§ 36. ТЮРЬМА СОЛОВЕЦКОГО МОНАСТЫРЯ

Ср од монастырскими тюрьмами понимаются места заключения при монастырях, с одной стороны, в виде монашеских келий обычного типа, с другой — в виде казематов внутри стен, или в подвалах под церковными полами и в погребах или, наконец, в виде специально оборудованных тюремных зданий внутри монастырских стен.

В истории царской тюрьмы монастырское заточение занимает «почетное» место. Объяснение этому факту дает В. И. Ленин. Перечисляя условия отделения церкви от государства (1905 г.), Ленин говорил: «Только выполнение до конца этих требований может покончить с тем позорным и проклятым прошлым, когда церковь была в крепостной зависимости от государства, а русские граждане были в крепостной зависимости у государственной церкви, когда существовали и применялись средневековые инквизиторские законы (по сю пору остающиеся в наших уголовных уложениях и уставах), преследовавшие за веру и за неверие, насиловавшие совесть человека, связывавшие казенные местечки и казенные доходы с раздачей той или иной государственно-церковной сивухи» [139].

Из монастырских тюрем самой старой была тюрьма при Соловецком монастыре. История этой тюрьмы в значительной степени отражает на себе историю всего монастырского дела. Историки уже давно обратили свое внимание на Соловецкий монастырь как на место/їсуда заточались преступники и лица, признанные опасными для государственного строя. Некоторые из историков разработали также и архивные материалы монастыря. Так поступил М. А. Колчин, напечатавший в 1887 г. свои исследования «Ссыльные и заточенные в остроге Соловецкого монастыря в XVI—XVIII веках».

Монастырь был основан еще в 1437 году, т. е. полтысячи лет тому назад. Он был обнесен крепостью в 1584 году и несколько сот лет был не только местом монашеских молитв, но и ужасным местом заточения врагов православной церкви, государственного строя, уголовных преступников и жертв всякого рода произвола.

Изучение истории монастырской тюрьмы в Соловках дало Колчину право сказать: «Ссылались сюда бунтовщик, государственный преступник и пьяный монах, религиозный сектант и разгулявшийся не в меру отеческий (так в подлиннике. — М. Г.) сынок, знатный вельможа и не помнящий родства бродяга». Каждая историческая эпоха накладывала свой исторический отпечаток на состав соловецких ссыльных. «На их составе сказывалось, к чему тяготела общественная мысль в данный период времени» 7

По внешнему виду монастырские стены и башни на них напоминают до некоторой степени уже известные нам крепостные сооружения Шлиссельбургской и Петропавловской крепостей. Монастырь был настоящей крепостью. Нахождение ее на острове еще более сближает это место заточения с двумя другими твердынями российского самодержавия — с Петропавловской и Шлиссельбургской крепостями. Но в Соловках эта крепость была прежде всего оплотом того православия, с которым был неразрывно связан абсолютизм царской власти (см. фотографии башен в Соловках — Сторожевой, Корожанской, Прядильной и Головленковой, а также Соловецкого кремля).

Местом заточения в XVI—XVIII веках здесь служили преимущественно казематы, устроенные внутри башен, а также внутри

Вид Корожанской башни (слева) и острога (здание с главами). Из книги Д. П. Иванова «Соловецкая монастырская тюрьма», 1927 г.

Соловецкий Кремль. Сторожевая (слева) и Корожанская (справа) башни. Острог за стеной (с главами).

Из книги А. П. Иванова «Соловецкая монастырская тюрьма», 1927 г.

Вид Прядильной (на первом плане) и Головленковой башен. Из книги А. П. Иванова «Соловецкая монастырская тюрьма», 1927 г.

самых крепостных стен (как это было и в Петропавловской крепости).

Образцом казематов внутри башен является каземат, описанный Колчиным. В каземат можно было попасть лишь через помещение для стражи, которое было совсем темное. Такое состояние помещения для стражи не предвещало более удовлетворительного каземата для узника. В камеру заключенного вела двухаршинная дверь с небольшим в ней прорезом. Размеры камеры были: 3 аршина ширины, 4 аршина длины, а высота была различная, и с трех аршин у двери она постепенно спускалась до полутора аршин у противоположного конца, где было прорублено окно. Оконное отверстие, проходившее через всю толщу стены башни, было в трех местах заделано застекленными рамами и в двух местах — металлическими решетками. Размеры окна были всего вершков шесть в квадрате. При таких размерах прорубленной в стене длинной дыры, доступ света в которую встречал на своем пути пять препятствий (три рамы и две решетки), в камере была, конечно, темнота, только вблизи окна в самые светлые дни можно было читать, напрягая всю силу зрения. Убранство камеры состояло из скамьи для спанья. Отапливание производилось кирпичной печкой. Заключенный в этот мрачный склеп живой покойник мог наблюдать через оконце расположенное против него кладбище. Такова была камера внизу башни, или, как говорит очевидец, под башней.

Тюремные казематы внутри крепостных стен были устроены в разных местах этих стен — у Никольских ворот, у Святых ворот. Вот как описал Колчин такую камеру: «Мы зашли в узкий, длинный темный ход, проделанный внутри толстой тюремной стены. Идем по нему, сердце невольно сжимается, какой-то беспредельный страх завладевает, дрожь пробегает по телу при мысли, что дверь за нами закроется, и мы останемся в этом длинном каменном гробе. Но любопытство берет верх, и мы идем далее, пока, наконец, не наталкиваемся на небольшую дверь с маленьким окошечком, в середине ее. За дверью чулан аршина полтора в квадрате, без всякой лавки, без окна, без всего того, без чего жить человеку нельзя.

В нем можно только стоять или сидеть, скорчившись. Лежать или сидеть с протянутыми ногами не позволяет пространство чу-

лана, а скамьи для сиденья не полагается. А несомненно, что здесь заставляли жить людей не один день».

Другие арестантские помещения были устроены под крыльцом Успенского собора, у Архангельских ворот в башне и в западной башне под названием Салтыковская, под Преображенским собором и пр.

Нахождение арестантов в разных местах монастыря вызывало большие неудобства для их охраны, поэтому делались попытки сосредоточить арестантов в подвалах монастырских зданий. Наиболее крупной такой попыткой было устройство в 1798 году двенадцати арестантских одиночных камер, или, как их тогда называли, чуланов в подвальном этаже двухэтажных «палат», выстроенных еще в 1618 году. Позднее, в 1828 году, во втором этаже было приспособлено еще 16 чуланов, а в 1842 году надстроили еще и третий*этаж.

В начале 70-х годов прошлого века этот острог осматривал писатель Немирович-Данченко (брат известного драматурга). Он поделился с читателями своими впечатлениями: «На меня тюрьма произвела отвратительное впечатление. Эта сырая каменная масса внутри сырой каменной стены переносит вас разом на несколько веков назад. Жутко становилось мне, когда я подходил к ней». Автор вошел в коридор нижнего этажа: «Узкая щель без света тянулась довольно далеко. Одна стена ее — глухая, в другой — несколько дверей с окошечками. За этими дверями мрачные, потрясающе мрачные темничные кельи. В каждой окно. В окне по три рамы, и между ними две решетки. Все это позеленело, прокопчено, прогнило, почернело. День не бросал сюда ни одного луча света. Вечные сумерки, вечное молчание. Я вошел •в одну из пустых келий. На меня пахнуло мраком и задушающею смрадною сыростью подвала. Точно я был на дне глубокого и холодного колодезя» *.

При посещении автором этого нижнего этажа острога арестанты содержались во втором этаже. Но в период с конца XVIII века и в первой четверти XIX века «чуланы» имели своих обитателей. Колчин привел список заключенных, содержавшихся в тюрьме Соловецкого монастыря с июня по октябрь 1786 года, т. е. как раз в интересующий нас период. Он воспроизвел его в том виде, как он был составлен настоятелем монастыря, а я даю его с некоторыми сокращениями, выпустив из него подробности вроде титулов и пр.

ВЕДОМОСТЬ

О СОДЕРЖАВШИХСЯ В СОЛОВЕЦКОМ МОНАСТЫРЕ

КОЛОДНИКАХ ОТ ИЮНЯ ПО ОКТЯБРЬ МЕСЯЦ 1786 ГОДА

1. Федор Васильев, содержавшийся с 1756 г. мая 28. По указу Синода и тайных розыскных дел канцелярии за немаловажную его вину к содержанию до кончины живота его никуда неисходно в тяжких трудах скованным, а в прошлом 1766 г. по высочайшему соизволению велено оставить его под присмотром монашеским, а не под караулом.
2. Василий Думнов, крестьянин (слепой), с 1759 г.
   октября 4. По указу Синода и определению тайной канцелярии за вину его для содержания неисходно до кончины живота.
3. Сергей Трифонов, дворовый человек, с 1762 г. сентября 4. По указу Синода и высоч. повелению для употребления в работы, а как он сумасшедший, отчего происходят всякие непристойные слова, то что в разговорах произносить будет, во всем том не верить ему.
4. Иван Алексеев, солдат, с 1762 г. октября 1. По высочайшему указу на вечное пребывание, и чтобы от него никаких беспокойств монашествующим не произошло, для содержания караула командированы солдаты, и чтобы его кроме церкви никуда не выпускать. В 1781 г. велено из-под караула освободить, а оставить под монашеским присмотром.
5. Антон Любимский, малороссиянец, с 1765 г. марта 6. По высоч. повелению для содержания яко безумного неисходно, и чтобы он себе и кого другого не повредил каким орудием и не допускать его иметь бумаги, чернила, пера и пр.
6. Михайло Ратицов, дворянин, с 1766 г. августа 19. По высоч. повелению за оказавшееся смертное преступление и безумство. Содержать сковано, употреблять притом ко всяким работам. Ежели против чаяния со временем придет в чувство и тогда учинить ему церковное покаяние. Определить к нему из обретающихся в монастыре солдат особливый караул.
7. Григорий Спичинский, бывший архимандрит, ныне монах, с 1772 г. марта 2. По высоч. повелению за оказавшиеся его вины содержать простым монахом на неисходном послушании. 1784 г. по секретному сообщению ярославск. и вологодск. ген.-губерн. Мельгунова, по высоч. повелению, Спичинского, как человека непостоянного и дерзкого нрава, также во многих клеветах и неосновательных доносах и ложных разглашениях известного, содержать под стражею в особливом покое и никого к нему из приезжающих в монастырь не допускать. Равно же для удержания его от всяких клевет бумаги, чернила и ничего к письму способного ему не давать.
8. Петр Кальнишевский, кошевой бывш. Сечи Запорожской, с 1776 г. июля 29. По докладу Потемкина, по высоч. повелению для содержания безвыпускно из монастыря и удаления не токмо от переписок, но и от всякого с посторонними людьми обращения за неослабным караулом обретающихся в монастыре солдат.
9. Филипп Тимофеев с 1780 г. декабря 22. По предписанию прокурора князя Вяземского и высоч. соизволению за пьянство и оттого учиненное преступление и дерзость, чтоб за жизнью и поведением иметь неослабное смотрение, и чтобы он из монастыря никуда отлучаем не был. В каком он состоянии находиться будет, ежегодно рапортовать.
10. «Бывший Пушкин» с 1781 г. июня 18. По секретному сообщению ген.-губерн. Мельгунова во исполнение высоч. повеления для содержания в особливом покое за особым караулом.
11. Петр Шелешов, лишенный дворянства и чинов подпоручик, с 1783 г. июня 5. По высоч. указу за неумышленное смертное отца своего убийство на вечное и безысходное пребывание к употреблению в работу, чтобы он по смерть свою приносил покаяние в своем тяжком преступлении.
12. Александр Теплицкий, отставной подпоручик, с 1783 г. июня 23. По высоч. повелению для содержания до того времени, покуда он в дерзновении своем раскается и развращенную жизнь свою исправит. На пропитание же ему из монастырской суммы ничего не производить, но принудить, чтобы он доставал себе работою.
13. Илья Рачинский, лишенный дворянства, с 1783 г. августа 4. В силу высоч. повеления, по освобождении от оков держать во избежание побега и всяких непристойных поступков под надлежащим присмотром.
14. Михаил Попескуль, лишенный чинов бывший поручик, с 1785 г. октября 1. По лишению чинов за некоторые учиненные им преступления к неисходному пребыванию и содержанию, как человека, наполненного дерзостью и отчаянием и склонного не только к клевете, но и на всякие вредные деяния, под таким присмотром, чтобы он никак из монастыря уйти не мог, и писем писать ему никому не позволять и об образе жизни и поведении его извещать через каждые шесть месяцев архангельского губернатора.
15. Алексей Лебедев, бывший полковой лекарь, с 1786 г. мая 9. По высоч. повелению для содержания под крепкою стражею особо от прочих колодников и кроме церкви его никуда не выпускать, приняв при этом всенаистрожайшие предосторожности, дабы он ни себе, ни другим вреда по безумию причинить не мог.

Вместе с тем было предписано не допускать его общения с другими ни на словах, ни на письме, а потому не давать ему письменных принадлежностей. О его жизни сообщать каждогодно князю Вяземскому *.

* *

*

Сделаем выводы из нашего рассмотрения этого списка. Из 16 заключенных один сидел 30 лет, пять человек — от 20 до 27 лет, один— 14 лет, от 5 до 10 лет — три человека, от одного года до 3 лет — четыре человека и менее года — два человека.

Характерно, что архимандрит Соловецкого монастыря, сообщая свои сведения обер-прокурору Синода, не мог в отношении семи лиц из 16 дать сколько-нибудь определенные сведения о причине их заточения в монастырскую тюрьму. Ему самому не была известна причина заточения как раз тех лиц, которые проводили в тюрьме уже очень долгие годы, даже 30 лет.

Вслед за группой в семь человек, причина заточения которых была не известна, идут на втором месте умалишенные заточенные— четыре человека, и только один из них имел в прошлом совершенное преступление (убийство) — и он должен был содержаться в цепях впредь до выздоровления. Для него цепи являлись не то средством лечения, не то мерой предосторожности; 20 лет мучили этого умалишенного цепями.

Из главы о состоянии общеуголовных тюрем мы увидим, что и в первой четверти XIX века бывали случаи, когда у одной стены сидело по нескольку человек, прикованных к ней шейными цепями. Таким образом, такие картины были свойственны не только монастырским тюрьмам.

Указания на внешний вид и на вес цепей в монастырских тюрьмах мы нашли у Пругавина, а этот последний — у Сахарова, видевшего такие цепи в Суздальском Спасо-Евфимьевском монастыре, превращенном Екатериною в тюрьму для душевнобольных. Одна из цепей, виденных Сахаровым, была длиною около двух аршин и весом до двух пудов. Она заканчивалась с одной стороны ершевым клином, вбивавшимся в стену, а с другой — околошейным железным охватом с петлями, в которые продевался замок, вероятно, пропорциональной с цепью величины и тяжести [140].

На архимандрите лежала ответственность за сохранность заключенных. В 1766 году Синод возложил на архимандрита Соловецкого монастыря и обязанности начальника той военной команды, которая была в монастыре для охраны заключенных: «А как де в оном монастыре первенствующая власть вы, архимандрит, то оную команду поручить в твое ведомство». Особая инструкция Синода преподавала настоятелю монастыря, как содержать умалишенных. Они должны были содержаться вместе, а в случае буйства — порознь. Хотя и предписывалось относиться к ним с осторожностью, как к больным, но вместе с тем рекомендовалось не давать буйствующим некоторое время совсем пищи.

Нельзя не признать наличия противоречия в этих предписаниях лишать больных пищи и относиться к ним, как к больным. Первое предложение было легче выполнить, чем второе. Самые условия заточения на отдаленном суровом острове, отрезанном от материка, при широких полномочиях архимандрита открывали простор для его произвола. Он был не только высшим духовным лицом на острове, не только главным тюремщиком, но и высшей гражданской властью, как бы губернатором, а вместе с тем и главнокомандующим военным караулом. Не в переносном, а в буквальном смысле он был «с крестом и с мечом». Это открывало ему возможность сознавать себя здесь полновластным владыкой и не бояться никакой ответственности. Отсюда и проистекал длинный ряд всяких бесчинств настоятелей монастыря над их узниками во все времена. Настоятель Афанасий, например, волочил по земле колодников, связанных веревками, а Варлаам и Досифей плевали колодникам в лицо и называли их погаными 7

Возвращаясь к рассмотрению ведомости заключенных в острог Соловецкого монастыря, мы видим, что среди 16 колодников 1786 года был даже один неумышленный убийца, но и тот был заключен сюда пожизненно.

Из других уголовных преступлений, кроме убийства, указаны в ведомости лишь клевета и лжедонос, послужившие основанием для заточения пожизненно архимандрита одного из монастырей. Он за это преступление содержался здесь в 1786 году уже пятнадцатый год. Не следует упускать из виду весьма растяжимое понятие клеветы и доноса, если они касались лиц, власть имущих. Так, при Екатерине сюда попал иеромонах, решившийся обличать за жестокое обращение с крестьянами представителя местной власти, — по просьбе последнего Екатерина и заточила иеромонаха как беспокойного в Соловки.

В одном случае основанием к содержанию в монастырском остроге была развращенная жизнь отставного подпоручика, а в другом — пьянство монаха, который в пьяном виде совершал ка-

Монастырская тюрьма в Суздале.

Перескимок с фотографии из трудов Владимирской ученой архивной комиссии «Суздаль и его достопримечательности», 1912 г.

Монастырская тюрьма в Суздале. Здание с «больничными кельями», в которых во второй половине XVIII и в начале XIX вв. помещались колодники.

Переснимок с фотографии из трудов Владимирской ученой архивной комиссии «Суздаль и его достопримечательности», 1912 г.

кие-то преступления. Общее впечатление из знакомства с этой ведомостью говорит о самом широком произволе власти при ссылке в Соловецкий монастырь. Бросается в глаза то обстоятельство, что, — по крайней мере в отношении тех лиц, причины заточения которых были известны, — только в одном случае было религиозное преступление, а между тем первым назначением монастырских тюрем была борьба с религиозными убеждениями сектантов. Вероятно, они находились среди тех семи содержавшихся в монастыре уже долгое время, причина заточения которых не была указана в ведомости 1786 года.

С 1766 года среди заключенных Соловецкого острога находился дворянин поручик Алексей Жуков за убийство матери и сестры. Мне приходилось говорить о нем в главе об уголовной политике, когда я описывал обряд публичного покаяния его с женою в Москве. Мы уже знаем, что он прибыл в Соловки, взяв с собою двух крепостных, что они работали для него в Архангельске и что он продал их обоих по 10 рублей. Мне попалась в архиве еще раз фамилия Жукова в делах тайной экспедиции за 1775 год. Это архивное дело наряду с уже опубликованными материалами рисует нам следующую картину. После девятилетнего пребывания в монастырском заточении Жуков пришел к выводу, что монастырская тюрьма оказалась тяжелее смертной казни. Не имея достаточной силы покончить с собою, он решил умереть от руки палача. Для этого он избрал такой путь. Во время провозглашения многолетия Екатерине в монастырской церкви Жуков крикнул: «Какая она императрица, она татарка!». Он был сейчас же схвачен, закобан в кандалы и отправлен в Архангельск. Его надежда, что за такое «блевание» он будет казнен, не оправдалась. Вместо казни и другого наказания он был снова возвращен в ненавистный ему монастырский острог на Соловках, но теперь, по высочайшему повелению, он должен был содержаться совершенно изолированно, в отдельной избе келье под охраной особой стражи. Царица мотивировала свое решение так: «Ибо уже такового утопшего в злодеяниях человека никакое, кажется, физическое наказание к желаемому раскаянию привесть не может» !.

Одновременно указ рассчитался с тремя солдатами, караулившими Жукова; за их разговор с ним и за передачу ему чернил было повелено наказать их палками. Запертый накрепко в одиночку, лишенный всякого общения, Жуков теперь решился на то, на чТо у него нехватало раньше сил: он повесился в своей камере.

Узником монастырских тюрем в Соловках, жертвой нацио

нальной политики Екатерины был последний кошевой Сечи Запорожской Петр Кальнишевский, заточенный сюда по предложению Потемкина. На Кальнишевском очень ярко сказалось все вероломство екатерининских политиков. Уничтожению существования Запорожской Сечи 5 августа 1775 г. предшествовали в течение нескольких лет заигрывание императорского правительства с выборным правительством Сечи и широкое использование военных сил Запорожья в войне против Турции. Когда война с Турцией закончилась, было решено покончить и с существованием Сечи. Насколько было совершенно неожиданно для запорожских казаков нападение регулярных русских войск, можно видеть из того, что они не успели организовать сопротивления. Глава запорожцев — последний кошевой атаман Петр Кальнишевский ровно за год до вторжения русских войск получил от Потемкина подарки с письмом самого лестного и даже льстивого содержания. В этом письме от 21 июня 1774 г. Потемкин, новороссийский генерал-губернатор, писал Кальнишевскому комплименты о «стройном содержании» управляемого им войска, о своей «всегдашней любви» к нему, о своем «удовольствии исполнять все его поручения». Письмо заканчивалось словами: «Уверяю вас чистосердечно, что ни одного случая не оставлю, где предвижу доставить какую-либо желаниям вашим выгоду, на справедливости и прочности основанную». Ровно через год сам Потемкин арестовал атамана Каль- нишевского, войскового судью Головатого и войскового писаря Глобу. Он писал Екатерине: «Вашему императорскому величеству известны все дерзновенные поступки бывшего Сечи Запорожской кошевого Петра Кальнишевского и его сообщников, судьи Павла Головатого и писаря Ивана Глобы, коих вероломное буйство столь велико, что не дерзаю уже я, всемилостивейшая государыня, исчислением оного трогать нежное и человеколюбивое ваше сердце». Далее Потемкин предлагал Екатерине не обращать дела в суд, а утвердить его предложение и всех троих последних представителей власти Запорожской Сечи, которых следовало бы казнить смертью, заточить пожизненно в монастыри: Кальнишевского в Соловецкий, а двух остальных — в дальние сибирские монастыри. Вместе с тем он предлагал вознаградить за счет земель Запорожья «верноподданных рабов», которые «сносили буйство бывших запорожцев без наималейшего сопротивления».

Екатерина полностью утвердила предложение своего вероломного царедворца и пожаловала ему 100 000 десятин земли Запорожской Сечи, столько же дала она князю Прозоровскому и князю Вяземскому. Земли Запорожья раздавались дворянам крупными участками: от 1500 до 12 000 десятин. Часть запорожцев бежала в Турцию и основала там Задунайскую Сечь.

монастырские тюрьмы

Арестованные и содержавшиеся в Москве Кальнишевский, Глоба и Головатый были развезены в заточение по монастырям. В июне 1776 года Кальнишевского из конторы военной коллегии вывезли под конвоем на девяти тройках в Соловки. После тяжелого путешествия 29 июля 1776 г. Кальнишевского сдали архимандриту Соловецкого монастыря. Узнику должно было отпускаться по одному рублю в сутки из сумм, у него конфискованных. В инструкции было предписано самое строгое содержание арестанта. Имеются сведения, что только три раза в год его выпускали из башни, где он содержался.

В 1799 году настоятель монастыря, сообщая список колодников, пояснил относительно Кальнишевского: «За вероломное буйство и разорение российских подданных, содержать безвыпускно из монастыря и удалить не только от переписок, но и от всякого с посторонними людьми обращения. Оный Кальнишевский жизнь свою провожает смиренно и никаких беспокойств от него не происходит».

Из надписи на могильном памятнике Кальнишевскому на кладбище Соловецкого монастыря видно, что он был освобожден от заточения лишь в 1801 году и не пожелал уйти из монастыря. И неудивительно: ему было в то время уже 110 лет. Он умер 23 октября 1803 г. 112 лет отроду.

Что касается последнего войскового писаря Сечи Глобы, то он был заточен в монастырь в г. Туруханске и умер в этом монастыре около 1790 года. О последнем войсковом судье Головатом, заточенном также в сибирский монастырь, ничего не известно. После ареста всех троих места их заточения и их судьба держались в глубокой тайне, и у запорожцев сложилась легенда, что последний их атаман бежал в Турцию, против которой воевал за Россию [141].

Прямые сведения о том, что кошевой Кальнишевский содержался в Головленковой башне, показывают стремление правительства упрятывать подальше наиболее опасных своих врагов и держать это в глубокой тайне.

Режим для сосланных в Соловецкий монастырь различался в зависимости от разных условий. Сюда ссылали: 1) под начал и

2. под караул. Первая форма заключения была менее строгой, чем вторая, и была сопряжена с обязательными работами по монастырю на его нужды. Нередко в самом определении о ссылке указывалось, на какую работу должен быть определен сосланный. Тяжесть заключения фактически много зависела от социальной

принадлежности сосланного. Более состоятельные пользовались здесь разными льготами. Они могли откупаться от обязательных работ, могли иметь свои постели, носить свое платье. Обычно же заключенные спали на войлоке и на подушке из оленьей шерсти. Строго запрещалось давать заключенным письменные принадлежности и книги, кроме церковных. За нарушение этих правил и за разговоры с изолированными заключенными виновные наказывались телесно или сажались на цепь. Впрочем, строгость режима менялась при различных настоятелях, одни из которых были сторонниками строгости, а другие были более мягки. Питание менялось в зависимости от режима, примененного к тому или другому узнику. Оно могло состоять или только из хлеба и воды или даже из четырех блюд. Трудно приходилось тем сектантам, которые употребляли для пищи свою посуду и не считали возможным принимать пищу, окропленную святой водой (в остроге было обыкновение перед раздачей пищи окроплять ее, а это в глазах сектантов означало осквернять ее и делать непригодной для принятия). Только позднее узникам удалось добиться права брать из котла эту пищу до ее окропления. Питание производилось за счет монастыря и за счет милостыни богомольцев. Конечно, наличие денежных средств у арестантов более состоятельного класса давало им возможность питаться более удовлетворительно. Маленький заработок нуждавшихся получался от продажи их изделий богомольцам. Эти богомольцы навещали монастырь в летнее время, и тогда режим становился более строгим, чем зимой.

Необходимым дополнением для поддержания режима заточения и для соблюдения монастырских правил было «лобное место», т. е. площадь для производства наказаний плетьми, палками, батогами, розгами и шелепами (плетьми или нагайками). Знакомый с архивными делами Соловецкого монастыря Колчин писал, что «много в этом несчастном месте истрепано плетей, изломано батогов и березовых прутьев; много изуродовано человеческих спин, изорвано у несчастных жертв кожи и мяса».

Если припомним сделанное выше описание тюремных камер в стенах крепости, в его башнях и в здании острога, то не приходится удивляться, что в далекой северной обители было воздвигнуто это лобное место и что оно не было в запустении, что на нем работал палач в рясе по приказу наместника святой обители. И «тихая обитель» тогда оглашалась воплями наказуемых. А в казематах монастырской тюрьмы, не прерываясь, шло своим чередом душевное страдание заживо замурованных там людей. Душевные муки соперничали с физическими страданиями, какие несла с собой эта средневековая тюрьма.

К сожалению, до нас мало дошло описаний самими заключенными их пребывания в тюрьмах Соловецкого монастыря. Правительство предусмотрительно подтверждало при присылке каждого нового арестанта свой строгий запрет — не давать заключенным ни пера, ни чернил, ни бумаги. А за попытки воспользоваться живой речью, высказать свои мысли, поведать то, за что узник попал сюда, он получал в рот «кляп».

Однако кое-кто оставил письменные указания на тягости пребывания в тюрьме Соловецкого монастыря. Сосланный сюда после заточения Екатериной в Петропавловской, а потом в Шлиссельбургской крепостях уже известный нам прорицатель Авель записал в своей автобиографии, что за двенадцать лет его пребывания здесь «были искусы ему в Соловецкой тюрьме, которые и описать нельзя. Десять раз был под смертью, сто раз приходил в отчаяние, тысячу раз находился в непрестанных подвигах, а прочих искусов было отцу Авелю число многочисленное и число бесчисленное» [142].

Другое упоминание тяжестей соловецкого заточения относится к более ранним годам, а именно к предшествовавшему царствованию Елизаветы, но оно не устарело и для конца XVIII века. Заключенный в монастырскую тюрьму губернский секретарь Пар- хомов умолял перевести его в Петербург на каторжные работы из Соловков, «из студеного, крайсветного, темного, нелюдимого острова, где не только здоровье человеческое, но и железа ржавеют».

Третье описание условий режима в Соловецком остроге относится к последним годам исследуемого нами периода — к началу 30-х годов XIX века. Оно самое подробное из всех. Его автором был арестант священник Лавровский, описывавший условия содержания арестантов в чуланах острога. В каждом из таких чуланов, почти всегда запертых, размером в шесть квадратных аршин, находилось по два заключенных. Койки занимали почти все пространство камеры, и только с трудом мог продвигаться между ними заключенный. При отсутствии в рамах форточек здесь был очень тяжелый воздух, который, по выражению автора, был «удушающим». Для естественных потребностей не выпускали в отхожее место, и только раз в сутки выносили туда из камер судна. Узник называет питание убогим и вспоминает, с каким восхищением принимали заключенные хлеб, если он оказывался мягким. Ввиду отсутствия освещения в камерах арестанты страдали от темноты и даже пищу принимали ощупью. В качестве общего заключения автор считает, что тюрьма была несносным игом, и заканчивает свое описание словами: «Но всех прискорбий тогдашнего содержания в нынешнем моем положении и объявить не можно, дабы и самое истинное описание утеснений не вменено мне было в новое преступление» 7

Так на протяжении всего исследуемого нами периода отзывы самих заключенных о режиме тюрьмы более или менее сходны. Впрочем, в начале XIX столетия были некоторые послабления этого режима: для помещения арестантов назначались вместо сырых более сухие и более светлые чуланы; эти чуланы не всегда были на запоре, и заключенным дозволялись общение, прогулки, хождение по очереди на кухню, за водой и пр. Однако это дозволялось в зимние месяцы, когда в монастыре не было богомольцев. Общение между заключенными нередко состояло в ожесточенных спорах на религиозные темы, доходивших до драк. Тяжесть пребывания в тюрьме для сектантов становилась еще более чувствительной оттого, что администрация имела обыкновение сажать в одну и ту же камеру сектантов, между верованиями которых не было сходства, и между самими заключенными шел спор о том, чья вера правильная. Совместное пребывание таких людей в одной камере становилось для каждого из них мукой. Администрация же считала такое совместное пребывание их в одной камере одним из средств их перевоспитания и исправления.

Ко времени уничтожения тайной экспедиции в 1801 году за нею состояло в тюрьмах Соловецкого монастыря 14 человек.

За время с 1806 по 1825 год сюда было прислано, по сведениям Колчина, 27 человек. По произведенной мною обработке этого материала названного автора оказалось, что из 27 человек только один был прислан за общеуголовные преступления, совершенные в состоянии душевной болезни (1806 г.). Остальные 26 человек были присланы сюда по делам веры, и среди них оказались представители самых разнообразных вероучений, не согласных с православием. Не известна причина присылки сюда в 1815 году француза Турнеля по высочайшему повелению. Этот заключенный богатством и обилием имущества, доставленного одновременно с ним, напоминает уже известного нам графа Разумовского в Шлиссельбургской крепости 1806 года. При нем было много золотых и серебряных вещей и одних колец из золота 20 штук, 6 франков и пр. Вероятно, время от времени в места заключения Соловецкого монастыря доставлялись состоятельные заключенные с обильным имуществом. Есть основания предполагать, что к числу таких лиц принадлежал и последний кошевой атаман Запорожской Сечи Кальнишевский. Его биограф Ефименко, уже цитированный мною, высказал предположение, что доставкой имущества Кальнишевского на Соловки было занято шесть подвод. Мне кажется это невероятным. Во всяком случае, тот рубль, который должен был выдаваться ежедневно Кальнишевскому на его содержание из его собственных средств, превосходил в пятьдесят раз обычную норму содержания арестанта. Незадолго до своей смерти Кальнишевский пожертвовал монастырю евангелие стоимостью в 2435 руб. и весом 34 фунта — изделие московского мастера серебряных дел. Надо предполагать, что наличие материальных средств у Кальнишевского давало ему возможность облегчить себе условия пребывания в тюрьме.

О названном французе Турнеле лишь известно, что после пятилетнего пребывания в Соловках он был отвезен в Архангельск. Громадному же большинству остальных арестантов пришлось проводить в монастырском заточении бесконечно долгие годы. Из общего числа 25 арестантов, заточенных за религиозные убеждения и за оскорбление «святыни», 15 человек умерли в тюрьме, «не раскаявшись», как значилось в документах монастыря. Среди них один провел в заточении 63 года, другой — 62 года, третий — 34 года и т. д. Относительно шестерых известно их раскаяние, но не всегда раскаяние давало свободу. Так было с учителем приходского училища Воскресенским. В 1825 году он был прислан в монастырскую тюрьму за «богохульство после наказания кнутом». Несмотря на раскаяние за произнесенные в запальчивости слова, его продержали здесь десять лет и освободили с условием не оставлять монастырь. Ему принадлежит заслуга составления описи монастырского архива и написания трех томов «Исторического описания Соловецкого монастыря», изданного архимандритом Досифеем Немчиновым как его собственный труд.

Все «нераскаявшиеся» арестанты-сектанты, умершие в тюрьмах Соловецкого монастыря, предавались погребению без церковных обрядов на особом раскольничьем кладбище за стеной монастыря. Я не воспроизвожу очень красочного описания Колчиным этого кладбища, но приведу его верные слова: «Сколько эти могилы сокрыли горя, страданий, душевных мук».

Эти слова относятся к бывшим узникам тюрем Соловецкого монастыря. Надо сказать и о тех, кто их послал сюда, и о тех, кто выполнял волю пославших их сюда. И те и другие были настоящими палачами носителей идей, не согласных с самодержавием и С православной церковью, верной служанкой этого самодержавия.