«Я так устал…»
Николай все более и более убеждался в том, что, несмотря на все его усилия и почти круглосуточную работу, он уподобляется мифическому Сизифу, осужденному богами на вечный бесплодный труд.
Понимал это не только Николай. С каждым годом становилось все очевиднее, что Россия безнадежно отстает от развитых стран Европы, но упорно следует своим собственным, ни на кого не похожим путем. «Что за странный этот правитель,– писала о Николае графиня М. Д. Нессельроде,– он вспахивает свое обширное государство и никакими плодоносными семенами его не засевает». А если чем Николай и «засевал» Россию, то семена эти не всходили, умирая в смертоносной, бесплодной земле.Виною всему был режим, не только дошедший до последней крайности удушения жалких остатков лакейски послушного либерализма, но и создавший даже цензуру над цензурой – Бутурлинский комитет, в котором прочитывались уже вышедшие в свет издания. Режим, всерьез готовившийся закрыть университеты, мог больше ужесточать власть, чтобы сохранить собственное существование. И на вершине этого бесчеловечного режима стоял император, не просто глава его, но подлинный демиург и олицетворение восточной деспотии, называвшейся Российской империей. «Угнетение, которое он оказывал,– писала А. Ф. Тютчева,– не было угнетением произвола, каприза, страсти; это был самый худший вид угнетения – угнетение систематическое, обдуманное, самодовлеющее, убежденное в том, что оно может и должно распространяться не только на внешние формы управления страной, но и на частную жизнь народа, на его мысль, его совесть, и что оно имеет право из великой нации сделать автомат, механизм которого находился бы в руках владыки».
Создавая образ «отца Отечества», более всего заботящегося о своей стране и своем народе, Николай на людях демонстрировал великий аскетизм и непритязательность, которые в конце концов стали одной из черт его образа жизни.
Спал он на простой железной кровати, на тощем тюфяке, и укрывался старой шинелью. Демонстрируя свою приверженность русским обычаям, он не любил никакую другую кухню, кроме русской, а из всех ее блюд более всего любил щи и гречневую кашу. Вставал он в 5 часов утра и сразу же садился за работу. К 9 часам успевал прочитать и решить множество дел, выслушать доклады министров и сановников или же побывать в полках и в разных казенных заведениях, снять на солдатской кухне пробу блюд, отстоять церковную службу и непременно успеть к утреннему разводу.А. Ф. Тютчева писала, что император «проводил за работой восемнадцать часов в сутки… трудился до поздней ночи, вставал на заре… ел с величайшим воздержанием, ничем не жертвовал ради удовольствия и всем – ради долга, и принимал на себя больше труда и забот, чем последний поденщик из его подданных. Он чистосердечно и искренне верил, что в состоянии все видеть своими глазами, все слышать своими ушами, все регламентировать по своему разумению, все преобразовать своею волею. В результате он лишь нагромоздил вокруг своей бесконтрольной власти груду колоссальных злоупотреблений, тем более пагубных, что извне они прикрывались официальной законностью и что ни общественное мнение, ни частная инициатива не имели ни права на них указывать, ни возможности с ними бороться. И вот, когда наступил час испытания (Крымская война – В. Б.) вся блестящая фантасмагория этого величественного царствования рассеялась, как дым.
Одна из умнейших и образованнейших женщин России – Александра Осиповна Смирнова (урожденная Россет), жена петербургского губернатора, оставила любопытные воспоминания о литературной жизни Петербурга, нравах и событиях двора. В своем дневнике она 5 марта 1845 года записала: «Государь сказал мне: „Вот скоро 20 лет, как я сижу, в этом прекрасном местечке. Часто удаются такие дни, что я, смотря на небо, говорю: зачем я не там? Я так устал“. Но устал не только Николай, устала вся Россия – от интеллигентов-радикалов до его собственных министров. Крестьянские бунты в западных губерниях империи привели к отмене или ограничению барщины в Литве, Белоруссии и на Правобережной Украине. Там были установлены размеры земельных наделов и перечень крестьянских повинностей. Однако все это были лишь робкие попытки незначительно ограничить крепостничество, и они мало что дали крестьянам.