Интеллектуальное взаимодействие

Одним из аспектов анализа интеллектуальной деятельности является изучение ее в условиях конфликта. Психологическому анализу конфликтной деятельности посвящен ряд исследований.

Конфликтная деятельность характеризуется противодействием людей друг другу. В ней сталкиваются цели, интересы и стремления людей. В конфликтной деятельности выражается реальное соперничество ее участников. Число участников (или коалиций) в конфликтной деятельности бывает различным. Мы будем рассматривать имеющий наибольшую практическую значимость вид конфликта, в котором имеются два участника (или две коалиции), противодействующие друг другу.

Конфликт между людьми возникает не спонтанно. Он всегда объективно детерминирован. Конфликтную ситуацию создают действия других людей, препятствующие или ставящие под угрозу удовлетворение каких-либо потребностей личности. Конечно, люди нередко ошибаются в оценке ситуации, находя причины к столкновению там, где их нет, и наоборот. Но это уже вопрос об адекватности отражения действительности.

Нужно различать внешнюю и внутреннюю стороны конфликтной деятельности. С внешней стороны - это реальное противоборство людей, выражающееся в боевых действиях, финансовых акциях, спорах и т. д. С внутренней стороны конфликтная деятельность представляет своеобразное психологическое взаимодействие ее участников.

В конфликтной деятельности устанавливаются и своеобразные взаимоотношения между сторонами. Соперникам присуще наличие внутренней установки на борьбу. Эта установка выражается в определенном негативном отношении к противнику и в формировании чувства уверенности в своих силах. Естественно, что в зависимости от социального содержания конфликта установка на борьбу проявляется в разных формах. В шахматах - это преимущественно отрицательное отношение к стилю игры противника и его творческим установкам. Отсюда стремление развенчать стиль противника, его подход к игре и утвердить собственное шахматное "мировоззрение".

Различают конфликтную деятельность двух видов: со строгим соперничеством, когда ее участники преследуют диаметрально противоположные цели и победа одной стороны означает поражение другой, и с нестрогим соперничеством, когда между целями сторон может быть достигнуто единство или найден компромисс.

Примерами строгого соперничества могут служить военные действия, конкурентная борьба в капиталистической экономике, спортивные состязания, некоторые ситуации судопроизводства и т. д. Указывается, что нестрогое соперничество чаще всего является следствием неправильно понятых участниками борьбы своих подлинных интересов. Осознание соперниками своих подлинных интересов устраняет причину столкновения и конфликт "снимается".

А. Р. Ратинов приводит пример из следственной практики, когда обвиняемый, желая уклониться от ответственности за совершенное преступление, дает ложные показания, но затем, осознав общественные и свои подлинные интересы, сообщает следователю правду.

В ряде случаев нестрогое соперничество может быть разрешено путем компромисса. Так, например, решение имущественных вопросов, согласование результатов дискуссий, установление сроков выполнения работы на переговорах между заказчиком и исполнителем часто достигается благодаря взаимным уступкам.

Следует отметить, что разделение соперничества на строгое и нестрогое относительно. Так, многие военные действия и акты насилия в конечном счете могут рассматриваться как результат неосознанности участниками своих подлинных интересов. Иногда в споре конфликт сознательно выхолащивается соперниками. В шахматах это проявляется в так называемых гроссмейстерских ничьих, когда оба противника стремятся завершить поединок миром. Любителям футбола памятны матчи, в которых игроки старательно перекатывали мяч, заботясь лишь об одном - как бы случайно не забить гол. Эти примеры из спортивной практики вряд ли можно вообще рассматривать как соперничество. По-видимому, для социологического анализа конфликтной деятельности подобная классификация, регистрирующая происхождение и результат противодействия, уместна. Однако для психологических исследований она вряд ли может быть использована.

Нам представляется, что при возникновении конфронтации конфликтная деятельность независимо от того, как в дальнейшем разрешится конфликт, осуществляется однотипно: идентичными действиями (например, действиями, направленными на дезинформацию противника) и сходными способами достижения цели (заманивание, выжидание и т. д). Поскольку различные виды конфликтной деятельности при возникновении борьбы приобретают очень сходное психологическое содержание, мы не будем придерживаться разделения конфликтов на строгие и нестрогие.

Рассмотрим теперь наиболее характерные особенности мышления человека в ситуации конфликта.

Принятие решения в конфликтной деятельности. Хотя термин "принятие решения" широко используется в психологической литературе, пока не достигнуто единство в его понимании. Известны крайние позиции - почти полное отождествление значения этого термина со значением понятия деятельность или понимание принятия решения лишь как акта окончательного выбора. По-видимому, обе крайние позиции недостаточны, они либо расширительно, либо излишне узко трактуют это понятие.

Несомненно, выбор решения человеком - критический момент его произвольной деятельности. Это сложное психологическое образование как в структурном, так и в качественном отношениях.

Принятие решения нельзя отрывать от его исполнения и контроля за совершенным действием. Окончательный выбор не является также изолированным актом по отношению к поисковой исследовательской деятельности: "...окончательному решению часто предшествует не просто изучение обстановки, а формирование пробных, промежуточных, предварительных решений ("предрешений"), которые могут носить интуитивный характер или сопровождаться колебаниями в выборе между несколькими вариантами. Без учета этих "предрешений" характеристика конечного решения в психологическом плане будет неполной", - писал О. К. Тихомиров [216, стр. 38, 39].

В качественной характеристике решения следует учитывать познавательные, волевые и эмоциональные аспекты, а также время, затраченное на выработку решений.

Принятие решения может основываться на различной степени ориентированности в ситуации. Иногда выбор опирается на готовые цели, средства и оценки. Подобные решения носят рутинный характер. При деятельности на неполной ориентировочной основе принятию окончательного решения часто предшествует процесс формирования новых целей, средств и оценок. Эти решения носят творческий характер. Творческие и шаблонные решения важно различать в анализе деятельности.

Выработка решения нередко сопровождается колебаниями и сомнениями, связана с обсуждением и борьбой мотивов.

Процесс принятия и осуществления решения всегда имеет эмоциональную окраску. Особенно значительна роль эмоций при выработке решения в ситуациях неопределенности, когда бесперспективно или невозможно пользоваться готовыми целями, оценками и средствами.

Известно, что часто мы основываем выбор на эмоциональной привлекательности той или иной альтернативы. Это не случайно. Установлено (О. К. Тихомиров), что эмоциональные состояния являются выражением меняющейся субъективной ценности. Эмоциональная активация является динамическим регулятором поиска решения, фактором направленности исследовательской деятельности. Поэтому особенности проявления эмоциональных процессов относятся к важнейшим психологическим характеристикам принятия решений.

Важно также учитывать временные характеристики выбора. Это прежде всего скорость принятия решения, баланс времени от начала ориентировки для выработки окончательного решения, интервал между принятием решения и его исполнением. Ценный психологический материал дает сравнение объективной сложности ситуации с временем, затраченным на выработку решения.

Какова специфика принятия решения в конфликтной деятельности?

К решениям, принимаемым в обстановке конфликта, могут быть отнесены соображения о деятельности практического интеллекта, высказанные Б. М. Тепловым в его классической работе "Ум полководца". Но практическое мышление в борьбе людей, по сравнению с ситуациями сотрудничества, поставлено в особенно жесткие условия. Трудности здесь "возведены в квадрат" прежде всего за счет того обстоятельства, что любое принятое решение оспаривается специально направленным на критику умом противника.

Итак, вот что характерно для решений, принимаемых в конфликтной деятельности.

1. Жесткие условия времени. Нужно быстро принимать целесообразные и ответственные решения.

2. Решения в большинстве случаев должны быть "окончательными", ибо ход событий далеко не всегда оставляет возможность уточнять замыслы. Таким образом, решения, принимаемые в конфликтной деятельности, подвергаются* непрерывному испытанию практикой. Отсюда та присущая участнику конфликта особая ответственность не только за конечный результат, но и за весь процесс мыслительной деятельности.

3. Принятое решение немедленно проверяется критически настроенным противником, который с максимальным старанием стремится найти ошибку в замыслах другой стороны, чтобы использовать ее в своих целях. Этим еще более повышается ответственность выбора действия.

4. В большинстве ситуаций участник конфликта вынужден действовать на неполной ориентировочной основе, ибо при самом сильном желании не представляется возможным учесть все свойства ситуации. Это заставляет участника борьбы формировать новые цели и оценки, изыскивать новые средства, т. е. принимать творческие решения. При этом человек понимает невозможность гарантировать успех замеченного действия. Отсюда необходимость идти на риск.

5. В процессе выбора решения соперники должны учитывать, что информация, полученная от другой стороны, может быть ложной, переданной с целью ввести в заблуждение и спровоцировать на невыгодные действия. Таким образом, должно предполагаться сознательное коварство со стороны противника. Для распознавания замыслов противника полезно не только заниматься анализом предметной ситуации, но и учитывать индивидуальность противника.

В связи с последним замечанием считаем уместным остановиться на том, как на практике еще нередко понимается требование учитывать в конфликте индивидуальные качества соперника. Обычно в популярной печати эта сторона деятельности называется "игрой на психологию" и "психологическим подходом". Распространены две позиции.

Одна характеризуется тем, что предмет деятельности отрывается от ее субъекта, который зачастую вообще игнорируется. Эту точку зрения ярко выразил гроссмейстер А. Рубинштейн. На вопрос: "С кем вы сегодня играете?" он ответил: "Я играю против черных фигур. Кто соперник - значения не имеет".

Другая, и тоже крайняя позиция, связана с непомерным преувеличением роли субъекта деятельности, причем фактически забывается предмет деятельности. В шахматах эти взгляды возникли благодаря неправильно понятым успехам Эм. Ласкера, М. Таля, Б. Ларсена, которые действительно удачно использовали психологические знания в игре. Фраза Ласкера "на шахматных досках борются люди, а не деревянные фигуры" стала пониматься прямолинейно и поверхностно: не надо изучать теорию шахмат, постигать законы ее стратегии, не имеет значения реальная ситуация - всегда можно запутать, перехитрить противника и тем самым достичь успеха. Приверженцы этих взглядов не принимали во внимание, что Эм. Ласкер и другие шахматисты учитывали личностные качества соперников не вопреки, а в контексте предметной ситуации и опирались в первую очередь на объективные условия борьбы на доске.

Сходные и неправильные идеи получили известность и в научной литературе. А. Н. Леонтьев справедливо критиковал Э. Дюркгейма за попытку оторвать общение от реальной предметной деятельности. По Дюркгейму, человеческое общество предстает как общество общающихся индивидов, оторванных от практической деятельности [107].

Конечно, подобные противопоставления неправомерны. Включение человека в ситуацию необходимо. Учет индивидуальных особенностей расширяет границы анализа и должен способствовать более широкой и объективной оценке имеющихся альтернатив решения. М. Н. Таль говорил, что, принимая решение, он на 80% исходит из анализа позиции и на 20% - из учета индивидуальных особенностей противника. Это, конечно, вольное сравнение. Анализ ситуации и учет данных о противнике и собственном состоянии - единый и неразрывный процесс, который невозможно разложить на проценты. Важно лишь отметить, что в ситуациях неопределенности, когда "чистый" анализ не в состоянии отдать предпочтение какому-либо пути, доля "человеческого фактора" в выработке решения возрастает. Это соображение справедливо также и при борьбе противников равной силы.

Конфликт и творчество. Имеется ли связь между противоборством людей и динамикой их творческого мышления? Стимулирует ли процесс борьбы повышение творческой активности или, наоборот, напряженность конфликтной деятельности заставляет человека чаще прибегать к шаблонным решениям?

Существуют различные взгляды по этой проблеме. Для изучения вопроса мы обратились к анализу шахматной деятельности. Прежде всего необходимо было определить критерий для сравнения творческих показателей. Является ли продуктивность главным критерием творчества? Некоторые специалисты полагают, что успешность игры и творческое содержание партий являются независимыми параметрами и даже что "утилитарный" характер результативной мотивации обедняет творческую сторону шахматной деятельности.

Вряд ли можно полностью принять эти соображения. В целом наиболее успешно выступавшие шахматисты демонстрировали и более оригинальную и красивую игру. Однако взятый сам по себе результат еще не говорит о творческом содержании деятельности. Объективное значение результата свидетельствует лишь об остроте конфликта, относительной силе результативной мотивации. Поэтому для выяснения существа вопроса мы сравнивали степень остроты конфликта с изменениями творческих показателей в игре. О творчестве шахматиста мы судили по решениям, в которых выражались различные формы исследовательской деятельности: формирование новых целей, средств, оценок, критериев зоны поиска или опора на рутинные приемы. Учитывалась также эстетическая ценность шахматных партий. Под эстетикой шахмат понимается нахождение оригинальных и целесообразных решений. При обсуждении результатов анализа учитывались оценки шахматных специалистов: мастеров, судей, комментаторов. Были использованы литературные источники и решения жюри различных соревнований по присуждению призов за творческие показатели ("красоту игры", "эффектную комбинацию", "лучшую партию" и т. д.).

Сравнивалось десять международных турниров и десять отборочных состязаний к первенству мира и СССР за период 1963-1973 гг. Обе группы турниров имели приблизительно равный по силе состав участников (на основании сравнения индивидуальных коэффициентов силы игры шахматистов). Отборочные соревнования отражали более острое соперничество между участниками, поскольку позволяли шахматисту бороться не только за успех в отдельном состязании, но и претендовать на участие в следующем, еще более значительном турнире. Кроме того, по оценке общественного шахматного мнения отборочные турниры имели более высокий уровень престижа.

Анализ показал, что в отборочных турнирах бессодержательных, так называемых гроссмейстерских ничьих было 15%, в обычных - почти 35% и соответственно: опубликовано партий с комментариями в ведущих журналах мира - 20% и 5%; применено дебютных новинок- 10 и 4; вошло в число десяти лучших партий года- 10 и 4; количество просмотров и других очевидных ошибок - соотношение 1:2; сыграно оригинальных эндшпилей - соотношение 3:2. Итак, объективно более острое, напряженное соперничество дало, в целом более ценный творческий материал.

К еще более разительному контрасту приводит сравнение партий, сыгранных одним и тем же шахматистом в отборочных соревнованиях и обычных турнирах. Мы анализировали партии Б. Спасского, М. Тайманова, Л. Штейна и Р. Фишера. За редким исключением (только у Р. Фишера примерно равные показатели) их партии из отборочных соревнований значительно содержательнее и оригинальнее.

К аналогичному выводу приводит сравнение тренировочных партий с партиями, сыгранными в официальных соревнованиях. В первых конфликт выражен слабее, значительно беднее и творческое содержание этих состязаний.

Любопытный материал дает анализ игры по переписке. Казалось бы, в заочной игре, где имеется несколько дней на обдумывание каждого хода, замыслы могут быть особенно глубокими и оригинальными. А в действительности тот же самый шахматист чаще добивается творческих достижений не в заочной, а в очной борьбе за доской (В. Рагозин, В. Симагин и др.). В заочных соревнованиях отсутствует непосредственное противодействие противника и это снижает мобилизацию личности на борьбу.

Мы сравнивали также качество домашнего анализа с качеством анализа во время игры. По свидетельству ряда видных шахматистов, в обстановке состязания они, как правило, чаще и быстрее находили оригинальные и верные решения. Б. Блюменфельд писал: "В шахматах сильнее всего запечатлеваются идеи, возникавшие в процессе практической игры, особенно в ответственных состязаниях, т. е. при максимальной заинтересованности и вовлечении всей личности в мыслительный процесс" [7, стр. 184]. Б. Блюменфельд рассказывал, что партию, игранную им семь лет назад, ему удалось восстановить в памяти, а позицию из встречи Алехин - Боголюбов, на анализ которой он затратил за год до этого несколько десятков часов, была безнадежно забыта.

Казалось бы, более глубокие и оригинальные идеи легче находить в борьбе с более слабым противником, т. е. при меньшем противодействии. Однако в действительности состязание с равными или сильнейшими противниками, протекающее, как правило, напряженнее, стимулирует и более содержательный уровень игры. Неслучайно, что в сборниках избранных партий А. Алехина, М. Ботвинника, Т. Петросяна, Р. Фишера, Б. Ларсена и других гроссмейстеров подавляющее большинство примеров приведено из встреч с соперниками приблизительно равного класса игры.

Таким образом, установка на борьбу выполняет психологическую функцию стимулятора деятельности. Общая активация личности и особенно эмоционально-волевой сферы интенсифицирует процесс мышления, благоприятствует более широкому проявлению творческих компонентов мыслительной деятельности. При этом, как правило, прослеживается тенденция повышения творческой активности личности в связи с обострением конфликта.

Конечно, положение о зависимости творческой активности личности от остроты борьбы нельзя понимать прямолинейно. Следует учитывать возможности конкретного человека, а также наличие необходимых объективных условий для функционирования творческого мышления. Так, при остром дефиците времени на обдумывание, в ситуации цейтнота, хотя напряженность борьбы возрастает, подготовка творческих решений становится затруднительной и приходится преимущественно опираться на шаблонные приемы.

Как изучается конфликтная деятельность? Остановимся на количественных методах, дающих, однако, ценный материал для собственно психологического анализа.

Конфликтная деятельность и математика. В последние десятилетия были сделаны попытки использовать математические методы в изучении человеческой деятельности. Первой математической работой, посвященной конфликту между людьми, была известная книга фон Неймана и Моргенштерна "Теория игр и экономическое поведение", увидевшая свет в 1944 г. Авторы предложили принципы математического анализа действий в конфликтных ситуациях, попытались выработать правила оптимального поведения при противодействии людей. С тех пор в рамках исследования операций сложилась теория игр, которая рассматривается как математическая теория конфликтной деятельности.

Можно отметить определенный положительный результат в том, что конфликтная деятельность изучается теорией игр. Так, методы теории игр позволяют быстрее найти оптимальное решение задачи даже при очень большом объеме имеющейся информации. Правда, требуется наличие достаточной информации о ситуации. И при отсутствии достаточной определенности количественный анализ ситуации все же может принести пользу и помощь при выборе решения. Использование количественных методов при неопределенности дает вспомогательный материал, позволяющий во многих случаях глубже разобраться в ситуации.

Однако не отрицая ценности теоретико-игровых методов, следует учитывать их известную ограниченность. "Математический аппарат (по крайней мере в том виде, в каком он сейчас существует) недостаточно гибок для того, чтобы освоить ряд существенных категорий, таких, например, как "сходство", "приемлемость", "важность", "содержательность" и другие. Попытки перевести эти категории на чисто количественный язык "больше - меньше" зачастую приводят к огрублению и искажению действительности. Пока что в сложных ситуациях такой, казалось бы, ненадежный, мало точный аппарат, как словесное описание, оказывается и точнее и богаче формулы", - писала известный советский математик Е. С. Вентцель [29, стр. 229].

В сущности современная теория игр применима главным образом для решения шаблонных задач и "не работает" в проблемах творческого характера. Теория игр не учитывает ошибки и просчеты соперников, элементы азарта и риска. Выражаясь метафорично, от современной теории игр веет пессимизмом. Возьмем один из основных принципов теории игр - принцип максимина. Этот принцип диктует выбор такого решения, при котором обеспечивается гарантированный результат: выбирается стратегия, приводящая к наилучшему из наихудших результатов. Требование гарантий характерно и для других принципов и критериев теории игр.

В сложной неопределенной ситуации человек, ориентированный на гарантированный результат, как правило, не добивается успеха. Победа сопутствует тому, кто более активен, кто дерзает и стремится достичь большего, чем сулит тривиальная оценка. Так, в частности, исследования шахматистов показали, что успешнее выступают те, у кого самооценка завышена.

Следует также подчеркнуть, что теория игр исходит из предположения о том, что соперники обладают одинаковым уровнем информированности. В реальном же конфликте его участники почти никогда не выступают как равноправные партнеры.

Наряду с теорией игр, занимающейся определением правил выбора оптимальной стратегии поведения в заданных условиях в зависимости от качества и количества информации о противнике, большой интерес представляют попытки создать математический аппарат, моделирующий рефлексивное мышление участников конфликта. Этот подход ставит целью исследование процессов имитации рассуждений одного противника другим и изучение явления взаимного управления, обычно возникающего в конфликтной деятельности.

Обсудим основные положения этого подхода. Для характеристики глубины взаимной имитации рассуждений вводится понятие ранга рефлексии. Это число "вложенных" друг в друга "внутренних" миров", наподобие матрешки.

Чтобы представить психологическую сторону этого явления, рассмотрим такую ситуацию: в футбольном матче назначен пенальти. Наиболее вероятны удары в один из углов - левый или правый. Вратарь, оценивая обстановку, имитирует рассуждения своего противника: "Он знает, что удары в правый угол я отражаю увереннее, следовательно, он выберет левый угол. Поэтому при ударе по мячу я должен переместиться туда".

Однако если игрок, бьющий пенальти, по крайней мере не уступает вратарю в ранге рефлексии, то он может рассуждать так: "Вратарь полагает, будто я, зная, что удар в левый угол надежнее, пошлю мяч туда, и он переместится в направлении левого угла. Значит, я выбираю удар в правый угол". Подобным образом можно углублять рефлексию и дальше.

Сделаны попытки выразить рефлексивное взаимодействие на языке математической символики. Казалось бы стройные ряды алгебраических многочленов ясно и непринужденно раскрывают интеллектуальную динамику конфликта. Но в действительности это не так. Фиксация числа вложенных друг в друга внутренних миров определяет "глубину рефлексии" лишь количественно. Руководствуясь только математическим аппаратом, невозможно представить содержательную сторону рефлексивных процессов. Нельзя определить, адекватна ли наша имитация рассуждений противника его подлинным рассуждениям. К тому же отметим, что во многих конфликтных ситуациях точность имитации рассуждений противника весьма относительная.

А. А. Алехин писал: "Ах, этот противник!.. Всякий раз его представления о красоте расходятся с вашими, а средства (сила, воображение, техника) так часто оказываются недостаточными для активного содействия вашим намерениям!.. Какое страдание (неведомое ни в какой другой области искусства или науки) чувствовать, что ваша мысль, ваша фантазия неотвратимо скованы, в силу самой природы вещей, мыслью и фантазией другого, слишком часто посредственными и всегда глубоко различными от ваших" [94, стр. 31].

Таким образом, существующий формальный аппарат недостаточен для содержательного психологического анализа рефлексивных процессов. Надо еще отметить, что необходимым условием интерсубъективного понимания людей является объективация. Рефлексия не может рассматриваться обособленно и изолированно. "Объективация и рефлексия - два взаимодополняющих процесса, образующих диалектическое единство в процессе человеческого мышления" [63, стр. 25].

Выдвинуто положение о том, что соперник, обладающий более высоким рангом рефлексии, имеет преимущество. Это бесспорно. Но опять-таки глубина рефлексии не может рассматриваться в отрыве от ее истинности. А отразить истинность рефлексивных рассуждений математические методы пока не могут. Очень интересны соображения о рефлексивном управлении. Указывается, что преимущество в ранге рефлексии позволяет осуществлять воздействие на процесс принятия решения противником. Примером воздействия такого рода является сосредоточение танков не с целью нанести удар, а с целью информировать противника будто здесь готовится наступление. Противник принимает оборонительные меры, а тем временем удар наносится в другом районе.

Рефлексивным управлением называется передача оснований для принятия решения одним из противников другому. Рефлексивное управление реализуется путем маскировки, создания ложных объектов и т. п.

Рефлексивное управление может рассматриваться и в качестве особого способа получения информации о сопернике. Один из противников получает информацию о другом, поскольку он сам "заставил" его принять эту информацию.

Математические работы, посвященные рефлексивному управлению, представляют несомненную ценность для психологии. Они обратили внимание на необходимость изучения конкретных форм психологического взаимодействия людей в обстановке конфликта. Однако и здесь математические методы не могут заменить психологический анализ или подвергнуть сомнению его решающую роль в исследовании. "... Математические методы могут только задавать психологическому анализу определенную направленность: учитывая их, психолог будет ориентирован в том, какого рода содержательный анализ следует произвести, чтобы придать разрабатываемой концепции форму, "готовую" для математизации. Но сам этот анализ может производиться только методами и средствами психологии", - справедливо отметили А. Н. Леонтьев и Э. Н. Джафаров [114, стр. 25].

Праксеологический подход. Появление термина праксеология связано с польским философом и логиком Т. Катарбиньским. По его определению, праксеология - это общая теория деятельности. Однако он указывал, что праксеолога интересует лишь правильность и эффективность деятельности, вне зависимости от мотивов поведения ее участников и других психологических факторов. "Праксеолога же как такового непосредственно интересует только исправность техники борьбы. Другие ее стороны, например эмоциональная сторона, имеют для него лишь косвенное значение, поскольку от них зависит усиление либо ослабление "исправности", - писал Т. Катарбиньский [93, стр. 848].

Несмотря на заметно выраженную прагматическую направленность, праксеологические исследования представляют известный интерес для психологии. Так, Т. Катарбиньский дал описание типичных приемов борьбы. Этот обзор содержит интересные психологические наблюдения и рекомендации.

Итак, рассмотренные методики - математический анализ конфликта и праксеологию - полезно учитывать в исследовании человеческого конфликта. Но естественно, в первую очередь исследование конфликта должно основываться на апробированных методах психологии.

Шахматы как модель изучения конфликта. В качестве модели исследования конфликтной деятельности мы выбрали шахматы. Это решение обусловлено следующими обстоятельствами.

1. Шахматная партия является абстрактным отображением борьбы вообще. Психологическая сущность шахматного состязания принципиально сходна с другими проявлениями противодействия между людьми. Она заключается в осмысливании стратегии поведения противника и выработке, с учетом этого осмысливания, собственной линии поведения, доставляющей противнику максимальные трудности.

Следует также отметить, что отдельные действия и способы их осуществления в шахматах и других видах конфликтной деятельности обладают значительным сходством.

2. В шахматной игре актуализируются не только отдельные психологические функции, а в борьбу целиком вовлекается личность. На квалифицированном уровне шахматная деятельность становится ведущей деятельностью личности. "Шахматы не только соревнование умов, но и интеллектуальное состязание характеров", - указывал Б. Г. Ананьев.

3. В большинстве шахматных позиций не представляется возможным установить оптимальную стратегию, которая содержала бы ответ на вопрос: какая из сторон выигрывает или партия должна закончиться вничью. Необходимость действия на неполной ориентировочной основе активирует творческое мышление.

Отметим также, что в отличие от многих видов реальной творческой практики человека в шахматах имеется более высокая концентрация ситуаций проблемного характера. Почти каждый ход требует решения творческих задач.

4. Приняв решение в проблемной ситуации, шахматист не может, как правило, точно доказать, что оно является единственно верным. Это обстоятельство указывает на необходимость принятия шахматистом решений, связанных с риском.

5. Укажем на определенность и относительную простоту правил игры, что облегчает проведение исследований на шахматной модели.

6. Во многих видах деятельности сравнить уровень достижений весьма затруднительно, поскольку отсутствуют точные критерии оценки. В шахматах же имеется метод бесспорной сравнительной оценки продуктивности. Итог состязания - совокупность выигрышей, ничьих, проигрышей - дает ясный ответ на вопрос об эффективности деятельности любого шахматиста.

Но наряду с наличием определенных достоинств шахматная модель имеет известные ограничения.

1. В шахматах имеется три мерила противодействия - выигрыш, проигрыш, ничья. Это довольно грубая оценка, не позволяющая отразить в результате партии широкий диапазон качественных особенностей ситуации. Так, например, огромное материальное преимущество - два лишних коня - при отсутствии других фигур приводит лишь к ничьей.

2. В отличие от шахмат и спортивных соревнований другие виды противодействия между людьми выражают реальные общественные противоречия. Это создает определенные различия в системе мотивов, побуждающих к деятельности спортсмена и полководца, следователя, разведчика. Поэтому имея в виду известную психологическую общность всех видов конфликтной деятельности, нельзя не учитывать социальное и социально-психологическое различие условных конфликтов в спорте и других человеческих конфликтов.

Заблуждение Эм. Ласкера как раз состояло в том, что он не учитывал этого различия. Он считал, что людям присуща врожденная потребность в борьбе, которая находит свое выражение, в частности, в войне и других видах насилия. Ласкер полагал, что подобное выражение потребности в борьбе объясняется низкой культурой современного ему общества. А впоследствии, с развитием культуры и распространением шахмат, думал он, посредством шахмат можно будет полностью удовлетворить стремление человека к соперничеству.

Человек в конфликте действует не изолированно. Противоборство между людьми означает и их взаимодействие в обстановке соперничества. Каждый из противников принимает решения, исходя из учета особенностей личности соперника и собственной. Таким образом, успех в борьбе во многом определяется лучшим пониманием противника и самого себя.

Поэтому наше исследование включало следующие основные разделы.

1. Характеристика процесса познания и понимания противника. Значение понимания противника в выработке собственных решений.

2. Характеристика процесса самопознания и понимания собственных достоинств и недостатков.

3. Характеристика процесса взаимодействия участников конфликта. Анализ взаимоотношений противников и основных способов борьбы. Остановимся на двух вопросах - выяснении иерархии стратегических целей, используемой противником при выборе решения, и анализе основных способов борьбы.

Иерархия стратегических целей. Для адекватного понимания другого шахматиста очень важно верно определить индивидуальный стиль его игры. Стиль игры шахматиста - это устойчивое индивидуальное своеобразие в оценке проблемных позиций и в выборе, на основе этой оценки, определенных способов действования. Следует подчеркнуть роль оценки проблемных позиций в выявлении стиля игры. В позициях, где имеется единственное лучшее решение или оценка которых очевидна, шахматисты действуют однотипно, и выявить индивидуальные особенности их деятельности затруднительно.

Основным методом изучения стиля игры шахматистов являлся анализ партий. Учитывалась также результативность игры, данные о времени, затраченном на выработку решения, и др. Анализ проводился в два этапа. На первом мы стремились выявить наиболее характерные для отдельных шахматистов решения, принимаемые ими в переломные моменты борьбы, а также заметные ошибки в оценке и расчете. Мы стремились тем самым определить принадлежность шахматиста к какому-либо типичному стилю игры согласно предложенной нами классификации стилей мыслительной деятельности шахматистов [38].

Применительно к непосредственным практическим целям указанная типология играет роль отправного материала для последующего анализа, поскольку предполагает наличие у шахматиста определенных типичных свойств мышления. В свою очередь детальный анализ творчества шахматиста позволяет обсудить более аргументированно предположение о принадлежности стиля игры шахматиста к определенному типу.

На втором этапе анализа проводился более углубленный анализ творчества шахматистов, раздельно по каждой стадии партии: дебюту, мительшпилю и эндшпилю. Ставилась задача понять то особенное, что присуще индивидуальному стилю деятельности данного шахматиста. Особенно ценный материал дал анализ мительшпиля - стадии партии, сравнительно менее изученной и содержащей большую концентрацию проблемных позиций.

В качестве примера приведем описание анализа творчества М. Эйве в мительшпиле за период 1920-1927 гг. Творчество М. Эйве было выбрано потому, что оно почти не исследовано, и, следовательно, имелась меньшая вероятность оказаться под влиянием известных оценок. К тому же в нашем распоряжении находились тексты 483 его партий, т. е. практически всех, сыгранных за этот период М. Эйве в серьезных соревнованиях.

Мы стремились составить своеобразный "смысловой словарь" шахматных идей, применявшихся М. Эйве в мительшпиле. Для этого надо было выявить и систематизировать основные элементы стратегии и тактики шахмат, характерные для этой стадии партии.

В качестве стратегических признаков за основу были приняты признаки общей оценки позиции, выделенные В. Стейни-цем: 1) материальный перевес; 2) преимущество в развитии; 3) подвижность фигур; 4) контроль над центром; 5) положение короля; 6) сильные и слабые поля; 7) расположение пешек; 8) пешечный перевес на фланге; 9) открытые линии; 10) борьба разноименных фигур.

При анализе стратегических планов мы анализировали также конкретные приемы их осуществления. Подобным образом изучалось техническое мастерство М. Эйве, его расчетные способности, характерные тактические приемы.

Для определения иерархической зависимости в объективных оценках М. Эйве различных стратегических и тактических признаков мы руководствовались критериями частоты и успешности выбора определенной предпочитаемой цели.

Отметим, что для понимания индивидуальных особенностей творчества шахматиста анализ ценностных факторов его мотивации имеет огромное практическое значение. Так, например, во многих позициях невозможно установить, что лучше - выиграть ли пешку или сохранить инициативу при материальном равенстве. Зная же субъективную шкалу ценностей противника, можно с большей вероятностью предвидеть его выбор.

Мы провели анализ, в котором рассматривались решения, принятые М. Эйве на основе предпочтения к определенной стратегической цели. Приведем для иллюстрации выводы анализа, относящегося к решениям, в которых предпочтение было оказано целям достижения материального перевеса: "Следует отметить ярко выраженный "материализм" в выборе решений М. Эйве. Обычно он с охотой принимал жертвы (в 70% возможных случаев) и гораздо реже шел на материальные затраты (в 10%). Значение материала часто ошибочно им преувеличивалось, особенно по сравнению с факторами не столь постоянного характера (перевесом в развитии, открытой линией и т. п.)

Позиции с материальным преимуществом М. Эйве играл сравнительно успешно. При этом он не спешил форсировать события, а главное внимание уделял пресечению контратаки противника. Если борьба носила чисто технический характер, то М. Эйве действовал, как правило, безукоризненно.

При материальном перевесе у противника М. Эйве изменяла выдержка. Обычно он стремился вызвать осложнения, чтобы достигнуть определенности в борьбе. Часто эти действия оказывались ошибочными и лишь облегчали противнику задачу" [15, стр. 25].

В результате сравнительного анализа была выявлена шкала субъективных ценностей, которой руководствовался наш испытуемый при оценке позиции и выборе решений. Согласно этой шкале, стратегические факторы располагались по значимости в следующем порядке: 1) опасное положение собственного короля; 2) материальное преимущество; 3) опасное положение короля противника; 4) развитие фигур; 5-6) подвижность фигур и пешек, контроль над центром; 7) наличие двух слонов; 8-9) расположение пешек и наличие слона противника; 10) пешечный перевес на фланге; 11) сильные и слабые поля; 12) открытая линия.

Это означало, что при наличии примерно равноценного выбора М. Эйве в большинстве случаев предпочитал выиграть пешку, чем продолжать атаку неприятельского короля; предпочитал иметь двух слонов против коня и слона и т. д. А прежде всего М. Эйве с преувеличенным вниманием относился к защите позиции собственного короля.

М. Ботвинник, рассказывая об одной партии с М. Эйве, отмечал, что тот, заметив возможность атаки на собственного короля, поспешил форсировать переход в крайне невыгодный для себя эндшпиль. В действительности же атака носила иллюзорный характер и М. Эйве мог достичь равного положения, не форсируя размена фигур.

Конечно, шкала субъективных ценностей шахматиста не предопределяет предпочитаемость его выбора во всех проблемных ситуациях. Она свидетельствует лишь о наличии определенной тенденции в вероятности выбора решений шахматистом. Следует также отметить трудность сопоставления различных стратегических факторов выбора. Для выявления иерархии стратегических целей, избираемых шахматистом, требуется наличие широкого экспериментального материала.

Способы борьбы. В психологической и специальной литературе, посвященной анализу отдельных видов конфликтной деятельности, часто упоминается о разнообразных способах борьбы. Пишут о необходимости координировать силы, маскировать собственные планы, бороться за овладение инициативой и т. п. Причем описание указанных приемов дается вне какой-либо теоретической системы.

Мы сделали попытку систематизировать имеющийся материал. Как уже отмечалось, в конфликтной деятельности следует различать две стороны - внешнюю и внутреннюю. С внешней стороны конфликтная деятельность предстает как реальное столкновение противодействующих сил. Внутренняя сторона конфликтной деятельности выражается в рефлексивном взаимодействии сторон, каждая из которых принимает, сообщает и использует информацию друг о друге и установлении своеобразных отношений между соперниками. Особую роль в этих взаимоотношениях приобретает эмоционально-волевой потенциал, который проявляется в установке "на борьбу", возможности воздействовать на эмоционально-волевую сферу характера соперника, управлять его поведением или, наоборот, подчиняться его воздействиям.

Для выявления специфики различных способов борьбы мы провели анализ, исходя из условного разделения внешней и внутренней сторон конфликта. При одном подходе, отвлекаясь от внутренней стороны конфликта и рассматривая преимущественно его внешнюю сторону, мы опирались на изучение предмета данной деятельности. Другой подход, выделяющий внутреннюю сторону, дал возможность исследовать методы борьбы, при которых в анализе ситуации учитывалась и личность противников. При первом подходе были выделены следующие основные принципы деятельности, обобщающие различные конкретные способы ее осуществления: 1) концентрация сил; 2) координация сил; 3) нанесение удара в наиболее уязвимое место; 4) экономия сил и времени.

Принцип концентрации сил указывает на необходимость обеспечить превосходство сил в решающем месте и в решающий период противоборства. Яркие иллюстрации содержит военная история. Так, об А. В. Суворове говорили, что он воюет "не числом, а уменьем". Его военное искусство проявлялось прежде всего в том, что он умел сосредоточить превосходящие силы для нанесения удара в решающем участке сражения и в нужный момент. Так он побеждал в битвах при Рымнике, Фокшанах и других, хотя общее численное превосходство было на стороне неприятеля.

В шахматной борьбе решающие события часто связаны с нападением на короля. X. Р. Капабланка указывал, что в подобных ситуациях атакующий обязан привлечь к наступлению возможный максимум фигур. В шахматах имеется понятие "коэффициент штурма", содержащее глубокую мысль о необходимости превосходства сил в главном пункте сражения. Следует, однако, отметить, что как в шахматах, так и в других видах конфликтной деятельности под превосходством сил нельзя понимать формальное количественное большинство. Так, например, ценность шахматных фигур - не абсолютная и неизменная величина. Относительная ценность фигуры зависит от ее расположения (в центре конь имеет восемь возможных ходов, в углу доски лишь два), от взаимодействия с другими силами и других факторов.

Наряду с концентрацией собственных сил следует противодействовать концентрации сил противника. В одной из партий своего матча с Б. Спасским (1974 г.) А. Карпов дал возможность сопернику далеко продвинуть пешку. Б. Спасский неосторожно воспользовался этой возможностью и в эндшпиле проиграл, поскольку его силы оказались раздробленными.

Разумеется, концентрацию не следует понимать прямолинейно - только как нагромождение сил на узком участке борьбы. Но необходимо иметь возможность быстро перебросить нужные силы в район сражения. Требуется, следовательно, определенная координация между силами, участвующими в борьбе.

Принцип координации предусматривает такое расположение сил, при котором они обладали бы высокой мобильностью и могли бы при необходимости быстро перемещаться в нужное место. В шахматах это находит свое выражение уже в начальной стадии партии. Быстрое развитие сил - правило игры в дебюте. Важная роль при этом отводится центру. Ведь находясь в центре, любая фигура обладает большим радиусом действия. Вообще овладение пространством является существенным условием успешной координации сил и, в частности, их мобильности. Большее пространство дает лучшие возможности для маневрирования и передислокации сил, а ограниченность имеющегося пространства нередко создает излишнюю скученность сил, ненужное дублирование и трудности в передвижении (особенно с одного фланга на другой).

Следует отметить, что помимо ценности отдельных фигур существует ценность их координированного действия. "Подобно тому, как для целей защиты, для целей сопротивления фаланга является самой сильной формой пешечного строя, потому что она отличается наибольшей гибкостью, так и в координировании действия фигур для этих целей сила заключается во взаимном дополнении, а не в дублировании действий. Два слона всегда дополняют друг друга, в их действиях всегда ощущается ценность координации... Короче говоря, идея "фаланги" распространяется и на фигуры", - указывал Эм. Ласкер [101, стр.

Куда должно быть направлено нападение? Ласкер пишет: "...Мастер сосредоточенно и добросовестно выбирает у противника пункт, где сопротивляемость наиболее слаба, и направляет туда свои атакующие силы" [101, стр. 197]. Таким образом, по Ласкеру, целью нападения должна быть линия наименьшего сопротивления в лагере противника.

Однако полностью согласиться с этим утверждением нельзя. Представим такую ситуацию: отступающий противник сохраняет боеспособное соединение и несколько разрозненных, деморализованных групп. Наиболее слабые войска - разрозненные группы, но вряд ли по ним должен быть нанесен удар. Нельзя терять времени и дать противнику оправиться, прельщаясь легкой добычей. Удар должен быть нанесен по еще дееспособным частям.

Конечно, для нападения должна выбираться достижимая цель, но при этом необходимо стремиться поразить наиболее важный для "жизнедеятельности" противника объект, вывести из строя те элементы, от которых зависит устойчивость всей данной системы. Укажем для примера на эффективность ударов по штабам и коммуникациям на войне. В шахматах наиболее привлекательна в этом плане атака на короля. Однако не всегда для нее есть объективные предпосылки. В таких случаях рассматриваются другие, наиболее реальные цели. И среди этих целей предпочтительней выбрать ту, которая направлена на относительно более значимые объекты в построении противника.

Таким образом, при определении направления удара должна учитываться не только и не столько слабость сил противника в этом месте, но и относительная ценность объекта нападения в данный момент противоборства. Поэтому правильнее говорить не об ударе по линии наименьшего сопротивления, а об ударе по наиболее уязвимому месту в расположении противника.

Принцип нанесения удара в наиболее уязвимое место нашел выражение во многих конкретных шахматных рекомендациях: атаку пешечной цепи советуют начинать с ее основания (базы), ладьи ставить на 7-ю (2-ю) горизонтали и т. д. В собственном лагере необходимо обеспечить достаточной защитой наиболее важные пункты. А. Нимцович назвал подобный прием "избыточной защитой". Но это - метафоричное выражение. По сути дела речь идет о необходимой и достаточной, но не излишней обороне.

Принцип экономного расходования сил и времени выражает требование соизмерности целей и средств. Так, излишне и опасно наращивать большие силы там, где можно решить дело гораздо меньшими. Неоправданная концентрация сил в каком-либо месте ослабляет другие участки сражения и предоставляет противнику встречные возможности.

Справедливо правило: не ходить в дебюте одной и той же фигурой. Такая потеря времени приводит к замедлению мобилизации собственных сил, и противник сумеет быстрее сконцентрировать фигуры для решающего удара.

При защите приходится идти на уступки. Однако следует делать лишь вынужденные уступки, и ни на йоту больше. X. Р. Капабланка советовал пользоваться лишь тем количеством сил, которые нужны для достижения цели.

Принцип экономии ярко проявляется и при наступлении: необходимо обрушить максимальные силы на отступающего противника, чтобы завершить его разгром. Здесь нет противоречия, требование усилить ударную мощь, в сущности, дает экономию сил и времени, которые потребовались бы, чтобы бороться с оправившимся из-за промедления соперником. В. Стейниц говорил, что владеющий преимуществом должен атаковать под угрозой потери своего преимущества.

Теория различных видов конфликтной деятельности основывается на указанных принципах. В шахматах эти принципы выражаются в многочисленных положениях стратегии и тактики.

Перейдем теперь к характеристике способов борьбы, выделяя преимущественное значение внутренней стороны конфликта. Анализ показал, что в противоборстве используются разные методы борьбы: общие и частные. Общие методы содержат рекомендации, пригодные для поведения в самых разнообразных ситуациях и по отношению к различным противникам. В частных методах (или, лучше сказать, приемах) реализуются рекомендации общих методов на основе анализа данной предметной ситуации и учета индивидуальных особенностей конкретных противников.

Общие методы борьбы с личностью противника следующие.

1. Создание противнику максимальных трудностей.

2. Маскировка собственных намерений и дезинформация противника.

3. Активность.

В шахматах широко пользуются методом создания трудностей противнику. Большей частью он применяется вполне осознанно. Так, М. Таль и другие шахматисты, веря в свои способности к расчету вариантов, сознательно создают сложные, насыщенные комбинационными возможностями позиции. Трудности создаются на основании знания стиля противника (см. Талем, например, справедливо предпочитают вести строго позиционную борьбу, а с Л. Портишем, наоборот, - острокомбинационную) и особенностей его характера. Собственное поведение, проявление уверенности и самообладания также создает трудности для противника. "Я проиграл потому, что К. с невозмутимым видом продолжал борьбу в ясной ничейной позиции", - рассказывал гроссмейстер Э. Гуфельд.

Широко используется в борьбе маскировка. Маскировка выражается в создании ложных угроз, отвлекающих ударов на второстепенном участке борьбы и прочих приемах. Если удается успешная дезинформация противника, то осуществление истинной цели сопровождается психологическим эффектом внезапности. Внезапность - обычный компонент действий, рассчитанных на введение противника в заблуждение. Внезапность нередко вызывает ошибку противника. Объясняется это тем, что обычно трудно перестроиться на решение новых проблем при резком изменении характера борьбы.

Однако эффект внезапности кратковременный. Применение нерациональных действий, рассчитанных только на неожиданность, оправдывается сравнительно редко (в цейтноте или других трудных ситуациях, а также тогда, когда ответственное ответное решение надо принять немедленно, на следующем ходу). Поэтому как самоцель игра на внезапность не может быть рекомендована. Но если обоснованные решения сочетаются с неожиданностью их осуществления, то они оказывают более сильное воздействие на противника. Отсутствие шаблона в действиях обычно сопровождается внезапностью. Поэтому творческие решения в борьбе приобретают как бы двойную силу: помимо объективной значимости они воздействуют на противника и внезапностью.

Огромное значение в конфликте принадлежит активности. Активность нельзя механически отождествлять с наступлением. Можно активно обороняться и пассивно вести атаку. Активность характеризует отношение личности в борьбе. Это отношение отличается отказом от компромиссов и стремлением к борьбе до исчерпания разумных возможностей. Обычно активность сочетается с уверенностью в своих силах, оптимизмом, неудовлетворенностью нынешним уровнем и решимостью достичь большего.

Обратимся к конкретным приемам борьбы.

1. Согласие с противником. Применяется тогда, когда удается заранее обнаружить изъян в замыслах противника. Обычно это случается при далеком расчете вариантов или при оценке воображаемой позиции, которая существенно отличается от наличной. Игровыми действиями и поведением демонстрируется полная покорность целям противника. Но эта покорность временная и мнимая, ибо заранее определен тот рубеж, до которого можно следовать "версии" противника.

М. Ботвинник так описывал свой решающий поединок в борьбе за первое место с А. Котовым на финише XI чемпионата СССР: "После долгих колебаний мой выбор пал на защиту Нимцовича. Я вполне основательно полагал, что мой противник также готовится к партии, и не ошибся. Котов внимательно наблюдал за моей игрой в турнире. Он видел, как я разыграл защиту Нимцовича в партии с Макогоновым, и заметил, что при избранном мной порядке ходов может перевести игру в защиту Рагозина, до сих пор расценивавшуюся "теорией" к выгоде белых. На этом свои анализы Котов, вероятно, и закончил. Я же подготовку продолжил, просмотрел несколько партий, игранных защитой Рагозина, и пришел к выводу, что она дает черным равные шансы. Так оно и вышло: мы начали партию защитой Нимцовича, затем игра перешла в защиту Рагозина, и мой противник явно начал чувствовать себя не совсем уверенно. Со стороны белых последовало два-три незаметных промаха - Котов, безусловно, не предвидел некоторых ответов черных, и хотя в одном месте я сам не сыграл сильнейшим образом, но преимущества уже не выпустил и на 38 ходу довел партию до победы" [22, стр. 11].

Прием согласия часто применяется для скрытой подготовки контрнаступления. Он используется успешнее тогда, когда противник находит какую-нибудь заманчивую идею, которая представляется ему очень эффективной. В такие моменты увлеченный соперник часто не обращает внимания на встречные возможности. Прием согласия обычно "срабатывает" против людей, отличающихся излишней самоуверенностью и некритичностью.

2. Заманивание. В отличие от ситуаций, характерных для использования приема согласия, здесь противник еще не выбрал определенного плана. Смысл приема заманивания как раз и состоит в том, чтобы "помочь" противнику сделать выбор. Для этого он провоцируется на активные действия какой-ни будь "приманкой" - жертвой материала, перспективой атаки, захвата пространства и т. д. Расчет основан на том, что противник увлечется внешними достоинствами предложенных возможностей, утратит объективность и не примет во внимание невыгодные последствия. Часто заманивание основывается на "приманке" материального характера. Укажем, к примеру, на так называемое "пешкоедство" в дебюте и другие случаи не вынужденного принятия жертв.

Заманивание - обоюдоострый прием борьбы из-за опасности сделать такие уступки противнику, которые могут оказаться непоправимыми. Определение допустимой грани заманивания - трудная проблема, решение которой каждый раз основывается на учете состояния противника и конкретного своеобразия позиции на доске.

3. Выжидание. Этот способ борьбы имеет большое сходство с приемом заманивания. Здесь противник также еще не выбрал определенного плана и тоже провоцируется на активные, но невыгодные для него действия. Однако в отличие от заманивания, при котором противник провоцируется каким-либо действием другой стороны ("приманкой"), при выжидании явных попыток повлиять на выбор противника не делается. Другая сторона занимает в этот момент внешне нейтральную позицию.

Для иллюстрации расскажем о 22-й партии матча Петросян - Спасский (1966 г.). Для того чтобы стать чемпионом мира, Б. Спасскому было необходимо из трех оставшихся партий две выиграть и одну свести вничью. В указанной партии Т. Петросян добился небольшого преимущества, но в третий раз сознательно повторил позицию, предлагая сопернику нелегкий выбор - либо удовлетвориться ничьей, либо пытаться играть на выигрыш, несмотря на вынужденное дальнейшее ухудшение позиции. Выжидательная тактика Т. Пет росяна оказалась в данном случае вполне обоснованной. Б. Спасский принял решение продолжать борьбу. Но риск оказался неоправданным, и он быстро проиграл.

Прием выжидания часто приносит успех тогда, когда ситуация, сложившаяся на соревновании, вынуждает противника играть только на выигрыш. Правда, следует подчеркнуть, что применение выжидательной тактики не должно быть продолжительным. Она оправдана лишь в критические моменты, когда противник имеет возможность сделать чересчур рискованный выбор. Постоянное же выжидание в игре свидетельствует о пассивности мышления шахматиста.

Были рассмотрены приемы, которые, как нетрудно заметить, имеют много общего. По первому впечатлению они носят пассивный характер. Однако такое представление односторонне. В них противнику предоставляется кажущаяся свобода выбора, но в действительности противник провоцируется на определенные другой стороной "активные" действия, которые в конечном счете встречают опровержение.

Указанные приемы особенно эффективны по отношению к лицам, отличающимся излишней самоуверенностью и малой самокритичностью. Таким людям, как правило, не свойственно глубокое понимание других и они проецируют собственное состояние на соперника.

Применение этих приемов требует наличия высокоразвитого критико-аналитического склада ума, умения непрестанно искать и находить недочеты и промахи в расчетах противника. Именно такими качествами обладал Эм. Ласкер и обладает В. Корчной. Эти шахматисты часто и с большим успехом применяли рассмотренные приемы на практике.

Обратимся теперь к другим приемам, которым присуще то, что и внешняя форма их проявления носит активный характер.

4. Демонстрация ложной цели. Определена истинная цель действий, но она пока скрывается. Предполагается, что противник, занятый противодействием проводимым в данный момент операциям, выражающим ложную цель, отведет свои силы от критического района сражения. Кроме того, успешная демонстрация ложной цели даст возможность осуществить истинную цель неожиданно для противника. Таким образом, демонстрация ложной цели является обычно этапом, предшествующим основной акции.

В качестве ложной цели часто используются отвлекающие маневры на фланге, чтобы заставить противника передислоцировать туда свои силы. После этого наносится главный удар в другом районе доски. Указанный прием обычно применяется при наличии преимущества в пространстве - это позволяет быстро перебрасывать силы из одного участка доски в другой. А стесненный ограниченным пространством противник не имеет возможности столь же быстро реагировать на передвижение сил другой стороны - в стесненном положении фигуры мешают друг другу перемещаться.

Эффективность рассматриваемого приема зависит от правдоподобия цели, используемой для дезинформации. Ложная цель должна быть обоснованной с точки зрения логики происходящей борьбы. Использование в качестве ложной цели неоправданных продолжений может принести только вред - противник насторожится и будет искать действенные угрозы.

В связи с этим следует сказать о ловушках. Ловушки хороши, когда они сопутствуют целесообразному плану игры. Пренебрежение апробированными принципами деятельности и игра на ловушки ради них самих, как правило, не приводит к успеху.

5. Сохранение многообразия возможностей. Этот прием основан на понимании того, что человеку психологически трудно длительное время находиться в состоянии неопределенности при ожидании опасности. Недаром говорится, что угроза сильнее своего исполнения. Если приходится считаться со многими угрозами со стороны противника, то трудно сохранить хладнокровие и верно определить наиболее вероятные его действия.

На практике указанный прием часто проявляется в отказе от упрощений, сознательном усложнении борьбы и задержке выбора строго определенного плана игры. С большим искусством применяли этот прием Эм. Ласкер, А. Алехин, М. Таль. Может показаться, что этот прием похож на выжидательную тактику. Однако это не так. Созданием многочисленных угроз отнюдь не провоцируются активные наступательные действия противника (как при выжидании), а, напротив, стремятся вызвать лишь оборонительные меры с его стороны.

Многие шахматисты указывали на трудность игры против М. Таля. Он на каждом ходу создавал разнообразные угрозы, с которыми приходилось считаться. Нередко утомленные непрестанным отражением опасности мастера ошибались и проигрывали. Следует отметить, что подобная манера игры требует от шахматиста большой энергии и выносливости.

Рассматриваемый прием используется и при дебютной подготовке. Так, например, В. Корчной решил применить в матче с С. Решевским (1969 г.) в каждой партии разные дебютные варианты. Этим он хотел затруднить подготовку соперника. Похожей тактики придерживался Р. Фишер в матче против Б. Спасского.

6. Блеф. Этим термином мы обозначили сознательные действия с целью резко изменить невыгодный ход борьбы. Для этого применяются средства авантюрного характера. Риск здесь очень велик. Если противник найдет правильное возражение, то немедленно предопределяется плачевный результат партии. К таким отчаянным мерам обычно прибегают тогда, когда иные продолжения не оставляют надежд на достижение цели. Для успешного применения этого приема особенно важна скрытность его подготовки, внезапность осуществления и постановка перед противником трудных, не тривиальных задач.

Укажем также на следующую важную предпосылку эффективного применения блефа: этот прием часто "проходит" тогда, когда ранее в сходных по характеру борьбы позициях, против того же шахматиста тоже применялись крайне рискованные действия, при проверке оказывавшиеся обоснованными. Понятно отношение противника: неоднократно проверив рискованные акции, он постепенно начинает доверять расчету партнера и некритически подходить к анализу ситуации, в которой тот блейфует. Эм. Ласкеру, М. Талю и другим мастерам в ряде случаев удавался необоснованный риск. Объяснение их успехов, в частности, состоит в том, что они умели "приучать" противников доверять их рискованным действиям, а затем тонко находили момент для блефа.

Заметим, однако, что использование этого приема, кроме случаев крайней необходимости, представляется неоправданным. Расскажем об эпизоде, имевшем место в 5-й партии матча Ларсен - Таль (1969 г.). К этому моменту счет был 3:1 в пользу датского шахматиста. М. Таль говорил: "Если учесть, что до формального окончания поединка оставалось четыре партии, станет понятно, что я должен был стремиться к победе любой ценой". К 21-му ходу возникла позиция, где лучшей возможностью для черных было объявить вечный шах. Но М. Таля такой результат никоим образом не устраивал. Он рассказывал: "Очевидно, что черные могут форсировать вечный шах. Однако при создавшейся спортивной ситуации ничейный исход для черных мало чем отличается от поражения. Я продумал полтора часа и принял совершенно сознательное решение идти на спортивный риск" [186, стр. 25].

Б. Ларсен был обескуражен выбором М. Таля, через несколько ходов допустил непоправимую ошибку и проиграл партию. "Сжигая мосты, М. Таль, очевидно, учитывал нелюбовь соперника к защите, а также то, что уступка, раньше сделанная в этой партии Б. Ларсеном (он согласился форсировать ничейный вариант в позиции с преимуществом), свидетельствовала о его неуверенной игре в тот день". Поэтому, когда борьба вспыхнула с новой силой, Б. Ларсену не удалось быстро перестроиться на решение задач бескомпромиссного характера. Сказалось, видимо, также излишнее доверие Б. Ларсена к умению М. Таля разыгрывать острокомбинационные позиции.

7. Демонстрация истинных целей. Во многих ситуациях раскрывать свои истинные цели невыгодно и поэтому используются различные формы маскировки. Однако в некоторых случаях наибольший эффект психологического воздействия на противника дает откровенная демонстрация своих намерений. При этом одна из борющихся сторон стремится к тому, чтобы противная сторона была хорошо проинформирована о ее целях.

Этот прием обычно применяется в определившихся позициях, т. е. в тех, оценка которых вполне ясна. Так, при наличии решающего преимущества шахматист демонстрирует другому, что путь к победе найден и что он не намерен отвлекаться от этого пути. А в ситуации с равными шансами демонстрируется стремление форсировать ничью, поскольку противника ничейный результат не устраивает по положению в турнире. Такие откровенные действия другой стороны часто выводят соперника из равновесия и он идет на неоправданный риск, стремясь осложнить борьбу.

Указанный прием предполагает воздействие на противника неотвратимостью результата.

Демонстрация истинных целей часто связана и со стремлением придать борьбе форсированный, т. е. на какой-то период обязательный для обеих сторон характер. Это вызывается тем, что действия подобным образом осведомленного противника легче предвидеть, что позволяет рационально противодействовать ему. Таким образом, одна из сторон вынуждает другую к определенному поведению не только для того, чтобы поставить последнюю в невыгодное положение, но и для того, чтобы иметь возможность лучше предвидеть ее действия.

Конечно, наряду с семью приведенными способами воздействия на противника имеются и другие. Мы остановились лишь на наиболее распространенных.

В заключение обсудим вопрос о взаимоотношении способов борьбы. Выделив в анализе сначала внешнюю, а затем внутреннюю стороны конфликта, мы рассмотрели разнообразные способы борьбы. Как же соотносятся они в процессе реальной деятельности?

Вернемся к партии Котов - Ботвинник. При анализе партии не трудно убедиться, что М. Ботвинник добился победы, умело использовав основные принципы противоборства: концентрации и координации сил, нанесения удара по наиболее уязвимому месту в расположении неприятеля, экономии сил и времени. Но для успешного претворения этих принципов в конкретные маневры шахматных фигур он тщательно замаскировал свои подлинные намерения, подготовив активный и неожиданный для А. Котова контрудар. Важную роль сыграла в этом верная имитация рассуждений противника.

Таким образом, можно заметить, что различные способы борьбы проявляются не изолированно, а как тесно взаимосвязанные, диалектически единые компоненты деятельности. Информация о противнике и понимание собственных достоинств и недостатков служит основанием для принятия решения не в отрыве от объективной оценки позиции, а в сочетании с ней. Обобщенный опыт деятельности человека в условиях конфликта, нашедший выражение в основных принципах конфликтной деятельности, является той базой, на основе которой становится возможным успешное применение различных приемов борьбы, учитывающих информацию о личности противников.

О двусторонней коммуникации в системах "человек - ЭВМ"

Работа в области "искусственного интеллекта" очень часто ставится в зависимость от психологических исследований. Построение систем, "понимающих естественный язык, признается одной из главных задач в большинстве проектов разработки "искусственного интеллекта". Сейчас уже имеются первые системы, допускающие коммуникацию на ограниченном подмножестве естественного языка. Их создатели не обращались к психологам - из всех представителей гуманитарных наук только лингвисты приносят несомненную и немалую пользу при разработке систем коммуникации с ЭВМ на языке, близком к естественному. Такое вытеснение психологов лингвистами имеет объяснение.

Интегральные попытки создания "искусственного интеллекта" не могли пройти мимо психологии мышления - давно сложившейся науки с определенными традициями, методами и целями. А естественноязыковое общение - это один из разделов психолингвистики - науки, которая не приобрела еще широкую известность. Так что реальные усилия разработчиков были направлены на конструирование систем коммуникации с ЭВМ на языке, близком к естественному, а вопрос о будущем поведении пользователей этих систем не изучался. Правда, после завершения работы специалисты часто сталкиваются с непредсказуемостью поведения пользователей, которые, например, не способны оценить многозначность своих высказываний или их трудность (скажем, для робота).

Учитывая сказанное, остается выразить надежду, что и в такой области "искусственного интеллекта", как построение систем коммуникации с ЭВМ на языке, близком к естественному, психологические исследования займут свое традиционное (для проблематики "искусственного интеллекта") место. Положение усугубляется тем, что и для привычного взаимодействия с ЭВМ (не с помощью "естественного" языка) психологических данных не хватает. Так что если инициатива психологических экспериментов будет исходить от работников в области "искусственного интеллекта", то они поневоле станут "запевалами".

Для пояснения нашей мысли остановимся коротко на "истории" взаимодействия человека с ЭВМ. Известно, что первоначально это взаимодействие осуществлялось в машинных кодах. Неудобство для человека такого средства коммуникации с ЭВМ обусловило интенсивную разработку более совершенных средств. Так появились автокоды и мнемокоды, а потом и алгоритмические языки разных уровней. Работа эта велась специалистами по вычислительной технике без консультаций психологов.

Проанализировав результаты этой работы, известный психолог Дж. Миллер пришел к выводу, что при создании новых средств коммуникации с ЭВМ были интуитивно учтены определенные психологические закономерности [268]. Выделив их, Миллер высказал мнение, что апелляция к здравому смыслу разработчиков в основном исчерпала себя, ибо практически все "лежащие на поверхности" улучшения уже введены в тот или иной язык программирования. Поскольку имеющиеся средства коммуникации с ЭВМ не вызвали всеобщей удовлетворенности, то в основу работы по совершенствованию их следует положить углубленное изучение человеческих факторов.

К сожалению, пожелание это не было выполнено. Интерес к человеческим факторам свелся в основном к сравнению имеющихся языков программирования с точки зрения удобности их для пользователей. При этом были проведены анкетные опросы, показавшие распространенность тех или иных языков. Как оказалось, язык ПЛ/1, введенный в обращение фирмой ИБМ как универсальный, используется на самом деле не так уж широко, а Фортран, заклейменный системными аналитиками как безнадежно устаревший, уверенно выдерживает конкуренцию с более современными языками. Наряду с анкетами обсуждались параметры, по которым должно проводиться сравнение языков программирования. Иногда делались попытки применить эти параметры к конкретным языкам (и даже количественно оценить различия между языками), но за этим не стояло ничего, кроме личного опыта программирования и опять-таки здравого смысла. Поэтому такие попытки не привели к научно установленным фактам, хотя мы не отрицаем полезность опросов мнений и проведения эмпирических наблюдений. Однако заменить прямой психологический эксперимент эта работа не может.

Когда перед специалистами открылась перспектива разработки систем коммуникации с ЭВМ на языке, близком к естественному, рассуждения на уровне здравого смысла тотчас перенеслись в эту сферу и, казалось бы, с еще большим основанием. Действительно, что может быть естественнее для человека, чем его родной язык? Отсюда легко перейти к мысли о том, что и при коммуникации с ЭВМ родной язык остается самым естественным средством. Приводится ряд соображений, говорящих в пользу коммуникации с ЭВМ на естественном языке. Это прежде всего то, что ему не потребуется обучаться. Одно это способно резко увеличить число пользователей, многие из которых не без оснований считают необходимость учить язык программирования серьезным препятствием на пути к вовлечению ЭВМ в свою работу. Подчеркивается значение естественного языка для решения творческих задач: возможна постановка задачи, а не только голое описание способа ее решения; допустимы нечеткие выражения, которые при необходимости могут быть формализованы без выхода за пределы языка; решающий может полностью сосредоточиться на своей задаче, не отвлекаясь на выполнение синтаксических правил, которые в любом из известных языков программирования достаточно далеки от правил грамматики естественного языка. Преимущества естественноязыковой коммуникации с ЭВМ не ограничиваются сферой сугубо творческих задач. Так, утверждается, что для пользователей информационно-поисковых систем естественный язык наиболее предпочтителен для выражения их информации снной потребности. Предполагается, что коммуникация не будет выходить за рамки профессиональных подъязыков естественного языка, знакомых и привычных каждому узкому специалисту.

Легко видеть, что перечисленные (впрочем, как и неназванные) доводы не выходят за уровень здравого смысла. Как отмечает крупнейший в США эксперт по языкам программирования Дж. Сэммет, в этой области вообще господствуют "мнения, а не факты". Терминология тоже весьма субъективна. В настоящее время, например, довольно широкое распространение получили два выражения: 1) язык программирования близок к естественному языку и 2) язык программирования естествен для человека. На них мы и остановимся.

Многие специалисты признают эти выражения синонимичными. Строго доказать это, разумеется, невозможно, и потому в ход пускаются аргументы, подобные вышеприведенным. Если принять эту точку зрения, то путь построения естественного для пользователей языка программирования может быть таким: анализируются профессиональные подъязыки и делаются попытки включить в язык коммуникации с ЭВМ как можно большее число конструкций, свойственных этим подъязыкам. Чем больше удачных попыток, тем довольнее останутся пользователи.

Дело, однако, обстоит не совсем так, и обратили на это внимание уже сравнительно давно. На этом пути возможны столь неудачные решения, что некоторые специалисты вообще отрицают полезность языков, близких к естественному. Так, Э. Дийкстра [57] приводит утрированный пример: к услугам пользователя - естественный язык почти в полном объеме. Исключения таковы: запрещены слова длиной более 15 букв; число букв в трех последовательных словах не может превышать 40; в предложении не может быть более 60 слов; одно и то же слово не может более одного раза выступать в одном и том же предложении в качестве подлежащего; приведен список из 2000 (примерно) слов, которые встречаются столь редко, что включение их в систему признано нецелесообразным.

Трудно отрицать, что такой язык близок к естественному. Дийкстра справедливо отмечает, что написанную на нем программу без труда поймет любой носитель языка. Но нельзя не согласиться с Дийкстрой и в том, что все ограничения этого языка нарочито неестественны для пользователя. Подсчет символов или поиск в списке отвлекают человека, мешают ему сосредоточиться на задаче. Сознавая это, Дийкстра призывает решительно избегать такого пути создания языка коммуникации с ЭВМ, близкого к естественному.

Против подобного приближения к естественному языку выступил также М. Халперн [250]. Он называет язык программирования, близкий к естественному, "пассивным", если синтаксис его значительно отличается от грамматики естественного языка, но зато составленная на нем программа будет понятна большинству носителей естественного языка. На пассивном языке удобно читать готовую программу, обучение же такому языку отнюдь не облегчено по сравнению с обучением другим языкам программирования, большинство из которых, конечно, и не претендуют на близость к естественному языку. Язык, приводимый в качестве примера Дийкстрой, можно смело назвать пассивным. Халперн относит к пассивным языкам и КОБОЛ, который нередко признается наиболее близким к естественному языку, во всяком случае, из широко распространенных языков высокого уровня. Халперн так характеризует пассивный язык: "Объединяя многословие и зашумленность естественного языка со строгостью и произвольностью, типичной для языков программирования, он демонстрирует худшие свойства их обоих, но ни одного достоинства, присущего какому-либо из них" [250, стр. 142].

Пассивному языку Халперн противопоставляет "активный", позволяющий почти свободно пользоваться естественным языком для составления программ. Доступное пользователю подмножество естественного языка должно быть ограничено лишь условиями области применения. Подъязык каждой такой области, как считает Халперн, достаточно однозначен и достаточно далеко отошел от безграничности естественного языка, чтобы служить основой для активного языка коммуникации с ЭВМ. Только активный язык признается Халперном достойным разработки. Он (как, впрочем, и Дийкстра) резко возражает против создания пассивных языков.

Нам представляется, что оба упомянутых автора подошли вплотную к разделению, которое может оказаться полезным для исследователей человеческих факторов. И Дийкстра, и Халперн прямо указали, что их выводы относятся к привычной ситуации передачи человеком указаний машине. Именно эта сторона коммуникативного акта всегда интересовала исследователей. При этом забывалось, что коммуникация - процесс двусторонний, так что вторая сторона коммуникативного акта- ответ машины человеку - выпадала из поля зрения и ученых, и практиков. Если раньше такое вычленение из единого процесса лишь одной стороны еще могло найти оправдание в отсутствие теоретического подхода к коммуникации в человеко-машинных системах, то сейчас сама практика подходит к признанию двусторонней природы процесса коммуникации человека с ЭВМ. Имеется в виду появление систем, допускающих диалог человека с ЭВМ, когда машина, быстро отвечая на вопросы пользователя, активно воздействует на процесс поиска им решения задачи. В таких системах обеим сторонам двустороннего процесса коммуникации должно уделяться равное внимание.

Таким образом, следует отдельно анализировать процесс передачи человеком сообщений машине и процесс передачи машиной ответного сообщения человеку. Иначе говоря, должны различаться ситуация человека - отправителя и машины - получателя и ситуация ЭВМ - отправителя и человека - получателя. Задача исследователей в области человеческих факторов - выяснить, какие коммуникативные средства удобны для пользователя в обеих позициях - и отправителя (передатчика), и получателя (приемника) информации.

Приведенные выше рассуждения подсказывают, что эти средства могут быть различны. Действительно, человеку удобно передавать сообщения на активном (в понимании Халперна) языке, однако все авторитеты согласятся, по-видимому, что пассивный язык удобен для пользователя в позиции получателя.

Учитывая человеческие факторы, мы должны допустить циркуляцию в человеко-машинных системах двух по крайней мере полностью или частично различных между собой языков - языка передачи сообщений от человека к машине (Ячм) и языка передачи сообщений от машины к человеку (Ямч). Значит, нет единого языка коммуникации человека с ЭВМ, который предлагают приближать к естественному языку. На повестку дня встает задача дифференцированного выявления естественных для пользователя коммуникативных средств в обеих позициях - и отправителя, и получателя. Или, другими словами, задача состоит в создании удобных и естественных для человека Ячм и Ямч [216].

Исследование, по нашему мнению, должно проводиться на пользователях-новичках, не знакомых с программированием.

Во-первых, так избегается влияние уже известного квалифицированному программисту языка программирования. Конечно, каждому программисту легче будет пользоваться теми языковыми конструкциями, которые аналогичны привычным конструкциям, содержащимся в известном ему языке. Следует учесть, что большая часть программистов среднего класса "одноязычны", и некоторые администраторы и педагоги уверяют, что труднее всего заставить программиста учить второй язык программирования (труднее, чем третий и т. д.). Таким образом, квалифицированный пользователь слишком зависит от известных ему коммуникативных средств, что создает дополнительные сложности для экспериментирования.

Во-вторых (и это главное), все острее встает задача расширить число пользователей за счет специалистов в разных отраслях знания, не знакомых с программированием, но нуждающихся в помощи ЭВМ. Именно для новичков надо постараться определить наиболее легкие и естественные средства коммуникации с ЭВМ. Ведь нередко их отпугивает как раз необходимость учить язык программирования, а учеба считается делом трудным и долгим. В то же время программистов и математиков значительно меньше заботит легкость языка программирования. Хороший программист напишет достаточно экономную программу на том языке, который ему хорошо известен. Поэтому-то он обычно предпочитает преодолевать дополнительные трудности из-за плохого соответствия языка решаемой задаче, вместо того чтобы учить "идеально" соответствующий задаче язык. Тенденция же состоит в том, чтобы профессиональные программисты представляли собой меньшинство пользователей. А задача изучения человеческих факторов-сделать программирование легким и естественным для большинства, т. е. для сегодняшних и завтрашних новичков.

Вернемся теперь к рассмотрению вопроса о приближении языка коммуникации с ЭВМ к естественному языку. Очевидно, следует отдельно рассматривать перспективу приближения к естественному языку обоих выделенных нами языков - и Ячм, и Ямч. Поскольку психологические эксперименты еще не развернулись в должной мере, в этой области сейчас возможны лишь самые предварительные замечания.

Остановимся сначала на Ячм. Означает ли приближение Ячм к естественному языку, что коммуникация с ЭВМ становится все более естественной для человека? Этот вопрос требует экспериментальной проверки. Эксперимент может, например, состоять во включении в Ячм некоторых конструкций, аналогичных имеющимся в естественном языке конструкциям (например, грамматическим). Тогда сравнение этих конструкций с другими возможностями выразить то же содержание покажет, что же в действительности естественнее для пользователя.

К сожалению, подобная экспериментальная задача не утвердилась еще как насущная. Среди рассуждений на уровне здравого смысла очень редко попадаются грамотно проведенные психологические эксперименты. По существу, нам известна лишь одна работа по проверке естественности для пользователей различных языковых средств. Правда, результаты этого эксперимента, проведенного в Великобритании, настолько показательны, что на них стоит остановиться [280].

Рассказ об этом эксперименте придется начать издалека - с краткого изложения круга идей, связанных с выдвинутой В. Ингве "гипотезой глубины" [76]. Эта гипотеза, позволяющая говорить о функционировании естественных языков с точки зрения психологических возможностей человека, возбуждает интерес у многих исследователей. Наиболее яркие результаты получили известные ученые В. Ингве, Дж. Миллер. Н. Хомский и советские психологи И. М. Лущихина и И. И. Ильясов.

Начиная фразу на естественном языке, мы должны запоминать определенную грамматическую информацию и пользоваться ею при завершении этой фразы. Иначе высказывание получится грамматически неправильным. Можно сказать вслед за Ингве, что мы храним в памяти "обязательства" правильно завершить начатое предложение. Ингве предложил гипотезу, согласно которой число таких промежуточных сведений, хранимых при построении фразы в оперативной памяти, не может превышать "магического числа" 7±2, т. е. объема оперативной памяти. Количество таких "обязательств", или запоминаемых единиц, каждая из которых отмечает определенный шаг развертывания фразы, было названо "глубиной" фразы.

Таким образом, гипотеза заключается в том, что глубина реально употребляемых фраз естественного языка не превышает 7±2. Гипотеза неоднократно проверялась и в целом подтвердилась на материале разных естественных языков. Причем подтвердилась она двояко: во-первых, говорящие интуитивно избегают употреблять рекордно глубокие предложения, особенно в ответственных ситуациях, когда правильный прием сообщения адресатом особенно важен (например, при переговорах между авиадиспетчерами и летчиками). И, во-вторых, заметно ухудшается восприятие и запоминание фраз с максимально возможной глубиной (когда они все-таки попадаются), причем особенно страдает восприятие наиболее глубоких частей фразы.

Формально-грамматический аппарат естественного языка позволяет строить фразы произвольной глубины. Упомянем для примера один из самых очевидных способов увеличения глубины предложения. Это многократное применение механизма "самовставления". Он состоит в разрыве некоторого предложения на две части и вкладывании между ними другого предложения. Получившееся предложение можно в свою очередь разорвать и вставить новое предложение и т. д. При каждом таком разрыве и вкладывании глубина фразы увеличивается на единицу. В качестве примера можно рассмотреть такое, например, предложение: "Все слушали девочку, которая хорошо отвечала на уроке, который проводила учительница, которая заменяла своего больного коллегу". Это предложение вполне понятно, как и следующее предложение, глубина которого увеличена: "Девочка, которую все слушали, хорошо отвечала на уроке, который проводила учительница, которая заменяла больного коллегу". Еще раз применив механизм самовставления, получим предложение большей глубины, которое все еще можно понять: "Урок, на котором девочка, которую все слушали, хорошо отвечала, проводила учительница, которая заменяла своего больного коллегу". Если еще раз увеличить глубину, то получившееся предложение вряд ли удастся понять на слух: "Учительница, которая урок, на котором девочка, которую все слушали, хорошо отвечала, проводила, заменяла своего больного коллегу".

Отсутствие подобных фраз в реальном общении обусловливается, согласно гипотезе Ингве, ограниченностью психологических возможностей человека. Эта ограниченность должна сказываться во всякой коммуникации. Следовательно, конструкции с глубоким самозставлением окажутся сложными и тогда, когда они включены в язык программирования. Эта гипотеза была подвергнута экспериментальной проверке [280].

Для проверки английские ученые воспользовались двумя широко применяемыми в языках программирования типами условных конструкций. Сравнение их должно было показать, какая конструкция окажется более легкой и естественной. Были разработаны два микроязыка, на которых две группы испытуемых (новичков) должны были составлять программы решения сравнительно несложных задач. Микроязык, получивший название NEST, включал гнездующиеся условные выражения if... then... else... типа алгольных. Микроязык JUMP включал условные выражения с переходом к метке (if... go to...) типа используемых в BASIC. Задачи выбирались так, что для решения требовалась проверка нескольких условий. При этом программы на микроязыке NEST должны были содержать самовставления, а в программах на микроязыке JUMP это невозможно.

Эксперимент недвусмысленно показал, что по всем сравниваемым параметрам - по количеству решенных во время эксперимента задач; по количеству ошибок; по времени выполнения задания - группа, решавшая задачи на микроязыке NEST, добилась лучших показателей, чем группа, решавшая те же задачи на микроязыке JUMP. Более того, когда испытуемые группы NEST обучились микроязыку JUMP и решали на новом языке те же задачи, то они решали их дольше, чем неделей ранее - на NEST. А испытуемые, перешедшие с JUMP на NEST, решали те же задачи быстрее, чем неделей ранее - на JUMP (по другим параметрам они оказались равны). Таким образом, микроязык JUMP оказался безусловно более трудным, чем NEST.

Результат этот выглядит сенсационным: ведь для испытуемых оказались более естественными как раз те конструкции, которых естественный язык избегает. Однако проведенное выше различие между Ячм и Ямч позволяет дать этому результату определенную интерпретацию.

Проведенный английскими учеными эксперимент показал, что приближение Ячм к естественному языку требует существенных оговорок: только экспериментальные исследования могут показать, корректно ли выбрана эта цель. Если отождествить легкость применения языка с естественностью его для человека (а такое отождествление представляется вполне логичным), то получается, что естественность Ячм для пользователя - это не то же самое, что близость его к естественному языку. Таким образом, разговоры о синонимичности этих понятий оказываются преждевременными. Если бы это было так, то испытуемые не предпочли бы конструкцию, применение которой при естественноязыковом общении ограничено.

Дальнейшие эксперименты, возможно, создадут почву для более глубоких выводов. В настоящее же время можно только предположить, что характеристики "естественность для человека" и "близость к естественному языку" не синонимичны, и к Ячм должна быть применена лишь первая из них. Естественность для человека языковых конструкций, включаемых в Ячм, должна стать предметом многих экспериментальных исследований. Думается, что число изучаемых параметров необходимо увеличить: на работу пользователя оказывает влияние не только применяемый им язык программирования, но и решаемая им задача. Подробнее об этом будет говориться ниже.

Позиция получателя сообщений привлекала внимание психологов еще меньше, чем позиция отправителя. Нам неизвестны экспериментальные работы, посвященные Ямч. В силу этого мы можем опереться лишь на здравый смысл, надеясь лишь на то, что он не всегда подводит. Исходя из этих соображений, приближение Ямч к естественному языку выглядит достаточно обоснованным. Ответы ЭВМ должны поступать на уже известном пользователям языке. Наверное, нереально было бы заставить их обучаться Ямч. А единственное подлинно универсальное орудие коммуникации - это естественный язык. Напомним, что даже перспектива разработки универсального языка программирования признается в настоящее время спорной. Ямч, близкий к естественному языку, будет, по терминологии Халперна, пассивным языком. Так пассивный язык находит свое место в процессе коммуникации человека с ЭВМ, а протесты против него обоснованны только тогда, когда пассивный язык подставляют на место Ячм. В качестве же Ямч пассивный язык, по-видимому, вполне на месте.

Можно привести некоторые общие соображения в пользу этого утверждения. Так, выдаваемые ЭВМ ответы могут вызвать интерес не только у того конкретного пользователя, который ввел данный запрос, но и у целого ряда его коллег с различной подготовкой. Поскольку наблюдается тенденция к расширению сотрудничества специалистов разных областей знания, решающих единую задачу, то такую ситуацию можно считать рядовой. Думается, что ответ ЭВМ на пассивном языке облегчит многим специалистам хотя бы первые шаги в интерпретации этого ответа.

Еще один довод можно привести по аналогии с практикой работы программистов. Известно, что в программу можно ввести комментарии, написанные на естественном языке. Эти комментарии не принадлежат ни Ямч (так как они не генерируются машиной), ни Ячм (так как они не учитываются транслятором). Здесь мы наблюдаем пример автокоммуникации или, реже, общения программиста со своим коллегой. Можно предположить, что пользователю будет удобно интерпретировать не только собственные комментарии, но и ответы ЭВМ, если они составлены на "естественном" пассивном языке.

Если вышеприведенные рассуждения справедливы, то различение позиций отправителя и получателя сообщений позволяет развести по разным сторонам процесса коммуникации и выражения "близость к естественному языку" и естественность для человека". Выражения эти не вступают ни в какие отношения- ни синонимии, ни конкуренции, - поскольку они относятся к разным языкам. Прогресс в области человеческих факторов в программировании состоит в приближении Ямч к естественному языку и в разработке Ячм, естественного для пользователей. Решение этой задачи может оказаться по плечу только коллективам исследователей, поскольку в этой сложной области отдельные эксперименты не позволяют прийти к окончательному выводу. Необходимы последовательные серии работ, исследующих роль многочисленных взаимосвязанных факторов, обусловливающих успешное решение задач в системе "человек - ЭВМ". Например, нельзя сказать, что при разработке Ячм следует отдавать предпочтение конструкциям, аналогичным той, что включена в NEST. В проведенном нами эксперименте оказалось, что, наоборот, более естественна языковая конструкция, аналогичная включенной в JUMP. И опять-таки нельзя считать, что результаты двух экспериментов противоречат друг другу. По-видимому, вмешался неучтенный фактор: природа решаемых задач. О естественности для человека того или иного языка коммуникации с ЭВМ имеет смысл говорить, лишь учитывая тип решаемых задач.

Вот как мы пришли к этому мнению. Эксперимент был задуман как проверка любопытных результатов, полученных английскими учеными. Сравнивались те же два варианта условных выражений: конструкция с самовставлением и конструкция с условным переходом к метке. Испытуемые должны были составить программы, относящиеся к сортировке книг в библиотеке. Для составления программ были разработаны два микроязыка. Язык А определяется следующим образом (в нотации Бэкуса):

<программа>:: = если <тип> то <действие> иначе <действи> <тип>:: = <формат> | <жанр> | <сохранность>

<формат>:: = большой|стандартный|миниатюрный

<жанр>:: = поэзия|проза|драматургия|воспоминания

<сохранность>:: = удовлетворительный|плохой

<действие>:: = <программа>|<полка>|реставрация|выставка|статус

<полка>:: = А1|А2|A31 ... |А50

Язык Б определяется следующим образом:

<программа> :: = если <тип> переход <метка>|<метка> <программа> |<действие>

<тип>:: = <формат>|<жанр>|<сохранность>

<формат>:: = большой|стандартный|миниатюрный

<жанр>:: = поэзия|проза|драматургия|воспоминания

<сохранность>:: = удовлетворительный|плохой

<метка>:: = М1| М2| М3| ... |М50

<действие>:: = <полка>|реставрация|выставка|статус

<полка>::=А1 | А2 | A3 | ... | А50

Пояснения, вероятно, требует лишь условная нумерация свободных полок в библиотеке (от А1 до А50), да еще действие "статус": согласно нему книга остается на своем месте.

Испытуемыми были шесть мужчин и шесть женщин в возрасте от 19 до 29 лет (средний возраст 24,7 лет). Восемь испытуемых имели высшее гуманитарное образование (психологическое, филологическое или экономическое), четверо были студентами тех же специальностей. Двое испытуемых были ранее знакомы с программированием: испытуемая Т. С. (26 лет) по институту, а испытуемая В. К. (27 лет) по средней школе. Обе эти испытуемые программистами никогда не работали. По числу ошибок и по времени, затраченному на решение задач, эти испытуемые не отличались от других испытуемых. Для сравнения было предложено решить эти же задачи инженеру, хорошо знакомому с программированием на АЛГОЛе. Ошибок он не допустил, а времени затратил в 2-4 раза меньше, чем наши испытуемые. Исходя из этого сравнения, мы посчитали возможным включить испытуемых Т. С. и В. К. в экспериментальную группу. Единственным признаком прошлой подготовки можно считать тот факт, что В. К. составила для некоторых задач более экономные и оригинальные программы, чем остальные испытуемые. Это, на наш взгляд, говорит скорее о ее знакомстве с алгоритмированием, чем с программированием (В. К. по профессии экономист).

Испытуемым предлагалось решить четыре задачи. Сами задачи элементарны, алгоритм решения их не представляет решительно никакой трудности, сложность же заключалась в составлении программы решения. Ни одна задача не имела единственно возможного решения, т. е. каждая из целого ряда программ считалась правильным решением. Цель составить самую эффективную (например, самую короткую) программу перед испытуемыми не ставилась. Приведем для примера первую задачу, которая вызвала у всех без исключения испытуемых наибольшие затруднения. Три последующие задачи, объективно более трудные (требовалось проверить больше условий, в силу чего программы удлинялись по сравнению с первой задачей), решались значительно быстрее и с меньшим числом ошибок, чем первая задача. Формулировалась она так: "Составить программу отбора воспоминаний удовлетворительной сохранности на выставку, а книг большого формата плохой сохранности - в реставрацию. Остальные книги оставить на месте". Вот возможное решение этой задачи на языке А:

если плохой то

если большой то реставрация иначе статус

иначе если воспоминания то выставка

иначе статус

Вот пример решения той же задачи на языке Б:

если удовлетворительный переход M1

M1 если воспоминания переход М2

М2 выставка

если плохой переход М3

М3 если большой переход М4

М4 реставрация статус

Испытуемые были случайным образом разделены на две группы: одна группа решала задачи сначала на языке А, потом на языке Б; другая группа - сначала на языке Б, потом - на языке А. Интервал между двумя сеансами составлял для разных испытуемых от 4 дней до 11 дней (средний интервал - 5,8 дней). Для различения групп будем называть первую группой АБ (сначала язык А, потом язык Б), а вторую группой Б А (сначала язык Б, потом язык А). На обоих языках испытуемые составляли программы решения одних и тех же задач. Это оправдано тем, что реальную трудность составляло обучение языкам (А и Б) и программированию на них, задачи же были элементарны. Ни один из испытуемых не обратил внимания на то, что задачи повторяются. Подобная схема эксперимента была выбрана для того, чтобы иметь возможность сравнить наши результаты с результатами эксперимента [280], проведенного именно по такой схеме.

В обеих группах результат был одинаков: решение задач на языке А длилось дольше и сопровождалось большим числом ошибок, чем раньше на языке Б. В таблице 16 приведены сводные (по всем четырем задачам) результаты эксперимента для обеих групп.

Таблица 16 . Сводные результаты эксперимента для групп АБ и БА

Как видно из таблицы, лишь трое испытуемых (все - из группы АБ) решили задачи на языке А быстрее, чем на языке Б. Однако при этом они допустили больше ошибок в решениях на языке А. Можно сделать вывод, что для большинства испытуемых язык А оказался более трудным и неестественным, чем язык Б. Если вспомнить гипотезу Ингве, то этот результат не выглядит удивительным: испытуемые, пользуясь естественным языком, привыкли избегать самовставлений и не отказались от этой привычки при попытках программирования. Однако говорить о влиянии родного языка испытуемых на решение ими задачи было бы преждевременно, и прежде всего потому, что результаты нашей работы прямо противоположны результатам работы (280), в которой более легким оказался язык, аналогичный нашему языку А.

Столь же преждевременно было бы говорить о противоречивости результатов двух экспериментов, ибо оснований для этого утверждения пока недостаточно. Необходимы многие серии экспериментов. Лишь после этого можно будет установить определенные научные факты и обосновывать на них утверждения. А пока, при дефиците экспериментальных исследований, еще не время делать далеко идущие выводы.

Вместо попыток опровержения результатов работы (280) мы попробуем выдвинуть предположение о причинах расхождения этих результатов с нашими. Для иллюстрации нашего предположения прибегнем к результатам решения испытуемыми первой задачи. Это оправдано тем, что при решении задач на языке А испытуемые потратили больше всего времени на первую задачу и допустили в ней большую часть ошибок. Приводим в таблице 17 результаты решения первой задачи испытуемыми обеих групп.

Из сопоставления таблиц 17 и 16 легко заметить, что при решении задач на языке А первая задача оказалась самой трудной, в ней почти все допустили ошибки, и большинство испытуемых более половины общего времени потратили на ее решение. Поэтому мы можем обосновать свое предположение, рассматривая результаты решения именно этой задачи.

Таблица 17. Результаты решения первой задачи группами АБ и БА

Обращаясь к протоколам эксперимента, мы находим очевидное затруднение для испытуемых во время составления программ на языке А. По условию всех задач (не только первой) требовалось запрограммировать определенные действия над частью книг, остальные же книги оставались на месте. Испытуемым, составлявшим неэкономные программы, приходилось отдельно указывать каждую "порцию" книг, которые оставались на месте. Например, первую задачу никто из испытуемых не решил так, как показано выше. Найденные ими решения были длиннее и сложнее. Большинство испытуемых решило задачу

так:

если воспоминания то

если удовлетворительный то выставка

иначе если плохой то

если большой то реставрация

иначе статус

иначе статус

иначе если плохой то

если большой то реставрация

иначе статус

иначе статус

Такое решение, хотя оно и явно громоздкое, признавалось правильным. Главная трудность для испытуемых - повторение слов "иначе статус" для завершения главной конструкции языка "если... то... иначе...". Испытуемые не видели смысла в этих повторениях, и для некоторых из них слова "если" и "иначе" превратились в некое подобие слов-скобок типа begin-end в АЛГОЛе. Характерно, что трое испытуемых группы АБ, решая эту задачу на языке Б, начали программу так:

если воспоминания переход MI

статус

Хотя прошло в среднем 5,8 дней после решения ими задачи на языке А, неправильное представление о скобочной роли слов "иначе статус" запомнилось испытуемым, а поскольку в языке Б слова "иначе" нет, они ставили просто "статус", имея в виду завершить конструкцию, начатую словом "если".

В работе (280) приводится для примера лишь одна из предлагавшихся испытуемым задач. Судя по ней, у испытуемых не было никаких оснований придавать словам "если" и "иначе" несвойственную им роль скобок. Использовавшиеся в эксперименте (280) языки "беднее" наших языков А и Б в том смысле, что в них определено меньше объектов и меньше действий над ними. Поэтому экспериментаторы могли предложить испытуемым запрограммировать отдельное действие для каждой группы объектов. В наших задачах этого не было, поскольку в таком случае программы сильно удлинялись бы.

Итак, сравнение результатов двух экспериментов показывает не то, какой язык естественнее для пользователей, а скорее проливает некоторый свет на пути исследования человеческих факторов в области коммуникации человека с ЭВМ. Недостаточно поставить цель определить естественные для отправителя или получателя сообщений коммуникативные средства. Необходимо учитывать также решаемые человеко-машинной системой задачи. Иными словами, для решения задач одного типа может быть естественным один язык, а для решения задач другого типа - другой язык. Это представляется главным выводом из проведенного выше сопоставления двух экспериментов. Помимо этого вывода следует упомянуть, что такое сопоставление привлекло наше внимание к ряду интереснейших проблем, о которых, однако, имеет смысл говорить лишь после завершения начатых экспериментов.

Таким образом, работа исследователей человеческих факторов в области коммуникации человека с ЭВМ значительно усложняется. Теперь недостаточно планировать экспериментальное изучение естественности языковых конструкций для пользователей. Приходится соотносить это с решаемой задачей, т. е. изучение человеческих факторов нельзя отрывать от рассмотрения всей деятельности человека, занятого решением задачи.

В заключение несколько слов о психолингвистической подоплеке разделения языка коммуникации человека с ЭВМ на Ячм и Ямч. Это связано с разделением позиции отправителя - в его интересах, чтобы язык был удобен для генерирования сообщений, - и позиции получателя, которого волнует лишь сообщение - результат этого генерирования. Интересы их не вполне совпадают. Естественные языки - исторический результат компромисса между интересами отправителя и получателя сообщений [203]. Развитие их в течение тысячелетий ограничивалось тем обстоятельством, что обе стороны, вступающие в коммуникацию, обладали сходной нервной системой (при этом цели их не могли не быть различными). Успех коммуникации, т. е. достижение взаимопонимания, служил сигналом обратной связи: если говорящий пытался генерировать текст максимально экономным способом (потворствуя своим интересам отправителя сообщений), то он обыкновенно оставался непонятым. А так как в процессе общения коммуниканты постоянно меняются позициями - отправитель становится получателем и наоборот, то в достижении компромисса были заинтересованы все носители языка. Общепринятый в данную эпоху национальный язык - это и есть результат подобного компромисса.

Отсюда видно, что переносить этот компромисс на коммуникацию с машиной не обязательно. ЭВМ, не обладая человеческой нервной системой, лишена и человеческих коммуникативных интересов. При коммуникации с ЭВМ человек может вволю проявить свои интересы - как отправителя, так и получателя. Поэтому сложившийся в межчеловеческом общении компромисс может не распространяться на случай коммуникации с ЭВМ (а может и распространяться - это зависит от нашего желания, удобства и т. д., но никак не от машины). Психолингвисты пока не исследовали, в чем конкретно состоят языковые интересы отправителя и получателя (говорящего и слушающего). Если такое исследование будет проведено, это может существенно расширить спектр коммуникативных возможностей чело: века в обеих позициях - и передатчика, и приемника информации. Как бы то ни было, отвергать заранее такую возможность было бы неразумно.

К анализу понимания текста в ходе коммуникации между человеком и ЭВМ

Успешность коммуникации в большой мере определяется тем, удалось ли участникам этого процесса достичь взаимопонимания. Диалог между человеком и ЭВМ, в отличие от процесса общения между людьми, в настоящее время обычно предполагает письменную фиксацию сообщения, т. е. появление текста. Именно сообщение является тем связующим звеном между передатчиком и реципиентом, характеристики которого могут либо облегчить взаимопонимание участников процесса коммуникации и сделать их взаимодействие оптимальным, либо, напротив, затруднить его. Как известно, одно из основных различий между естественным языком, на котором говорит человек, и формализованными языками, на основе которых строятся программы ЭВМ, состоит в различной степени полиморфизма слов: слова естественного языка могут быть сколь угодно многозначными, но к словам искусственных языков, как правило, предъявляется требование строгой однозначности. В связи с этим, по-видимому, имело бы смысл выделить такие группы слов естественного языка, которые психологически были бы более однозначны для носителей языка с тем, чтобы именно эти группы слов использовать для составления сообщений, в каком-то смысле оптимальных для обоих участников процесса коммуникации.

С этой целью мы предприняли экспериментальное исследование понимания письменных сообщений при помощи методики восстановления. Методика восстановления (cloze procedure) была предложена в 1953 г. американским психологом Тейлором. Суть методики состоит в том, что испытуемым предъявляется отрывок текста, где каждое n-е слово заменяется прочерком; причем по результатам восстановления испытуемыми опущенных слов судят о понимании ими текста или о трудности текста. Операциональным показателем успешности восстановления данного текста данным испытуемым служит количество и "степень правильности" восстановленных слов.

Прежде всего остановимся на психологических основах методики восстановления. Восстановление текста с пропущенными словами можно рассматривать как моделирование поведения реципиента в процессе коммуникации в условиях помех. Чтобы декодировать полученный искаженный текст, реципиент должен восстановить его при помощи наиболее вероятных заполнений. При этом реципиент опирается на все имеющиеся в его распоряжении семантические и структурные ключи, содержащиеся в тексте. Последние порождают некоторое множество возможных по смыслу или грамматической форме ответов, из которых испытуемый должен выбрать один, наиболее адекватный, с его точки зрения. Насколько точно приемник восстановит пропуски в сообщении, будет зависеть, в частности, от общности языковых норм реципиента и передатчика (подробнее об этом будет сказано дальше).

Исходя из этих соображений, в контексте нашей работы понимание можно определить как установление соответствия между семантическими и грамматическими системами составителя сообщения и реципиента. Такое частное определение понимания не противоречит имеющемуся в отечественной психологической литературе определению понимания как сложного, комплексного и многоуровневого познавательного процесса, включающего узнавание языковых средств и осмысление содержания и направленного на раскрытие связей и отношений реальной действительности. В самом деле, установление соответствия между семантическими и грамматическими системами обоих участников процесса коммуникации предполагает оперирование языковыми единицами разных иерархических уровней. Оно включает протекание таких важнейших психических процессов обработки сведений, как узнавание имеющихся в долговременной памяти элементов и осмысление их по мере сравнения с вновь поступающими на анализаторы стимулами.

Понимание текста (как мы его определили) будет зависеть от целого ряда факторов, исчерпывающее описание которых, во-первых, помогло бы понять механизм этого сложного психологического процесса и, во-вторых, сделало бы возможным его оптимизацию путем варьирования переменных, влияющих на понимание. Решение второй задачи имеет большое практическое значение. Разработка методики восстановления, психологической основой которой, как мы уже говорили, является моделирование поведения реципиента в процессе коммуникации в условиях помех, позволила бы решить целый ряд практических задач, связанных с повышением эффективности декодирования сообщений, передаваемых в условиях шума.

В самом общем виде можно выделить следующие группы факторов, потенциально влияющих на понимание испытуемыми искаженного текста.

1. Факторы, характеризующие кодирующего сообщение.

2. Факторы, характеризующие декодирующего сообщение. Тогда одним из основных условий успешности понимания будет общность языковых норм обоих участников процесса коммуникации, т. е. чем более сходны их системы семантических и грамматических навыков, тем более точно они должны уметь антиципировать или прогнозировать, что именно породит каждый из них в каждый отдельный момент. В нашем случае, при исследовании понимания письменной речи нас будет интересовать умение прогнозировать лишь одной стороны - читателя, или декодирующего сообщение. Что же касается самого сообщения, то его параметры нам заранее известны. Процедуру заполнения испытуемыми прочерков в тексте можно рассматривать как решение ими прогностической задачи. Успешность ее решения будет зависеть от точности прогноза (или в конечном счете от правильности понимания), а последняя в свою очередь от следующих групп факторов.

1. Психологические характеристики индивидов, декодирующих текст (знания, способности, в том числе способность к декодированию, и т. д.).

2. Прогностические характеристики текста в целом и его элементов (напомним, что фактическая формулировка смыслового содержания текста при помощи конкретных лексических единиц и грамматических структур является выражением факторов, характеризующих кодирующего).

Понятие "точности прогноза" в нашем случае находит свое выражение в наборе ответов, порожденных испытуемыми при заполнении каждого пробела данного текста.

Целью данной работы является выявление некоторых закономерностей структуры заполнения испытуемыми прочерков как показателя степени понимания ими данного текста в зависимости от таких характеристик и элементов текста слов, как их частота и принадлежность к части речи.

При выборе этих характеристик мы руководствовались следующими соображениями. Имеется ряд данных, указывающих на то, что успешность прогнозирования испытуемыми последовательности единиц текста является функцией жесткости контекстуальных связей слова (семантических и синтаксических). Однако степень "контекстуальной связи" достаточно сложно измерить. Логично думать, что принадлежность слова к определенной части речи в первом приближении содержит для носителей языка достаточно сведений о том, какую роль играет слово в предложении и какое место в его структуре оно занимает, т. е. принадлежность слова к определенной части речи является как бы операциональным показателем степени жесткости контекста для данной части речи.

Что же касается выбора в качестве другой независимой переменной такого параметра, как частота пропущенных слов, то это объясняется многократно продемонстрированной важностью вероятностных характеристик элементов речи, которые в силу существования в речевых механизмах человека определенной иерархической организации элементов речи в соответствии с частотой их встречаемости в речевой деятельности индивида, с большой определенностью прогнозируют результаты самых разных операций, связанных с оперированием речевым материалом. Кроме того, частота элементов текста сама по себе обладает большой прогностической силой, она тесно связана с другими психологически значимыми характеристиками стимулов (например, с субъективным ожиданием события, его полезностью и т. п.).

Для предварительного эксперимента были отобраны четыре текста примерно равных по трудности, от 101 до 173 слов длиной, представляющие собой законченные смысловые отрывки. Тесты составлялись следующим образом: в каждом тексте пропускалось каждое пятое слово (При составлении теста на материале английского языка большинство авторов пропускает каждое 5-е слово, руководствуясь имеющимися данными, что такая частота является оптимальной, т. е. это максимальная частота пропуска слов, при которой угадывание каждого следующего слова не зависит от правильности угадывания предыдущих. У нас не было подобных данных для русского языка. Однако впоследствии анализ материала показал, что во всей совокупности прочерков было лишь три случая, когда правильность угадывания слова зависела от угадывания предыдущего. Что же касается максимальной частоты прочерков, то мы заинтересованы в ней по двум причинам: 1) она обеспечивает экономичность теста (т. t. возможность получить большее число ответов за меньшее время); 2) надежность теста в большей мере является функцией его длины), в первом варианте - начиная с первого слова, во втором - со второго, и т. д., всего пять вариантов (А, Б, В, Г и Д) для каждого текста, так что в результате пропущенным оказалось каждое слово каждого текста.

В качестве испытуемых были выбраны студенты первых двух курсов МГПИИЯ им. М. Тореза. Всего в эксперименте участвовало 100 человек. Каждый испытуемый получал по четыре разных текста с пропущенными словами. Набор текстов для каждого испытуемого был составлен таким образом, что в него входили разные варианты пропусков (А-Д). Работа с текстами не ограничивалась во времени, в среднем испытуемые работали по 35-45 мин. (около 10 мин. на каждый текст). Перед тем как приступить к работе, испытуемым давалась следующая инструкция.

"Мы проводим исследование понимания текстов в зависимости "от их трудности. Каждый из вас получил по четыре текста. Некоторые слова в них пропущены, вместо них стоит прочерк, но сохранены все знаки препинания. Имена собственные могут быть пропущены только в том случае, если они встречаются второй или третий раз, в первый раз они сохранены. Тексты не связаны между собой, на каждом листке самостоятельный текст.

Ваша задача - заполнить каждый прочерк одним словом так, чтобы восстановить первоначальный текст. Слово - это то, что находится между пробелами. В словосочетании "потому что" - два слова, "тем не менее" - три слова, "какой-то" - одно слово.

Тексты подобраны таким образом, что в некоторые прочерки очень легко вписать слова, в другие - гораздо труднее. Постарайтесь заполнить как можно больше прочерков, но если вы не можете вставить слово в какой-либо прочерк, то оставьте его и переходите к следующему.

Качество выполнения задания никоим образом не повлияет на учебные отметки, поэтому просьба работать совершенно самостоятельно".

Любое слово, вставленное испытуемыми в пробел, может быть либо абсолютно идентично исходному, либо отличаться от него семантически, грамматически или орфографически (последнее различие при обработке обычно не учитывается). В свою очередь, семантически отличные слова могут быть синонимичны исходному слову или семантически не связаны с ним, а грамматически отличающиеся слова могут совпадать или не совпадать с грамматическим классом исходного слова.

Было показано, что при традиционном использовании методики восстановления как теста трудности понимания текста лучшим способом подсчета является такой, когда правильным ответом считается слово, абсолютно совпадающее с выпущенным исходным [11]. (Именно эта простота оценки результатов методики делает ее таким привлекательным инструментом измерения понимания.)

Однако нас в данном случае интересовало не использование методики для решения прикладных задач, но исследование с ее помощью понимания как психологического процесса, в большой мере вовлекающего действие механизма вероятностного прогнозирования. Выше мы выдвинули в качестве показателя понимания набор ответов, порождаемых испытуемыми. При этом мы исходили из допущения, что чем более сходна семантико-структурная система читателя с той же системой автора текста, тем с большей вероятностью он заполнит пробел словом, абсолютно идентичным исходному (т. е. набор ответов сведется к одному слову). По мере ухудшения понимания (т. е. уменьшения сходства в семантико-структурных системах приемника и передатчика) ответы, порождаемые испытуемыми, будут более разнообразны, менее согласованы и более "далеки" от исходного слова. Они как бы будут очерчивать тот круг возможных заполнений данного пробела, откуда испытуемый в принципе может выбрать ответ на данный прочерк.

В соответствии с этим положением возникла необходимость разработать критерий близости ответов испытуемых к исходному слову. Основанием для такого критерия послужила степень семантического сходства с пропущенным словом. Анализируя заполнения пробелов испытуемыми, мы выделили следующие основные группы ответов, варьирующие по степени смысловой близости к исходному слову (расположены в порядке "удаления" от исходного слова).

I. Правильные заполнения: 1) дословные, 2) синонимичные, 3) контекстуально-синонимичные.

II. Контекстуально-допустимые заполнения.

III. Неправильные заполнения: 1) семантически неверные, 2) синтаксически неверные, 3) повторы.

Кроме того, при анализе ответов учитывалось число незаполненных прочерков и число ответов, данных "не по инструкции", т. е. более одного слова в прочерке (последних, впрочем, было так мало, что они практически не повлияли на результаты эксперимента).

Ниже мы более подробно остановимся на том, что мы понимаем под некоторыми из выделенных групп и какие конкретные заполнения по материалу эксперимента мы относили к каждой группе.

Под "синонимичными" заполнениями мы понимали: 1) синонимы (Являются ли данные слова синонимами, мы проверяли по "Словарю синонимов русского языка в двух томах" (Л., 1970-1971), но, к сожалению, это удалось сделать примерно для половины слов - остальные либо вообще не зарегистрированы в словаре, либо не встречаются там в интересующем нас значении. В этих случаях пришлось пользоваться сугубо субъективным критерием - языковой интуицией экспериментатора) исходного слова, 2) употребление личного местоимения вместо имени существительного или имени собственного; 3) употребление имени собственного или строго соответствующего имени существительного вместо личного местоимения. На пример, в предложении: " ________ утверждает, что актриса отдала его фермерской семье" синонимами исходного местоимения "он" мы считали слова "юноша", "Джон", "Мортенсон".

Под "контекстуальными синонимами" мы условились понимать заполнения, идентичные грамматическому классу исходного слова (т. е. не изменяющие грамматической структуры предложения) и прямо связанные с контекстом. Например, в синтагме "Журналист связался с _________ клиники" (исходное слово "директором") контекстуально-синонимическими заполнениями мы считали ответы: "руководством", "профессором", "врачом", "главврачом", "сотрудником". В группу "контекстуально-допустимых" ответов (промежуточную между "правильными" и "неправильными" ответами) вошли как ответы грамматического класса, одинакового с классом исходного слова, так и ответы, "переключающие" грамматическую структуру синтагмы или предложения в целом. Например, в предложении " _________ возится во дворе с большим утюгом" (исходное слово "всё") контекстуально-допустимыми будут ответы: "сестра", "подолгу".

Как "семантически неверные" мы классифицировали заполнения, совпадающие с грамматическим классом исходного слова или не нарушающие грамматической структуры предложения, но не соответствующие содержанию текста. Например, в предложении "А в самолете чересчур чистенькая, чересчур улыбчивая _________ " (исходное слово "стюардесса") семантически неверным будет заполнение "официантка", в предложении "За _________ десять лет мне много приходилось летать" (исходное слово "последние") семантически неверен ответ "свои".

Большую подгруппу среди неправильных заполнений представляли синтаксически неверные ответы, когда прочерки заполнялись словами, грамматически не согласующимися с контекстом, в том числе нарушающими структуру предложения, намеченную знаками препинания. Например: "Мир пестр, многообразен - разные люди, разные нравы, _________ природа" (исходное слово "разная") - неправильное заполнение: "события". В синтагме "с той высоты, которую _________ четырехмоторный самолет" (исходное слово "набирает") неправильные заполнения: "поднимается", "достигает".

Под "повторами" мы понимаем заполнения прочерков словами, стоящими рядом с прочерком или отделенными от него одним-двумя словами. Например: "С той высоты, которую набирает _________ самолет" (опущено слово "четырехмоторный") заполнение - "самолет". "Но _________ он почему-то еще предпочитал оставаться инкогнито" (пропущено слово "тогда") заполнение - "почему-то".

Влияние принадлежности к части речи на характер заполнения испытуемыми прочерков. Прежде всего можно предположить, что будет наблюдаться существенное различие в заполнении испытуемыми прочерков, стоящих на месте знаменательных и служебных частей речи (В соответствии с "Грамматикой современного русского литературного языка" (М., 1970), слова делятся на полнозначиые, или самостоятельные, и частичные, или служебные. Внутри полнозначных слов выделяются знаменательные и указательные слова, причем в последнюю группу входят местоименные слова и местоимения. Однако реакция испытуемых на них, выразившаяся в характере заполнения прочерков, стоящих на месте этих слов, побудила нас включить указательные слова в группу служебных). Действительно, на долю служебных слов приходится большее число правильных заполнений (88,7% против 79,2%) и соответственно меньшее число контекстуально-допустимых (5,7% против 10,2%) и неправильных заполнений (3,5% против 6,8%).

Статистический анализ показывал, что различие в числе правильных заполнений, а также соотношение правильных и контекстуально-допустимых и правильных и неправильных заполнений для знаменательных и служебных слов является значимым: величины ?2 Для этих показателей составляют соответственно: ?21=152,540; ?24=73,292; ?25=61,607 (табличное значение ?2 для f=11 на 1%-ном уровне составляет 6,63). Это относится и к соотношениям контекстуально-допустимых и неправильных к другим заполнениям (?22=59,972; ?23=49,366). В то же время, различие в соотношении контекстуально-допустимых и неправильных заполнений статистически незначимо (?26=0,513).

Теперь рассмотрим более подробно вопрос о зависимости заполнения испытуемыми прочерков от части речи пропущенного слова.

Наибольший процент правильных заполнений зарегистрирован для предлогов (95,9%). Различие в числе правильных заполнений для предлогов и всех остальных частей речи настолько велико, что позволяет отнести их к другой генеральной совокупности (?2=206,727).

Затем идут местоимение, глагол, имя существительное и союз - процент правильных заполнений здесь колеблется очень незначительно: от 81,2% до 85,8% (различие статистически незначимо). Для имени прилагательного он существенно ниже - 72,4%, для наречия еще более низок - 65,2%. На основании критерия ?2 Для соотношения правильных и всех остальных заполнений существительные и глаголы значимо отличаются от групп прилагательного и наречия. Последние в свою очередь также принадлежат к разным генеральным совокупностям. В то же время для наречия и прилагательного (сравнительное именем существительным и глаголом) возрастает процент контекстуально-допустимых заполнений. Статистический анализ показывает, что по соотношению правильных и контекстуально-допустимых ответов значимым является различие между группой имени существительного и глагола и группой имени прилагательного и наречия (внутри групп не наблюдается статистически значимого различия).

Интересные закономерности выявляются при анализе структуры правильных ответов. Так, если выше мы говорили о том, что число правильных заполнений практически одинаково для имени существительного, глагола, союза и местоимения, то анализ только правильных ответов показывает, что между знаменательными и служебными частями речи существует значительная разница в проценте дословных заполнений (т. е. абсолютно совпадающих с исходным словом): 63,4% и 54,2% - для имени существительного и глагола, 85,5% и 87,6% -для местоимения и союза, причем различие статистически значимо как для существительных и глаголов, так и при сравнении каждой из этих групп с группой союзов и местоимений, принадлежащих к одной совокупности. Соответственно переструктурируется вся совокупность правильных ответов: у знаменательных частей речи, по сравнению со служебными, растет число синонимичных и контекстуально-синонимичных заполнений. Внутри знаменательных частей речи особенно бросается в глаза рост числа контекстуально-синонимичных заполнений у наречий (38%) и особенно прилагательных (55,4%) (различие статистически значимо) по сравнению с именем существительным (25,7%) и глаголом (23,2%) (различие между двумя последними незначимо).

Влияние частоты пропущенного слова на характер заполнения испытуемыми прочерков. Данные о заполнении прочерков опущенных знаменательных частей (Все служебные части речи, встретившиеся в наших текстах, зарегистрированы в "Частотном словаре современного русского литературного языка" Э. Штейнфельдт (Таллин, 1963), т. е. являются частыми) в зависимости от их частоты (Для оценки частоты слов в нашем эксперименте мы пользовались данными "Частотного словаря...": слова, зарегистрированные в словаре, получали пометку "частые", незарегистрированные - "редкие") характеризуются некоторым уменьшением числа правильных заполнений для редких слов и соответственно увеличением у них числа контекстуально-допустимых ответов (различие статистически значимо). Основное различие лежит в проценте заполнений дословными, синонимичными и контекстуально-синонимичными вставками. При заполнении прочерков, стоящих на месте редких слов (по сравнению с заполнением прочерков на месте частых слов) резко (почти в два раза) уменьшается число дословных заполнений (64,4% против 37,3%) и увеличивается число синонимичных (20% против 11,8%) и контекстуально-синонимичных (42,7% против 22,8%) заполнений. Значимым оказалось и различие в числе незаполненных прочерков для частых и редких слов. Частями речи, где процент правильных заполнений значимо зависит от частоты пропущенного слова, являются прилагательное (82,5% для частых, 67% для редких прилагательных) и существительное (соответственно 84,2% и 79,3%). Для глаголов и наречий в этом случае не наблюдается статистического различия. Основное различие и здесь становится особенно заметным при анализе совокупности правильных ответов: при заполнении прочерков, стоящих на месте редких слов, число дословных ответов резко уменьшается, а число синонимов, и особенно контекстуальных синонимов, растет (эти два типа ответов принадлежат, в соответствии с критерием Хи-квадрат, к одной совокупности для глаголов, прилагательных и наречий), причем различие в процентах заполнения разными категориями ответов наименьшее для имен существительных, увеличивается для глаголов и еще больше возрастает для имен прилагательных и наречий.

Обсуждение результатов и некоторые выводы. В настоящей работе мы сделали попытку экспериментально изучить, как влияет частота опущенных слов и их принадлежность к части речи на заполнение испытуемыми прочерков, и тем самым установить некоторые закономерности понимания письменных сообщений. Анализ результатов эксперимента позволил, прийти к следующим выводам.

Оба вышеназванных фактора обнаружили статистически значимое влияние на исход эксперимента.

Испытуемые значительно более правильно заполняют прочерки, стоящие на месте служебных частей речи, чем прочерки, стоящие на месте знаменательных частей речи. Эти данные совпадают с интуитивными представлениями о большей жесткости связи служебных слов с ближайшим грамматическим контекстом, что и приводит к большей правильности их восстановления, равно как и к большей согласованности (меньшему разбросу) при заполнении прочерков.

В группе знаменательных слов более правильно заполняются прочерки, стоящие на месте имен существительных и глаголов, чем прочерки, стоящие на месте имен прилагательных и наречий. Последнее согласуется с представлениями о том, что связь наречий и прилагательных со смысловым контекстом слабее, чем контекстуально-смысловые связи имен существительных и глаголов. В группе служебных частей речи наиболее правильно заполняемыми являются прочерки, стоящие на месте предлогов.

В соответствии с положениями теории информации, чем легче выводимо слово из окружающего контекста, т. е. чем с большим согласием испытуемые прогнозируют его появление, тем оно более избыточно и менее информативно. В нашем случае, словами, менее всего выводимыми из контекста и поэтому наиболее информативными оказались редкие наречия и прилагательные, и наименее информативными - предлоги (Одним из экспериментальных подтверждений того, что предлоги воспринимаются при чтении как неотделимые от соответствующих словосочетаний, является то обстоятельство, что испытуемые, заполняя прочерки, стоящие на месте предлогов, часто заполняли их таким образом, как будто предлог в тексте не был пропущен. Например, в синтагме "пристегнул ли пассажир ремень, привязывающий его _________ креслу" вместо пропущенного предлога "к" испытуемый вставляет "удобному". Это трудно объяснить только невнимательностью. Очевидно, в падежной форме существительного или местоимения содержится информация, делающая избыточным восприятие собственно предлога при чтении).

Значительно менее очевидной была впоследствии подтвержденная статистически гипотеза о влиянии частоты пропущенного слова на характер заполнений. Наиболее правдоподобным нам представляется объяснение, что в реальной речевой ситуации ближайший контекст частых слов значимо отличается от ближайшего контекста редких слов, что и предоставляет в распоряжение испытуемых ключи, позволяющие им более успешно прогнозировать появление частых слов.

Кроме того, ближайший контекст частых слов, по-видимому, эффективно сужает их полиморфизм, обычно им свойственный.

Полученные результаты могут быть интерпретированы в рамках рассмотрения понимания при чтении как синтетического процесса. Как отмечает З. И. Клычникова, нам гораздо чаще приходится иметь дело с синтетическим чтением, нежели с аналитическим. При синтетическом чтении текст воспринимается целостно, читающий схватывает его общее содержание, не выделяя еще отдельные слова (первичный синтез). Затем может начаться анализ отдельных слов или межсловесных связей, приводящий ко вторичному синтезу.

Наши испытуемые, как это видно из инструкции, были специально ориентированы на синтетическое, целостное восприятие текста. По-видимому, с этой точки зрения и можно объяснить некоторые полученные результаты. Можно предположить, что даже искаженный текст содержит сведения, достаточные для того, чтобы при его синтетическом чтении создать в представлении испытуемых образ исходного текста, на основании которого они сравнительно легко заполняют прочерки, стоящие на месте имен существительных и глаголов. Как известно, эти две части речи обычно несут на себе основную смысловую нагрузку и являются теми "смысловыми вехами" текста, которые определяют понимание на его начальном этапе.

Естественно, что будучи основными носителями содержания текста, имена существительные и глаголы имеют некий предел вариативности заполнений, несоблюдение которого может привести к тому, что в результате мы получим совершенно иной текст, т. е. именно текст, его синтетически воспринятое содержание, обусловливает выбор заполнений прочерков, стоящих на месте имени существительного и глагола.

Тот факт, что наиболее правильно и согласованно испытуемые заполняли прочерки, стоящие на месте предлогов, с позиций синтетического восприятия обусловливается скорее всего семантической неинформативностью и несамостоятельностью предлогов, всегда находящихся в тесной связи с именами существительными, совместно с которыми они образуют некоторые семантические категории.

Совершенно иная картина имеет место в случае заполнения прочерков, стоящих на месте имен прилагательных. По-видимому, семантическая категория признака или качества, наиболее частым представителем которой является имя прилагательное, наименее жестко выводима из содержания текста. Отсюда следует, по-видимому, что сведения, которые испытуемые получают при чтении искаженного текста, оказываются явно недостаточными для сравнительно однозначного восстановления этих слов. Поэтому при выборе имени прилагательного испытуемые обладают более широкими возможностями, и этот выбор, будучи мало обусловлен, зависит, видимо, от индивидуально-психологических характеристик испытуемых, в частности, от их воссоздающего воображения, умения чувствовать стиль текста, запаса слов и т. д.

Все вышеизложенное позволяет нам предположительно сформулировать следующие зависимости.

1) При восстановлении искаженного текста реконструкция его содержания будет тем успешнее, чем больший процент исходного текста составляли частые имена существительные, глаголы и служебные слова.

2) Восстановление имен существительных, глаголов и служебных слов в большей мере зависит от характеристик текста, восстановление имен прилагательных и наречий- от индивидуально-психологических характеристик испытуемых.

Использованная нами методика может быть применена и для оценки эффективности коммуникации между человеком и ЭВМ на языке, близком к естественному.