КОНЦЕПЦИЯ “СПОСОБНОСТИ СУЖДЕНИЯ”
Осознание принципиальной разнородности предметов, к которым применяется, с одной стороны, теоретический разум (“природа”), а с другой стороны, практический разум (“свобода”), привело Канта к мысли о необходимости отыскать опосредствующую способность души, соединяющую способность познания и способность желания, воплощенные в названных видах разума.
Кант назвал ее “способностью суждения”, имеющую своим предметом целесообразность, поскольку, по его мнению, цели “бывают либо целями природы, либо целями свободы” (39. 5. 95). “Критика способности суждения” (1790) была со своей стороны призвана органически связать между собой “Критику чистого разума” с “Критикой практического разума”, придавая системе критической философии подобающий ей, как считал теперь Кант, триадический вид. Будучи весьма искусственным построением, эта промежуточная часть кантовской системы не выполняла поставленных перед нею задач. Но постановка и обсуждение в ней целого ряда новых для Канта и важных в мировоззренческом отношении проблем позволили и ей сыграть существенную роль в развитии немецкой классической философии, а вместе с тем оказать значительное воздействие на философский процесс в целом и вообще на духовную культуру своей и последующих эпох.Кант определял способность суждения как “способность подведения особенного под общее”, различая . при этом внутри нее рефлектирующую способность, выражающуюся в размышлении “согласно некоторому принципу о данном представлении ради понятия, возможного благодаря этому”, и определяющую способность, выражающуюся в том, чтобы “определять лежащее в основе понятие данным эмпирическим представлением”. Предметом кантовского исследования является, собственно, лишь рефлектирующая способность суждения. Он подразделяет ее на эстетическую способность суждения о произведениях искусства и на телеологическую способность суждения “о природных вещах”, под которыми подразумеваются биологические организмы.
Соответственно этому первая часть “Критики способности суждения” представляла собой, по сути дела, философскую эстетику (или фило-98
софию искусства), а вторая – философию органической природы. Подлинного единства этих двух частей Канту не удалось обеспечить, очевидным выражением чего является фактическая концентрация проблемы целесообразности, которая декларировалась как сквозная для всего произведения, во второй части, тогда как в первой части от нее осталась лишь видимость в виде “целесообразности без цели” как одной из характеристик суждения вкуса: “Красота, – писал Кант, – это форма целесообразности предмета, поскольку она воспринимается в нем без представления о цели” (39. 5. 107, 115, 159, 240).
“Эстетическая способность суждения” и философия искусства. Более определенно, прекрасное, по Канту, есть то, что нравится с необходимостью всем, без всякого утилитарного интереса, а только своей чистой формой и не опосредуясь понятием. При рассмотрении эстетической способности суждения Кант придавал базисное значение своеобразному чувству “удовольствия” (“благорасположения”), испытываемому от предметов, которые оцениваются как прекрасные (или возвышенные).
Продолжая линию на создание философской эстетики, начатую в Германии вольфианцем Баумгартеном, Кант опирался на ряд положений английских философов-просветителей А. Шефтсбери и Ф. Хатчесона, а также на интерпретацию Гаманом концепции “оригинального творчества”, выдвинутой английским эстетиком Э. Юнгом на основе размышлений о сущности шекспировской драматургии.
На кантовское учение о “вкусе” оказала немалое влияние эстетическая платформа сентиментализма (от фр. sentiment – чувство) – нового течения в литературе и искусстве, которое развивалось с середины XVIII в. в Англии, Франции (здесь его приверженцами были в своем художественном творчестве такие философы, как Руссо и Дидро), Германии и других европейских странах как антипод классицизма, которому была присуща рационалистская ориентация.
Впервые четко проявившись в драматургии Лессинга (50 –60-е годы), немецкий сентиментализм нашел свое наиболее яркое выражение в литературном движении “Бури и натиска” (“Sturm und Drang”) 70 –80-х годов.
Названное так по заглавию пьесы одного немецкого драматурга, “штюрмерство” имело своими виднейшими представителями Гёте и Шиллера на начальном этапе их творческого пути. Героями наиболее известных “штюрмерских” драм – “Гёц фон Берлихинген” Гёте и “Разбойники” Шиллера – были люди, страстно протестовавшие против царящей в обществе несправедливости и пытающиеся активно бороться с нею. Через4* 99
“штюрмерскую” драматургию развертывалась в те годы острейшая критика общественных отношений в Германии и выражалось самое решительное неприятие “убожества” (Ф. Энгельс) тогдашней немецкой действительности.
Как и “штюрмеры”, Кант считал, что создателями высокохудожественных произведений могут быть только “оригинальные гении”, чья творческая деятельность носит характер безотчетных порывов.
Кант с большой остротой поставил и глубоко исследовал проблему специфики эстетического “удовольствия” в отличие от просто “приятного” в чувственном смысле и “доброго” в моральном отношении. Однако вследствие идеалистическо-априористских установок для Канта характерна ярко выраженная тенденция отрывать эстетическое отношение к действительности от познавательного и нравственно-социального. Тезис Канта о том, что прекрасное нравится своей “чистой формой”, стимулировал развитие формалистических концепций искусства. К эстетическому субъективизму вело кантовское утверждение, что “всеобщность удовольствия в суждениях вкуса представляется только как субъективная”, хотя, по сути дела, здесь поднимался вопрос о диалектическом единстве единичного и всеобщего в эстетических оценках. На кантовские соображения об игровых моментах искусства и о безотчетности творческого вдохновения гениальных создателей шедевров искусства опиралась эстетическая теория немецкого романтизма. В весьма неоднозначной философской эстетике Канта, для которой характерна внутренняя несогласованность по целому ряду принципиально важных вопросов, формулировались и положения, высоко оцененные такими сторонниками социально ответственного и нравственно возвышающего искусства, как Шиллер и Гёте.
Это мысли Канта о том, что в искусстве идеал человека “состоит в выражении нравственного” и что “прекрасное есть символ нравственно доброго” (39. 5. 240, 375).Положение Канта – “прекрасно то, что всем нравится без (посредства) понятия” – использовалось при обосновании иррационалистических концепций искусства. Однако позиция самого Канта и по данному вопросу неоднозначна, причем настолько, что он формулирует антиномию с тезисом “суждения вкуса не основываются на понятиях” и антитезисом “суждения вкуса основываются на понятиях”. Правда, предло-
100
женное Кантом разрешение этой антиномии оказывается, в сущности, благоприятным для иррационализма, поскольку он признает истинным, что “суждение вкуса не основывается на определенных понятиях”, т. е. в дополненном виде принимает тезис. Что же касается антитезиса, то он при разрешении антиномии корректируется так, что приобретает совсем иной смысл по сравнению с первоначальным и трансформируется в идеалистическое утверждение, что суждение вкуса основывается на “неопределенном” понятии о сверхчувственном субстрате явлений” (39. 5. 222, 359, 361). Стоит заметить, что данное утверждение (и аналогичные ему) интерпретировалось романтиками как признание Кантом способности искусства адекватно выражать этот “сверхчувственный субстрат”, являющийся для теоретическо-философского разума радикально непознаваемой “вещью-в-себе”.
Кантовская “Критика способности суждения” оказала громадное воздействие на эстетическо-философскую концепцию “веймарского” Шиллера, которую он разработал с конца 80-х до середины 90-х годов. На ее содержание повлияла утрата Шиллером (вместе с многими другими видными деятелями немецкой культуры, включая Гёте) убеждения сначала в возможности, а затем и в целесообразности революционного утверждения в обществе свободы (после негодующего осуждения Великой французской революции за казнь короля Людовика XVI в 1792 г. и особенно за якобинский террор 1793 – 1794 гг.). Усваивая и творчески разрабатывая положения о “формальной” сути эстетического чувства, “игровом” характере искусства, неподчиненности художественного творчества никакой необходимости и никаким законам и т.
д., Шиллер видел задачу искусства, во-первых, в создании царства “прекрасной видимости” как единственного “места”, в котором человек современного мира (понимаемого как мир до основания дегуманизированный вследствие не только политического деспотизма, но и прогресса науки, техники, производства) может чувствовать себя свободным от принуждения и обретающим гармоничность. Во-вторых, Шиллер считал задачей искусства активное формирование личностей, в которых духовное существует в гармоническом единстве с физическим. По его мнению, умножение таких личностей – это необходимая предпосылка того, чтобы в обществе постепенно и безболезненно утвердилась всесторонняя свобода человеческого бытия; таким образом, путь к свободе идет через “красоту”. Положение Канта о том, что суждения вкуса основываются на неопределенном понятии о сверхчувственном субстрате явлений, было истолковано Шиллером в том смысле, что в создаваемых художниками духовных “ликах красоты” каким-то образом отображается бесконечность “абсолюта”, недоступная понятийному мышлению философов. Это истолкование, придававшее искусству величайшую познавательную ценность и прорывавшее кантовский агностицизм (с этой точки зрения человек не мог подняться до высшей разумности без того, чтобы стать “эстетическим”), намечало вместе с тем пере-101
ход от кантовского субъективного идеализма к объективному идеализму Шеллинга и далее Гегеля.
Разработка эстетики на идеалистической философской основе усилила давнюю неприязнь Шиллера к материализму. Наблюдая нередкое у представителей “высшего общества” своей страны использование вульгаризированного материализма для обоснования нигилистического отношения к общечеловеческим нормам нравственности, Шиллер в годы юности поспешно заключил, что суть материалистической философии состоит именно в культивировании безнравственности и эгоизма, ориентировании людей на погоню за грубыми чувственными наслаждениями и за сугубо материальными благами. Отрицательные персонажи “штюрмерских” драм Шиллера представлены вольнодумцами и безбожниками. Позже Шиллер на уровне филистерского сознания своего времени придерживался убеждения, что только сторонник идеализма может руководствоваться в своей жизни высокими духовными идеалами.
Поэзия Шиллера, пронизанная этим убеждением, оказала столь мощное обратное воздействие на общественное сознание, что его как в Германии, так и за ее пределами стали разделять даже философски образованные люди. Критикуя датского исследователя фейербаховской философии Штарке за отождествление идеализма с “стремлением к идеальным целям”, Ф. Энгельс отмечал: “Предрассудок относительно того, что вера в нравственные, то есть общественные, идеалы составляет будто бы сущность философского идеализма, возник вне философии, у немецкого филистера, который подбирал потребные ему крохи философского образования в стихотворениях Шиллера” (1, 21. 289).Обеспокоенность использованием кантовской эстетики для обоснования искусства, уходящего от изображения действительности в сферу поэтического вымысла (который у “йенских романтиков” приобретал характер безудержного фантазирования), побудила Иоганна Готфрида Гердера (1744–1803), относящегося к числу крупнейших деятелей немецкой культуры XVIII в., подвергнуть эту эстетику резкой критике в сочинении “Каллигона” (1800). Неутомимая борьба за создание самобытной немецкой литературы, которую Гердер вел как ведущий теоретик “штюрмерства” и впоследствии сторонник “веймарского классицизма”, неизменно включала в себя требование правдивого отображения в художественных произведениях действительной жизни людей (и их нравственного воспитания в духе гуманности). Полагая, что ничего подобного не вытекает из кантовского “лишенного понятия, целесообразного без цели эстетического общего чувства”, Гердер с возмущением писал, что оно ориентирует на то, чтобы превращать “искусства в развлекательную или скучную обезьянью игру...”. Отвергая “трансцендентальный вкус”, “принципы которого живут в сверхчувственном субстрате человечества, в абсолютном бессознательном”, Гердер призывал сознательно формировать эстетический вкус на основе познания “законов и аналогий природы” для того, чтобы “пользоваться искусством и наукой о прекрасном не для игры или идолопоклонства, но с радостной серьезностью для воспитания человечества”. Выражая свое общее отрицательное отношение к кантовскому “трансцендентальному идеализму”, Гердер иронически предлагал поселить “всех критико-идеалистических трансцендентальных философов... в одном городе, где, отделенные от земнородных..., они пекли бы себе идеальный хлеб и выносили бы об этом хлебе идеалистические суждения вкуса, свободные от всякого объекта и понятия...” (60. 197, 199).
102
“Телеологическая способность суждения” и проблема биологической целесообразности. Трактовка Кантом эстетически возвышенного как основанного на чувственном восприятии определенных предметов природы перекидывала мостик от эстетической способности, суждения к телеологической, характеризуемой как особый способ рассмотрения органической природы. Констатируя невозможность “объяснить организмы ... исходя только из" механических принципов природы”, Кант абсолютизировал механистическую ограниченность современного ему естествознания и на этом основании полагал, что свойственное этой науке каузальное объяснение явлений обнаруживает непреодолимую недостаточность при подходе к пониманию живых существ. По Канту, “для людей было бы нелепо ... надеяться, что когда-нибудь появится новый Ньютон, который сумеет сделать понятным возникновение хотя бы травинки, исходя лишь из законов природы, не подчиненных никакой цели”. На склоне лет Канту начало представляться, что невозможно объяснить естественными причинами не только возникновение видов растений и животных, но также и жизнедеятельность каждого организма. Целостность организма, в котором согласованно функционируют различные органы, обеспечивая его взаимодействие с окружающей средой, Кант считал возможным осмыслить только через взаимную связь в нем всего как цели и средства. Абстрагированные от человеческой деятельности и не наполненные собственно биологическим смыслом понятия “цель” и “средство” влекли мысль Канта к тому, чтобы трактовать излагаемый им “телеологический способ объяснения” организмов как такую антитезу каузальному способу, которая имеет идеалистическо-спиритуалистический и даже теистический смысл. Согласно Канту, “мы можем мыслить и сделать понятной для себя целесообразность, которая должка быть положена в основу даже нашего познания внутренней возможности многих природных вещей не иначе, как представляя себе их и мир вообще как продукт разумной причины (бога)” (39. 5. 428).
Сразу же уточним, что данный вывод вовсе не означает, по Канту, что в действительности, объективно мир в целом и органическая природа в частности порождены названной “разумной причиной”. Он подчеркивает, что приведенное “основоположение телеоло-
103
гии”, ведущее к теологии, “есть лишь максима для рефлектирующей ... способности суждения и потому имеет силу только субъективно для нас, а не объективно для возможности вещей этого рода ...”. В ходе кантовских разъяснений своеобразие рефлектирующей способности суждения предстает как такой способ человеческого осмысления природы, который с неизбежностью возникает из-за фатальной ограниченности ее познания, реально осуществляемого при исследовании физической (естественной) каузальности и ни в коей мере не углубляющегося и не расширяющегося, а только создающего видимость этого. По убеждению Канта, телеологическо-теологические объяснения живых существ “суть только принципы рефлектирующей способности суждения, которые не определяют их происхождения как такового, а только утверждают, что мы – по свойству нашего рассудка и нашего разума – можем мыслить происхождение организмов только согласно конечным причинам...” Вскрывая внутреннюю несостоятельность подобных объяснений, фактически характеризуемых как псевдообъяснения, Кант указывал: “Если даже согласятся ... что главный зодчий непосредственно создал формы природы такими, какими они искони существуют, или предопределил те формы, которые в своем развитии постоянно складываются по одному и тому же образцу, то это нисколько не поможет нашему познанию природы, так как мы не знаем способа действия этого существа и его идей, которые должны заключать в себе принципы возможности предметов природы, и не можем, исходя из него, объяснить природу как бы сверху вниз...” (39. 5. 444, 461, 440). По сути дела, Кант дискредитировал притязания сторонников телеологическо-теологического понимания природы на его объективную значимость, притом в той области, в которой их позиции выглядели особенно сильными и которая до сих пор не затрагивалась кантовской критикой. Правда, эта дискредитация была достаточно завуалированной, оставлявшей возможность защиты от обвинений со стороны теологов в подрыве благочестия; причем поверхностными читателями такие оправдательные аргументы могли восприниматься как поддержка Кантом миропонимания, которое он в действительности критиковал (к ним можно отнести, например, заглавие § 80 “О необходимом подчинении
104
принципа механизма телеологическому принципу в объяснении вещи как цели природы”). Нельзя упускать при этом из вида, что кантовская критика телеологизма была половинчатой, так как признавала его правомерность в определенных границах.
Надо учесть также, что попытки опереться на представление о “внутренней целесообразности” организмов при доказательстве бытия бога Кант отверг не менее решительно, чем ранее в “Критике чистого разума” использование в физико-теологическом доказательстве ссылок на так называемую “внешнюю целесообразность” всех вещей (о несостоятельности последних говорится, впрочем, и в “Критике способности суждения”). Отмечая, что “физическая телеология побуждает нас искать теологию”, Кант разъяснял, что этот поиск не может привести к желаемому результату, и делал общий вывод о том, что “человеческий разум не имеет решительно никакого теоретического доказательства существования первосущности как божества...” (39. 5. 474, 505).
Особого внимания заслуживает мысль Канта, что “телеологический способ объяснения отнюдь не исключает механического” и что “они вовсе не противоречат друг другу”. Фактически Кант ставил вопрос о возможности объяснить естественными, “физическими”, “механическими” причинами возникновение “внутренней целесообразности организмов”. Такую возможность он предусматривал для познания, которое смогло бы углубиться в “сверхчувственное реальное основание ... природы” (причем этот “сверхчувственный субстрат” явлений Кант считал сущностью самой природы, а не божественным разумом). По Канту, это познание мог бы осуществить так называемый “интуитивный разум”, который “идет от синтетически общего (созерцания целого как такового) к особенному...” и который поэтому называется также “архетипным интеллектом” (intellectus archetypus). Кант сожалел, что познающий разум людей является не интуитивным, а только дискурсивным, т. е. вынужденным познавать через понятия, “идти от аналитически общего (от понятий) к особенному (к данному эмпирическому созерцанию)”, ничего не определяя самостоятельно “в отношении многообразия особенного...” и будучи поэтому ограниченным, “эктипным интеллектом” (intellectus ectypus). Кантовский идеал
105
“архетипного интеллекта” при всей его оторванности от человека все же известным образом ориентировал человеческое познание на поиск оснований органических “продуктов” природы в самом “механизме природы”. Этот идеал выдвигался в контексте указаний Канта, что “для разума бесконечно важно не упускать из виду механизм природы в ее порождениях и при объяснении их не пренебрегать им, так как без него невозможно проникнуть в природу вещей” (39. 5. 439, 437, 436, 435, 440). Мысль Канта определенно стремилась преодолеть ею же поставленные агностические пределы.
Заметим, что мысль Канта об “архетипном интеллекте”, проникающем в сущностный субстрат вещей, вызвала большой резонанс в немецкой философии, стимулируя преодоление ею кантовского агностицизма. Целый ряд выдающихся мыслителей, в числе которых был и Шеллинг, сочли, что такой интеллект не только реален, но что они сами наделены им и что это делает их способными адекватно раскрыть механизм телеологического порождения природой своих “продуктов”.