины в гражданском праве, как в зеркале, отразились в судебной и арбитражной практике.

П.В. Емельянов и B.C. Кудрявцев отмечали, что «в настоящее время санкции за неисполнение обязательств по договорам хозяйственных организаций арбитраж нередко применяет механически, независимо от того, виновен или нет хозяйственный орган»[90].

Обозначенные выше выводы были подвергнуты критике Главным арбитром Государственного арбитража И.Е. Барановым, а затем - И.Б. Новицким. И.Е. Баранов писал, что в действительности линия практики арбитража по затронутому вопросу состоит в том, что «поставщик несет ответственность за невыполнение или ненадлежащее выполнение обязательств по договорам при наличии вины...» . И.Б. Новицкий писал, что можно оспаривать правильность применения арбитражем той или иной статьи ГК, но совершенно неправильно утверждать, что арбитраж решает дела механически, игнорируя принцип вины ...[91]

Такую же, по существу, оценку арбитражной практике за это время дал и В.П. Грибанов, который, хотя и отмечает отдельные неправильные, по его мнению, решения, считает, что, «возлагая ответственность за недопоставку на поставщика, Госарбитраж, как правило, исходит из принципа вины»[92].

После принятия Основ 1961 г. арбитражная практика применения норм закона о вине приняла более упорядоченный характер. В Инструктивном письме от 6 октября 1969 г. № И-1-33 Госарбитража при Совете Министров СССР «О практике применения арбитражами ст. 37 Основ гражданского законодательства Союза ССР и союзных республик» указывалось, что арбитражи обязаны строго руководствоваться ст. 37 Основ, устанавливающей, что имущественная ответственность за нарушение обязательства наступает лишь при наличии вины или в случае, когда законом или договором прямо предусмотрена ответственность и при отсутствии вины.

При оценке причин нарушения обязательства необходимо учитывать, что действие непреодолимой силы, вызвавшей объективную невозможность исполнения обязательства, является обстоятельством, исключающим вину должника, а следовательно, и его ответственность[93].

В вопросе о формах вины у советских цивилистов разногласий не было. Все были согласны с тем, что вина имеет только две формы: умысел и неосторожность. Но в отношении степеней вины такого единодушия уже не было.

Сторонники четырехчленного деления вины берут за основу модель, предложенную наукой уголовного права. Согласно их взглядам умысел может быть прямой или косвенный, а неосторожность распадается на самонадеянность и небрежность . М.М. Агарков характеризовал умысел и неосторожность в гражданском праве следующим образом: «Умыслом называется предвидение лицом того результата, который делает его действие (или бездействие) противоправным. Умысел является прямым, если лицо предвидит и преследует цель достигнуть этого результата. Умысел является эвентуальным, если лицо предвидит и допускает, что этот результат получится, хотя непосредственно и не преследует такой цели.

Неосторожностью называется отсутствие требуемой от лица предусмотрительности. Неосторожность имеет место, во-первых, в том случае, когда человек не предвидит последствий своего действия, хотя и должен был предвидеть, во-вторых, когда он предвидит последствия своего поступка, но легкомысленно думает, что эти последствия будут предотвращены»[94].

В.А. Ойгензихту представлялось возможным включение в число видов умыслов и виновного риска[95]. Автор, напомним, определял риск как «психическое отношение субъектов к результату собственных действий или действий других лиц, а также к результату объективно-случайных либо случайно-невозможных действий (событий), выражающееся в осознанном допущении отрицательных, в том числе невозместимых имущественных последствий»[96]. Для целей определений условий гражданско-правовой ответственности риск в изложении В.А. Ойгензихта, по нашему мнению, есть ни что иное, как эвентуальный умысел[97].

Сторонником шестичленного деления вины являлся Ф.Л. Рабинович, который считал, что умысел бывает прямой или косвенный, а неосторожность может быть в виде самонадеянности или небрежности, которые в свою очередь подразделяются на грубую и легкую. Он согласен со сторонниками четырехчленного деления вины в выборе критериев такого деления и самим делением. Но развивая данную модель, предлагает ввести степени ‘самонадеянности и небрежности, не называя критерия такого деления и не детализируя свою, в общем-то, новую для советской цивилистики мысль. Ф.Л. Рабинович лишь писал: «Полагаем, что различие между неосторожностью в форме небрежности и в форме самонадеянности имело бы значение для определения форм вины вышестоящих по отношению к предприятиям хозяйственных и плановых органов в нарушении предприятиями обязательств по договорам... Таким образом, неосторожность как в форме небрежности, так и в форме самонадеянности может быть грубой или простой» \

Большинство же цивилистов согласны с трехчленным делением вины, восприняв соответствующую модель из римского частного права. Они выделяют умысел без разделения на виды, а также неосторожность, которая

л

может быть грубой или легкой . Как в целом правильно отмечал О.С. Иоффе, «в отличие от уголовного права вина в праве гражданском служит лишь основанием, но не мерой ответственности за убытки. Это означает, что для привлечения к ответственности нужна вина, но при ее наличии объем ответственности зависит уже не от степени (тяжести) вины, а от размера убытков. Поэтому подразделение видов умысла на прямой и косвенный и видов неосторожность на небрежность и самонадеянность для гражданского права лишено практического смысла»[98].

Довольно распространенный подход к умыслу как форме вины в советской гражданско-правовой науке состоял в том, что умысел «вскрыть и охарактеризовать ... не представляет затруднений»[99]. Против инертного подхода в изучении форм договорной вины выступал Ф.Л. Рабинович, который писал: «В известной мере здесь сказалась и распространенность точки зрения, согласно которой неосторожность является почти универсальной формой вины в договорных отношениях, регулируемых гражданским законодательством, а умысел - редким исключением»[100].

При характеристике умысла О.С. Иоффе, как сторонник трехчленного деления вины, указывает на то, что умысел включает элемент намеренности. «Если должник намеренно нарушил обязательство и его намерение распространялось также на убытки, впоследствии возникшие в имущественной сфере кредитора, налицо умышленная вина»[101].

Противники трехчленного деления вины включают в понятие умысла элементы, как-то: 1) предвидение нарушителем последствий своего поступка;

2. желание или безразличное отношение нарушителя к таким последствиям[102].

Значительно сложнее в советской гражданско-правовой науке дело обстояло с виной в форме неосторожности, в частности, делением неосторожности на грубую и легкую. Все высказанные по этому поводу суждения о критерии разграничения можно классифицировать по трем группам:

1. Объективный критерий;
2. Субъективный критерий;
3. Комплексный (объективно-субъективный) критерий.

Сторонники объективного критерия определяют соответствующие

требования сообразно с обязательным для участников советского гражданского оборота общим масштабом поведения, расходясь лишь в характеристике его конкретного содержания. Одни говорят о требованиях, которые могут быть предъявлены к «среднему» участнику гражданского оборота[103]. «Неосторожность, небрежность, - отмечает Д.М. Генкин, - это отрицательная сторона положительного требования проявления необходимой заботливости, соответствующего внимания. При определении этой заботливости и внимания суд должен исходить из тех требований, которые мы вправе предъявить гражданину социалистического государства»[104].

Другие цивилисты значение эталона придают требованиям, выполнимым для передового предприятия, для передового советского

Л

гражданина . «Следует прийти к выводу, - говорит Н.С. Малеин, - о необходимости применять в отношении социалистических предприятий объективный критерий вины, согласно которому деятельность предприятия необходимо сравнивать с деятельностью передового социалистического предприятия в тех же конкретных условиях»[105].

Критики объективного критерия отмечают, что первый критерий не стимулировал бы к совершению всего, на что способен конкретный субъект, превосходящий «средний» уровень, а второй вообще построен на принципе объективного вменения, т.к. предприятие, уступающее передовым по своим техническим возможностям, если само это обстоятельство не может быть поставлено ему в вину, объективно не способно достичь результата, достижимого для передового предприятия[106].

Сторонники субъективного критерия определяют эти требования с учетом индивидуальных особенностей нарушителя[107]. Возражая, О.С. Иоффе говорит, что «такой критерий противоречит нормативной природе права, устанавливающего общие правила поведения, и практически сводил бы к поглощению противоправности виновностью»[108].

п

В обоснование собственного комплексного (объективносубъективного) критерия О.С. Иоффе отмечал, что определение неосторожной вины «невозможно при помощи только объективного критерия, но этот анализ неосуществим и на почве одного лишь субъективного критерия»[109].

О.С. Иоффе полагал, что для того, чтобы установить наличие вины, суд должен[110]:

1. изучить характер деятельности, в связи с осуществлением которой правонарушение было совершено;
2. выявить, были ли соблюдены те требования, которые вытекают из объективной природы осуществляемой деятельности;
3. если объективные требования, вытекающие из свойства дела, были соблюдены, установить, не имело ли возможности данное лицо в силу его личных качеств сделать гораздо больше того, что обычно необходимо для выполнения предпринятой им деятельности;
4. проверить, было ли подготовлено данное лицо к отправлению

предпринятой им деятельности, приступило ли оно              к

осуществлению последней с полным знанием дела.

5. взвесить и оценить конкретную обстановку, в условиях которой имели место соответствующие действия.

Таким образом, различие между грубой и легкой неосторожностью, по мнению О.С. Иоффе, заключается в том, что «если лицо не соблюдает таких высоких требований, которые к нему предъявляются как к определенной индивидуальности, осуществляющей данный вид деятельности              в

соответствующих условиях, оно допускает простую неосторожность. При несоблюдении не только этих высоких, но и понятных каждому минимальных требований неосторожность становится уже грубой» .

Принципиально сходное суждение было высказано и В.А. Тарховым, по мнению которого «если мы имеем дело с лицом, которое разбирается в обстоятельствах лучше других ... мы предъявим к нему более высокие требования, чем к другим» (субъективный критерий) «если же перед нами такой человек, который привык ко всем делам ... относиться спустя рукава ... то мы ... предъявим к нему такие требования, которые вправе предъявить к любому члену нашего общества в данных условиях»[111] (объективный критерий).

Вопрос о пределах вины нарушителя обязательства - важен. Ведь от того, где определить границу случая и непреодолимой силы, чем наполнить их содержание, зависит во многом правильность установления вины или невиновности лица.

Случай классифицировался советской гражданско-правовой наукой на простой случай и непреодолимую силу. Вслед за дореволюционными юристами простой случай в советской цивилистической науке констатировался, когда лицо не знало, не могло и не должно было знать о возможности наступления результата[112]. Простой случай характеризуется субъективной непредотвратимостью: если бы лицо знало о возможности наступления результата, он мог бы быть предотвращен. Напротив, непреодолимая сила - это чрезвычайное и непредотвратимое при данных условиях событие. Следовательно, как и при случае, вина здесь отсутствует (п.І.ст. 85 ГК 1964 г.).

О.С. Иоффе выделял следующие признаки непреодолимой силы[113]:

1. непреодолимая сила характеризуется прежде всего как внешнее либо внутреннее обстоятельство по отношению к деятельности, причиняющей убытки;
2. непреодолимая сила - это неожиданное, из ряда вон выходящее, чрезвычайное обстоятельство. Свойства чрезвычайности и исключительности существенны потому, что они несовместимы с встречающимся ошибочным признанием непреодолимой силой обычных, ординарных, повседневных явлений.
3. непреодолимая сила отличается своей непредотвратимостью. Непредотвратимость обусловливается как внутренними особенностями данного явления, так и сопутствующими конкретными внешними обстоятельствами.

Исходя из этого, непреодолимая сила определялась как такое внешнее или внутреннее по отношению к вредоносной деятельности событие, которое, будучи чрезвычайным по своему характеру, непредотвратимо хозяйственно доступными для данного лица средствами[114].

Проблема вины в советской гражданско-правовой науке занимала важное место. Об этом свидетельствуют хотя бы имена цивилистов, внесших свой вклад в разрешение указанной проблематики, а именно: М.М. Агарков,

О.С. Иоффе, JI.A. Лунц, Г.К. Матвеев, Б.И. Путинский и др. Путь, который прошла цивилистика, пытаясь правильно понять феномен вины, не был прямым. Было и отрицание принципа вины, и неудачные определения, отвергнутые впоследствии наукой, и т.д. и т.п. Все это было. Это ни хорошо и ни плохо. Так развивается настоящая наука. Но самое главное, на наш взгляд, что удалось советской гражданско-правовой науке в данном вопросе, - это создать доктринальное понимание вины, которое во многом предопределяет понимание вины в современной российской цивилистике.