ОБ ИДЕЯХ,РАССМАТРИВАЕМЫХ С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ИХ ОБЪЕКТОВ

Все, что мы мыслим, представляется нашему уму либо как вещь, либо как способ [бытия] вещи (maniere de chose), либо как модифицированная вещь10.

Вещью я называю то, что мыслят как существующее само по себе и являющееся субъектом всего, что в нем мыслится.

Способом [бытия] вещи, или модусом, или атрибутом, или качеством я называю то, что, будучи мыслимым в вещи как нечто, пе обладающее самостоятельным существовапием, определяет ее быть известным образом, благодаря чему ее называют такой-то.

Модифицированной вещью я называю субстанцию, когда она рассматривается как определенная известным способом, или модусом.

Это будет понятнее из примеров.

Когда я рассматриваю какое-либо тело, моя идея этого тела представляет мне вещь, или субстанцию, потому что я рассматриваю его как вещь, которая существует сама по себе и для того, чтобы существовать, не нуждается ни в каком субъекте п.

Но когда я принимаю во впимание, что это тело — круглое, моя идея круглости представляет мне только способ бытия, или модус, каковой, в моем понимании, по самой своей природе пе может существовать без тела, свойством которого является круглость.

И наконец, когда, соединяя модус с вещью, я рассматриваю круглое тело, эта идея представляет мне модифицированную вещь.

Имена, служащие для обозначения вещей, называются существительными или абсолютными — например, «Земля», «Солнце», «дух», «Бог».

Те имена, которые первичпо п прямо обозначают модусы и вследствие этого имеют некоторое отношение к субстанциям, также называются существительными и абсолютными — например, «твердость», «теплота», «справедливость», «благоразумие».

Имена, которые обозначают модифицированные вещи и указывают первично и прямо, хотя и более смутно, на вещь и косвенно, хотя и более отчетливо, на модус, носят название прилагательных или соозначающих (соппо- tatifs) — например, «круглый», «твердый», «справедливый», «благоразумный».

Но следует заметить, что поскольку наш ум привык представлять себе вещи по большей части как модифи-цированные, ибо он почти всегда представляет их только через акциденции,* или качества, воздействующие на наши чувства, он нередко разделяет саму субстанцию в ее сущности на две идеи, из которых одну рассматривает как субъект, а другую — как модус.

В таких случаях в качестве модуса берут сущност-ный атрибут, т. е. саму вещь, поскольку его мыслят как бы находящимся в субъекте.

Одпако очень важно знать, что действительно есть модус и что лишь кажется таковым, ибо одна из глав- пых причин наших заблуждений — смешение модусов с субстанциями и субстанций с модусами. Подлинный модус отличается тем, что без него можно ясно и отчетливо помыслить субстанцию, модусом которой он является, но невозможно, наоборот, ясно помыслить этот модус, не мысля в то же время его отношения к субстанции, модусом которой он является и без которой он по природе своей не может существовать.

Это не значит, что невозможно помыслить модус, не обращая явпого внимания на его субъект. Но что понятие отношения к субстанции содержится, по крайней ме-ре смутно, в понятии модуса, видно из того, что нельзя было бы отрицать это отношение, не уничтожая самой идеи модуса, тогда как, мысля две вещи и две субстанции, можно отрицать одну относительно другой, цо уничтожая идей этих субстанций.

Например, я вполне могу помыслить благоразумие, не обращая явного внимания на человека, который благоразумен, по я не могу помыслить благоразумие, отрицая его отношение к человеку или какому-либо другому наделенному умом существу, обладающему этой добродетелью.

И напротив, когда я рассматриваю все, что присуще протяженной субстанции, называемой телом, как-то: протяженность, фигуру, подвижность, делимость, и, с другой стороны, все, что присуще духу ц мыслящей субстанции, как-то: мышление, сомнение, воспоминание, во- ление, рассуждение, то я могу отрицать относительно протяженной субстанции все, что входит в мое представление о мыслящей субстанции, и при этом весьма отчетливо мыслить протяженную субстанцию и все ее атрибуты, и наоборот, я могу отрицать относительно мыслящей субстанции все, что входит в мое представление о субстанции протяженной, и при этом весьма отчетливо мыс-лить все, что я полагаю в мыслящей субстанции.

Из этого видно, что мышление отнюдь не является модусом протяженной субстанции, ибо, отрицая относительно мышления протяженность и все сопутствующие ей свойства, мы тем не менее вполне можем его помыслить.

По поводу модусов заметим еще, что одни из них можно назвать внутренними, поскольку они мыслятся в субстанции, как, например, «круглый», «квадратный», а другие — внешними, поскольку они зависят от чего-то, что не находится в субстанции, как, например, «любимый», «видимый», «желаемый»,— всё это имена, связанные с действиями других людей, в школьной логике они называются внешними наименованиями.

Заметим также, что есть модусы, которые могут быть названы субстанциальными, поскольку они представляют нам в действительности субстанции, приложенные к другим субстанциям в качестве модусов и способов [бытия], например: «одетый, «вооруженный».

Другие модусы могут быть названы реальными; это подлинные модусы, которые являются не субстанциями, а способами [бытия] субстанций.

И наконец, есть модусы, которые можно назвать отрицательными, поскольку они представляют нам субстанции вместе с отрицанием некоторого реального или субстанциального модуса.

Если объекты, представленные идеями, будь то идея субстанции или модуса, действительно таковы, какими они представлены, идеи называются истинными; в противном случае они ложны свойственным им образом,— это то, что схоластики называют мыслимыми сущими. Чаще всего это образуемые умом соединения двух таких идей, которые сами по себе реальны, но в действительности не соединены так, чтобы из них получилась одна идея. Например, идея золотой горы есть мыслимое сущее, потому что она составлена из двух идей — горы и золота, которые она представляет соединенными, хотя на самом деле они не таковы.