ЛИШНИЙ РОТ В СЕМЬЕ
Бедный Логинов. Не повезло ему в смерти. Как не везло и в жизни. Безвыездно жил там, где родился, – в деревне Ботеево. Детей в семье колхозников Ивана и Екатерины было пятеро.
Косте всего год, когда отец в 1941-м уходит на войну. И пропадает без вести. Образование – начальное. Никакой профессии. В армию не призывали – глух на одно ухо. Работал, куда возьмут. Делал, что скажут. Был конюхом в Фурманове, на третьей фабрике. Пас скотину в своей деревне. “Так брали туда, где другого не найдут за пустое вкалывать, – рассуждает сестра. – Богатства в семье не было. Откуда – если работы нет? Но в огороде – все посажено”.Был свой огород, вдвое больше озорновского, а “полез в чужой”, что повергло в недоумение даже его супругу Галину: “И чего это Костя на чужую картошку позарился? Трезвый был. Даже не с похмелья”. Но неужели сметливая Галина и вправду не понимает, что послужило для мужа “движущей пружиной”? Не свою же, недозревшую, копать в августе, чтобы тут же обменивать на продукт первой необходимости – на самогон. И, похоже, не для себя одного старался.
“Страдал длительными запоями вместе с женой”, – указывает глава Панинской сельской администрации, характеризуя Логинова. Председатель сельхозкооператива “Коммунар” тоже без всяких сантиментов отзывается об убитом: “Работая скотником на ферме с 1998 года, украл шкуры коров с их дальнейшей перепродажей, за что был уволен. В 2000 году в июле заключил договор на пастьбу свиней, но отпас только 7 дней и пастьбу бросил. На работу постоянно приходил в нетрезвом состоянии, в результате чего договор с Логиновым был расторгнут”. Определенно, человек не был рьяным поборником того “здорового образа жизни”, который Озорнов прививал своим ученикам. Но было в нем нечто, не позволявшее считать Логинова окончательно потерянным человеком. Была незлобивость и желание помочь в крестьянских заботах тем землякам, что не побрезгуют его почти безвозмездной помощью.
Его жалели, когда все случилось. Но даже если бы таковых не нашлось, означает ли это, что можно кого-то, поймав на месте... нет, не преступления даже, а всего-то “административного проступка в виде мелкого хищения”, за что полагается небольшой штраф, забивать до смерти? Да во что же превратится жизнь, если таким образом, путем самосуда, приучать население к тому, что к чужой собственности, даже к самой мелкой, нельзя прикасаться, как и к оголенному проводу, – убьет?Да, пока в Фурманове, мягко говоря, нет единодушия насчет того, считать ли чужую собственность священной и неприкосновенной. Владельцы дачных домиков давно уже не запирают их на зиму, капитулировав прямо-таки перед ордами грабителей, которые вторгаются в частные владения, едва хозяева отбывают на “постой” в свои квартиры. Зачем вешать замки, заколачивать окна, если в “час X” все равно явятся неведомые гости, вскроют запоры и, не нуждаясь ни в каких решениях суда, конфискуют все оставленное имущество. А тем провиантом, что растет на огородах, тоже с роковой неизбежностью придется делиться с налетчиками из числа оголодавших бомжей, освободившихся по амнистии зеков, сбежавших из семей подростков, хронических безработных и бесчисленных алкоголиков, у которых на чужой урожай свои, давно определившиеся, виды.
А такого разгула пьянства, какой наблюдается сейчас, фурмановские старожилы не припомнят. Теперь любой здешний умелец ни за что не позволит случайному и единовременному работодателю расплатиться с ним единой, казалось бы, валютой на всем постсоветском пространстве – поллитровкой водки. Берет наличными. Пусть даже ровно столько, сколько стоит не опорожненная бутылка. Потому что на валютную выручку он купит целых три бутылки самогонки. Продавцов – тьма. Как и покупателей. Нарекания на ассортимент отсутствуют. Низкая цена оправдывает любое качество, резко взвинчивая товарооборот. “Пьют все, что горит. По сравнению с тем, чем народ не брезгует сейчас, синенькая жидкость для очистки стекол, “Бло”, которую у нас давно всю выпили, – кристалловская водка, – просвещал меня подполковник милиции Соколов. – Мы пьяных в отделение боимся доставлять – бесчувственные особи.
Не дай бог, не довезем. Кто знает, чем они “лечились”. Сразу отправляем в больницу”.В этом уголке России, некогда гремевшем на весь СССР своими уникальными фруктово-ягодными коктейль-барами, сегодня как о лучших днях вспоминают об имеющей печальную репутацию лигачевской антиалкогольной кампании. Да и о прежнем Уголовном кодексе, где алкогольное опьянение считалось отягчающем вину обстоятельством, а за изготовление и сбыт самогона предусматривалась уголовная ответственность. Сейчас же, при государственном попустительстве, как считают здесь, самогонщики стали младшими братьями наркодельцов. А между тем смертность среди активно потребляющих их продукцию мужчин даже самого завидного возраста – от двадцати до сорока лет, выросла в четыре раза. Выходит, многие из тех, кто сворованное в садах и огородах не продает за “бабки”, а выменивает у бабок-производителей на ядовитый самогон, живут и умирают за чужой счет. Одного из тех, кто живет за его счет, и признал Озорнов в том не сразу опознанном объекте, что без его санкции производил на участке выемку клубней. Он, тем не менее, понял сразу, с первого взгляда, кто перед ним – лишний рот в его семье. Тот, кто неизменно напоминал о себе или о другом, таком же, как он, когда Озорновы в очередной раз убеждались, что их урожай убывает при чьей-то активной помощи со стороны.
Бомжи, алкоголики и прочие представители “орды” – они все чьи-то иждивенцы. Чаще – совершенно незнакомых им людей. Тех, у кого тащат все с огорода. За чей счет угощаются. Не считая нужным поставить кормильцев в известность о своем появлении. Что, впрочем, понятно. Не то – снимут с довольствия. Воруют у всех, у кого удается. Сфера их “профессиональных” интересов почти необъятна. Из нее исключаются разве что две категории соотечественников. Самые богатые – там все под охраной. И самые неимущие. Они – наиболее защищенные. Тем, что у них ничего нет. А вот остальные...
Вопрос о защите собственности, о недопустимости ее передела давно уже является предметом острых дискуссий.
Правда, речь в основном о крупной собственности, подчас неисповедимыми путями попавшей в руки так называемых олигархов или магнатов. Тут, говорят, о переделе надо и думать забыть – во избежание большой крови. А между тем повсеместно в России вовсю, практически беспрепятственно, идет передел собственности мелкой – в виде такого древнейшего его способа, как воровство. Хотя основной “массив” дел в Фурмановском, скажем, суде – дела о кражах, армия расхитителей, неся единичные потери, не испытывает никакого кадрового голода. Более того – стремительно пополняется за счет необъявленного призыва.В одной Ивановской области на волю по последней амнистии выходят несколько тысяч бывших зеков, большинству из которых просто некуда деться. Негде, даже при гипотетическом наличии желания, надо сказать, обычно не ярко выраженного, заработать на жизнь. Туда, где гарантирована и минимально приемлемая заработная плата, их не возьмут. Такие места давно заняты. А мести улицы, сбивать сосульки с крыш за 210 рублей в месяц их не заставишь, как и всех местных безработных вместе взятых. Но в Фурмановском бюро занятости ничего другого им предложить не могут. Есть, правда, вакансии в больнице, где остро не хватает санитарок с ночными дежурствами. Но и тут плата – те же две сотни. А где же столоваться безработной братии? Если далеко не все и самые законопослушные граждане так хорошо воспитаны, чтобы и виду не подавать, как они возмущены, когда к ним за стол, фигурально выражаясь, подсаживается человек с улицы. Да и не настолько состоятельны, чтобы содержать за свой счет этих безвестных приверженцев беззатратной системы питания. По карману ли, например, Озорновым, помимо самих себя и маленького сына Антошки, тратиться и на посторонних, которым не терпится выпить и закусить?