ВТОРОЕ РАССУЖДЕНИЕ,В КОТОРОМ СОДЕРЖИТСЯ ОТВЕТ НА ГЛАВНЫЕ ВОЗРАЖЕНИЯ,ВЫДВИНУТЫЕ ПРОТИВ ЭТОЙ «ЛОГИКИ»

Все, кто намеревается ознакомить публику со своими произведениями, должны быть готовы к тому, что у них будет столько же судей, сколько и читателей. И пусть это не покажется им несправедливым или тягостным, ибо, если они воистину бескорыстны, им надлежит отказаться от права собственности на сочинения, предаваемые гласности, и взирать на пих с тем же безразличием, что и на чужие труды.

Единственное право, которое они могут законпо сохранить за собой,— это право исправлять в них то, что окажется ошибочным, и тут суждения читателей способны сослужить хорошую службу: когда они справед-ливы, они всегда идут иа пользу, а от несправедливых нет никакого вреда, поскольку с ними можно пе считаться.

Но благоразумие иногда требует сообразоваться с такими суждениями, которые мы считаем несправедливыми, ибо если они не убеждают пас в том, что заключенные в них упреки имеют под собой основание, то по крайней мере показывают, что не все в нашем сочинении доступно уму читателей, высказавших эти упреки.

Поэтому желательно, чтобы первые издания книг воспринимались всего лишь как неоконченные опыты, которые авторы этих трудов предлагают вниманию просвещенных людей, дабы узнать их мнение, и которые они в дальнейшем, обдумывая разные взгляды, представленные в различных отзывах, будут дорабатывать, с тем чтобы довести свои сочинения до наивысшего доступного им совершенства.

Мы охотно проделали бы такую работу для второго издания этой «Логики», если бы нам было хорошо известно, что говорили по поводу первого. Но мы и так сделали все, что могли: многое добавили, многое убрали и исправили, прислушавшись к мнению читателей, соблаговоливших указать нам, в чем, с их точки зрения, нас можно упрекнуть.

Начнем с того, что в отношении языка мы почти во всем следовали советам двух лиц \ взявших на себя труд отметить ошибки, вкравшиеся в наше сочинение по недосмотру, и некоторые неудачные, на их взгляд, выражения.

Что касается самих обсуждаемых вопросов, то здесь мы внесли больше добавлений, нежели изменений и сокращений, так как были хуже осведомлены о том, что тут вызвало нарекания. Правда, на неркольких общих возражениях, высказанных против нашей книги, мы просто не сочли нужным останавливаться, решив, что те, кто их выдвинул, удовлетворятся, когда мы приведем свои соображения относительно того, что они порицают. Поэтому нет смысла отвечать здесь на главные из этих возражений.

Некоторым не понравилось заглавие «Искусство мыслить»; они хотели бы, чтобы мы заменили его на «Искусство хорошо рассуждать». Но просим их принять во внимание, что логика призвана дать правила для всех действий ума — пе только для суждений и умозаключений, по и для простых идей, и вряд ли можно было бы подобрать другое слово, которое обозначало бы все эти действия, а слово «мысль» их, несомненно, объемлет, потому что и простые идеп, и суждения, и умозаключения — всё это мысли. Правда, мы могли бы назвать нашу книгу «Искусство хорошо мыслить», но в таком добавлении нет необходимости; ведь оно уже содержится в слове «искусство», обозначающем способ хорошо ис-полнять что-либо, как это отмечает сам Аристотель. Поэтому принято говорить просто «искусство писать красками», «искусство считать», ибо предполагается, что не надобно никакого искусства для того, чтобы плохо писать красками или плохо считать.

Гораздо более существенное возражение было высказано в связи с тем, что многие примеры в нашей «Логике» взяты из других наук. Поскольку оно затрагивает самый ее замысел и, таким образом, дает нам повод разъяснить его, надо рассмотреть это возражение более подробно. К чему, спрашивают иные, вся эта мешанина из риторика, этики, физики, метафизики, геометрии?2 Мы рассчитываем найти предписания логики, а нас вдруг возпосят в заоблачные выси самых отвлеченных наук, не поинтересовавшись, изучали мы их или нет.

Однако рассуждающие подобным образом не принимают в соображение, что для книги, пожалуй, самый большой недостаток — если ее не читают, потому что она может служить лишь тем, кто ее прочтет, и, следовательно, все, что побуждает прочесть кпигу, помогает извлечь из нее пользу. Поэтому если бы мы их послушались и написали обычную сухую «Логику», воспользовавшись привычными примерами с «животным» и «лошадью», то, сколь бы строгой и методической она ни была, она разделила бы участь многих других, которых, при всем их обилии, никто не читает. Ведь именно раз-нообразие содержания придает нашей «Логике» живость, благодаря чему она, быть может, не повергнет читателей в такое уныние, как другие книги подобного рода.

Но главная цель, которую мы преследовали, обращаясь за примерами к другим наукам, заключалась не в том, чтобы привлечь к ней читателей, сделав ее болсо занимательной по сравнению с обычными «Логиками».

Мы полагаем, что нам удалось изложить искусство логики самым естественным и самым удобным способом и, насколько это возможно, устрашіть помеху, превратившую его изучение в занятие почти что бесплодное.

Ибо, как показывает опыт, пз тысячи молодых людей, изучающих логику, не наберется и десятка таких, кто. спустя полгода после окончания курса вспомнит пз нее хоть самую малость. А истинная причина этой столь распространепной беспамятности или пебрежения кроется, по нашему мнению, в том, что, трактуя предметы, уже сами по себе весьма отвлеченные п очень далекие от практических нужд, логика вдобавок еще пользуется малоинтереспыми примерами, нигде больше не встречающимися, и оттого ум, которому стоит больших усилии обратиться па такие предметы, не находит здесь ничего, на чем бы он пожелал остановиться, и быстро теряет приобретенные им при этом идеи, так как опи никогда не подновляются практикой.

Кроме того, поскольку из обычных примеров пе видно, что это искусство можно применить к чему-то полезному, те, кто его изучает, замыкаются в пределах самой логики, хотя она существует лишь затем, чтобы слу-жить инструментом для других наук.

Вот мы и решили, что лучший способ устранить эту помеху — не отделять логику в такой степени, как это принято делать, от других наук, для которых опа предназначается, и посредством примеров так связать ее с основательными зпапиями, чтобы читатели нашли в пей не только правила, но и образцы их применения и могли судить об этих науках с помощью логики и удерживать в памяти логику с помощью этих наук.

Следовательно, многообразие содержания вовсе по отодвигает па второй план предписания логики; напротив, ничто так не способствует их осмыслению и лучшему задомипаппю, потому что сами по себе они слишком отвлеченны, чтобы произвести впечатление па ум, если их пе связывают с чем-то более интересным и более осязательным.

Для вящей пользы мы но просто приводили примеры из разных паук, а выбирали самые важные положения, те, что с наибольшим успехом могут служить правилами и пачалами для отыскания истины в других вопросах, коих мы не имели возможности обсудить.

Например, в отношении риторики мы убеждены, что в подборе нужных мыслей, выражений и всего, что украшает язык, она оказывает не столь уж большую помощь. Ум и без нее не испытывает недостатка в мыслях, опыт подсказывает выражения, а что до фигур и прикрас, то ими мы часто злоупотребляем. Поэтому вся задача состоит в том, чтобы избавиться от некоторых дурных манер письма и речи, в особенности от искусственного риторического стиля, слагающегося из ложного глубокомыслия, напыщенности и вычурных фигур, ибо стиль этот является самым большим пороком. Так вот, в нашей «Логике» изложено немало соображений, касающихся того, как распознавать эти недостатки и избегать их,— пожалуй, даже не меньше, чем в книгах, всецело им посвященпых. В последней главе первой части 3 показывается, в чем суть фигурального стиля и как его надо применять; при этом дается подлинный критерий, с помощью которого следует различать оправданные и неоправданные фигуры.

Что касается этики, то основная тема нашего сочинения не позволяла нам углубляться в этот предмет. Но, думается, читатели отметят, что глава о ложных идеях блага и зла (в первой части) и глава о неправильных умозаключениях, допускаемых в повседневной жизни, весьма обширны и что в них отражена немалая доля человеческих заблуждений.

В метафизике пот вопросов более важных, чем происхождение наших идей, отличие идей души от телесных впечатлений, различие между душой п телом и доказа-тельства бессмертия души, основанные на этом различии. Все это довольно широко обсуждается в первой и четвертой частях.

В разных местах нашей «Логики» мы приводим даже большую часть общих принципов физики, которые нетрудно свести воедино. Из того, что говорится здесь о тяжести, о чувственных качествах, о действиях, о чувствах, о притягивающих способностях, скрытых свойствах и субстанциальных формах6, можно почерпнуть доста-точно знаний, чтобы изжить множество ложных идей, оставшихся в нашем уме от предубеждений детства.

Мы вовсе не думаем, что читателям нет нужды утруждать себя более обстоятельным изучением всех этих предметов, что им уже не надо обращаться к специальным сочинениям. Но те, кто не предназначает себя для теологии, которая требует досконального знания схоластической философии, являющейся как бы ее языком, могут довольствоваться более общим знакомством с перечисленными науками,— а таких людей большинство.

Возражение насчет того, что некоторые из приведенных нами примеров недоступны для начинающих, справедливо только в отношении примеров из геометрии. В остальных же сумеют разобраться все, кто наделен некоторой остротой ума, даже если они никогда не изучали философию. И может статься, эти примеры будут понятнее тем, у кого еще пет никаких предубеждений, нежели тем, кому уже вбили в голову максимы общераспространенной философии.

Что касается примеров из геометрии, то их действительно поймут пе все, но в этом нет большой беды. Они, как правило, встречаются пли в особых, частных, рассуждениях, которые вполне можпо пропустить, или там, где излагаются вещи, достаточно ясные сами по себе или достаточно проясненные другими примерами и потому но нуждающиеся в примерах из геометрии.

Если к тому же рассмотреть все те места, где мы их приводим, никто пе станет отрицать, что трудно было бы подыскать другие столь же подходящие примеры, потому что это едпнствеппая наука, доставляющая нам совершенно ясные идеи и неопровержимые поло-жения.

Так, когда речь шла о взапмозаменпмых свойствах7, было сказано, что в прямоугольном треугольнике квадрат гипотенузы равеп сумме квадратов других сторон. Это положение ясно и достоверно для всех, кто его понимает; тем же, кому оно пепонятпо, надо просто допустить, что оно истинно, чтобы понять мысль, подкрепляемую этнм примером.

А если бы мы решили воспользоваться наиболее распространенным примером и сослались на способность смеяться, которую рассматривают как отличительное свойство человека8, мы высказали бы нечто довольно темное и далеко не бесспорное. Ибо если под словами «способность смеяться» разумеют способность делать гримасу, какую делают, когда смеются, то непонятно, почему же нельзя научить животных подражать этой гримасе,— а некоторые животные, возможно, даже умеют делать ее сами. Если же этими словами обозначается не только известная перемена в лице, но вместе и мысль, сопутствующая смеху и являющаяся его причиной, или, иначе говоря, если под способностью смеяться понимается способность смеяться осмысленно, тогда любые действия людей оказываются взаимдзаменимыми свойствами, потому что они не присущи никому, кроме человека, раз их связывают с мышлением. Так, нам придется признать, что ходить, пить, есть — всё это отличительные свойства человека, ибо только человек ходит, пьет, ест осмысленно. При таком подходе у нас не будет недостатка в примерах. Но те, кто приписывает животным мысли и потому вполне может приписать им смех, связанный с мыслью, сочтут эти примеры неубедитель-ными, тогда как пример, которым мы воспользовались, будет убедителен для всех.

В другом месте 9 мы хотели показать, что есть телесные вещи, представляемые пами бестелесно, т. е. мысли-мые без участия воображения. С этой целыо мы привели пример тысячеугольнпка, который яспо мыслится умом, хотя никому не под силу вызвать в своем созиа- пии отчетливый образ, представляющий его свойства. Мимоходом мы отметили одно из свойств этой фигуры, а имепно что все ее углы в сумме равны 1996 прямым углам. Ясно, что этот пример прекрасно подтверждает то, что мы хотели доказать.

Остается только ответить на более досадное для нас нарекание — по поводу того, что мы взяли у Аристотеля примеры неудачных определений и неправильных умозаключений, в чем некоторые усмотрели потаенное желание принизить этого философа.

Но они никогда не вынесли бы столь несправедливо-го суждения, если бы как следует подумали, чом падо руководствоваться, подбирая примеры ошибок, подобпых тем, какие мы нашли у Аристотеля.

Прежде всего, опыт показывает, что от большинства примеров, к которым обычпо прибегают, нет почти никакого проку: авторы руководств по логике выдумывают пх сами, и ошибки в них настолько явиы и грубы, что кажутся невероятными. Поэтому, чтобы читатели запом- пили. то, что говорится о логических ошибках, и могли их избегать, полезно брать подлинные примеры из сочинений какого-нибудь известного автора, репутация которого побуждает вдвойне остерегаться подобных оплошностей, допускаемых, как выясняется, и самыми великими людьми.

Далее, поскольку мы должны стремиться к тому, чтобы все выходящее из-под нашего пера приносило как мож-но больше пользы, надо стараться подбирать в качество примеров такие ошибки, о которых не мешает составить представление; ведь было бы совершенно бесполезно обременять свою память всякими фаптазиями Флада, ван Гельмонта и Парацельса 10. Итак, лучше искать эти примеры у авторов столь знаменитых, что мы некоторым образом обязаны знать даже их оплошности.

И дсе это мы находим у Аристотеля. Ибо самый верный способ предостеречь от ошибки — показать, что ог нее не уберегся даже такой великий ум. Притом же философию Аристотеля принимали столь многие достойные люди, что необходимо знать и то, что в ней есть оши-бочного. Так вот, поскольку мы полагали, что для тех, кто станет читать нашу книгу, будет весьма полезно усвоить, помимо всего прочего, различные положения его философии, но только не заблуждения, мы привели некоторые его суждения, чтобы можно было с ними ознакомиться, и заодно отметили изъяны, которые мы в них обнаружили, дабы никто не усвоил скрывающихся в них заблуждений.

Итак, мы взяли эти примеры из книг Аристотеля вовсе не для того, чтобы его принизить, а наоборот, для того, чтобы по мере возможности воздать ему должное даже тогда, когда мы не разделяем его взглядов. Впрочем, совершенно очевидпо, что мы порицаем его в вопросах незначительных и нисколько не затрагивающих самого существа его философии, коего мы отнюдь не опровергаем.

И если мы не привели здесь многих блестящих мыслей, которые встречаются в книгах Аристотеля повсюду, то единственно потому, что они были далеки от темы наших рассуждений. Но если бы нам представился случай, мы были бы рады это сделать и не преминули бы возвеличить его так, как он заслуживает. Ибо Аристотель воистину обладал широчайшим умом, способным обнаружить в изучаемых предметах множество различ-ных связей и следствий. Потому-то он так верно описывает страсти во II книге «Риторики».

Много прекрасных мыслей содержится у него также в «Политике» и «Этиках», в «Проблемах» и в «Истории животных». И какую бы путаницу мы ни отмечали в «Аналитиках», следует признать, что оттуда взяты почти все известные правила логики. Так что ни у какого другого автора мы не заимствовали для этой «Логики» больше, чем у Аристотеля, ибо ему принадлежит основная часть предписаний.

Надо сказать, что наименее совершенное из его произведений, по-видимому, «Физика», которая дольше всего оставалась осужденной и запрещенной церковью, как это показал один сведущий человек в специальной книге п. Другой важнейший ее недостаток заключается ие в том, что она ложна, а, напротив, в том, что она слишком уж истинна и учит нас только тому, чего и так невозможно не знать. Ибо кто может сомневаться, что все вещи состоят из материи и определенной формы этой материи? Кто может сомневаться, что для того, чтобы материя приобрела повый способ [бытия] и новую форму, нужно, чтобы прежде она их пе имела, т. е. пребывала в состоянии лпшенпости? Кто, пакопец, усомнится в таких метафизических принципах: все зависит от формы; материя сама по себе ничего пе производит; существует определенное место, определенные движения, качества, способности? Но только не видно, чтобы, узнав эти истины, мы открыли для себя что-то новое или сумели объяснить какое-либо действие природы.

А если бы нашлись люди, утверждающие, будто совершенно недопустимо выражать несогласие с Аристотелем, нетрудно было бы доказать им, что подобная щепетильность неоправданна.

Ибо если мы должны почитать некоторых философов, то лишь по двум причинам: либо ввиду того, что они были верны истине, либо ввиду того, что их взгляды разделяют другие.

С точки зрения истины надо оказывать им уважение, когда они правы, по истина отнюдь не обязывает уважать ложь, кто бы ее ни высказывал.

Что же касается согласия людей в одобрении какого- либо философа, то оно, безусловно, заслуживает некоторого уважения, и было бы неблагоразумно пытаться на-рушить его, пе проявляя при этом большой осмотрительности, ибо, нападая на то, что принято всеми, мы навлекаем на себя подозрение в самонадеянности, так как предполагаем в себе больше света [разума], чем в других.

Но если в оцепке взглядов какого-либо автора все разделились на два лагеря и если па той и иа другой стороне есть люди небезызвестные, такая осторожность больше не требуется и любой волеп открыто объявлять, что он одобряет и чего не одобряет в книгах, относительно которых просвещенные люди пе пришли к согласию. Ведь тогда мы уже не просто ставим свое мнение выше мнения этого автора и тех, кто его разделяет, а присоединяемся к тем, кто в данном вопросе придерживается иных взглядов.

Именно в таком положении оказалась ныне филосо-фия Аристотеля. Судьба ее была изменчивой. Некогда всеми отвергаемая, впоследствии она удостоилась всеобщего признания, и теперь за ней осталась средина между этими двумя крайностями: одни ученые отстаивают ее, а другие, не менее известные, опровергают. Каждый день во Фрапции, Фландрии, Англии, Германии, Голландии свободно пишут в защиту и в опровержение философии Аристотеля; парижские лекции отличаются такой же свободой, как и печатные труды, и если высказаться

против Аристотеля, это ни у кого не вызовет возмущения. Знаменитейшие профессора сложили с себя рабскую обязанность слепо принимать на веру все, что они находят в его кппгах. А некоторые пз его воззрений отовсюду изгнаны. Ибо какой врач вздумал бы в наши дпп утверждать, будто нервы отходят от сердца, как полагал Аристотель? 12 Ведь анатомия со всей ясностью показала, что они берут начало в мозге, и еще святой Августин писал: qui ex puncto cerebri et quasi centro

sensus omnes quinaria distributione diffudit13. Какой философ стал бы повторять, что скорость падепия тел, обладающих тяжестью, возрастает в тон же пропорции, что и их вес? 14 Ведь каждый может уяснить себе ошибочность этого представления Аристотеля, броспв впиз с возвышенного места два значительпо различающихся по весу предмета и убедившись, что разница в скорости их падения очень мала.

Все, что навязывается силой, как правило, бывает скоропреходящим, а крайности пам всегда навязывают. Мы обошлись бы с Аристотелем чересчур сурово, если бы стали осуждать у него все подряд, как это делалось прежде; с другой стороны, мы бы себя очень связали, если бы считали своим долгом соглашаться со всем, что бы он ни сказал, и принимать его философские взгляды за воплощепие истины, как это, кажется, вздумали делать потом. Люди не могут долго терпеть подобное принуждение и мало-помалу отвоевывают себе естественное и разумное право одобрять то, что они считают истинным, и отвергать то, что представляется им ложным.

Ибо разум не находит страпным, что его подчиняют авторитету в науках, кои трактуют о предметах, превосходящих его силы, и потому должны устремляться к иному свету, каковым может быть только свет божественного авторитета. Но, думается, у него есть все осно-вания не мириться с тем, чтобы в науках человеческих, которые вменяют себе в заслугу, что они полагаются только па разум, его противоразумпо ставили в рабскую зависимость от авторитета.

Исходя из этого принципа мы и судим о воззрепиях философов — как древних, так и повых. У тех и других мы ценим одну только истину, не припимая, но и не отвергая никакое учение целиком.

Так что когда мы опровергаем какое-либо представление Аристотеля или кого-то другого, отсюда можно заключить, что в данном случае мы не разделяем мнение этого автора, но это вовсе не означает, будто мы пе согласны с ппм в других вопросах и тем более — будто мы питаем к пему неприязнь и хотим его принизить. Мы полагаем, что такая настроенность будет одобрена всеми, кто не чужд справедливости, п что в нашем труде читатели не найдут ни малейшего предубеждения против кого бы то ни было, а усмотрят лишь искреннее желание содействовать общему благу, насколько это позволяет книга подобного рода.