Ян Амос Коменский и западная философия1

Коменский жил на стыке двух эпох. Его философские взгляды коренятся в философии Ренессанса. Как известно, многие свои идеи он почерпнул у Бэкона, Вивеса и Кампанеллы. При всем том его философские устремления, цели, которые он ставит перед своей философией, и стиль его философского мировоззрения вполне характерны для его собственной эпохи: Барокко.

Универсалистская программа Коменского, его пансофические планы в такой мере отвечали потребностям времени, что мы встречаем перекличку с ним повсеместно внутри барочных течений, так или иначе нацеленных на построение системы универсальной мудрости. Нет нужды, однако, перечислять имена немецких, нидерландских, английских и других "розенкрейцеров", фантастов и "фанатиков", желавших использовать в своих целях вполне серьезные работы Коменского; мы получили бы длинный и в национальном аспекте очень пестрый список. Лишь в качестве примера назовем здесь двух довольно значительных представителей подобных универсалистских устремлений: верного коменианца Й.Х. Бистерфельда, перенесшего математический метод в философию и желавшего ввести его в теологию, - им был серьезно заинтересован Лейбниц, и шведского ученого и философа Г. Стьернхьельма (1598-1672), в чьей незавершенной философской системе (Filosofiska fragment) неоднократно используются и перерабатываются мысли Коменского.

Познакомимся, однако, прежде всего со значением Коменского для тех философских направлений, которые сохранили свою весомость также и за пределами эпохи Барокко, могут претендовать на над- временную значимость и потому способны представлять более чем исторический интерес также и для современности.

Философское значение философской программы Коменского и значение осуществленных частей его "Пансофии" может быть верно оценено лишь на базе подробного анализа.

Декарт и Лейбниц повстречались Коменскому на жизненном пути; оба этих великих философа выражали суждения о философских воззрениях Коменского, так что мы в состоянии (отчасти на основе, впрочем, лишь недавно опубликованных или лишь в последнее время верно истолкованных высказываний Декарта и Лейбница) выяснить место, занимаемое Коменским в рамках истории новоевропейской философии.

Мы уже говорили, что во многих отношениях он исходит из философии Ренессанса. Вместе с тем, он не останавливается на общих формулировках и "мечтательных пожеланиях" Ренессанса, но дает в ряде пунктов конкретные указания на то, как следует поступать при осуществлении философских проектов. Многие из этих конкретных указаний обнаружили полную уместность, т.е. в них высказано именно то, что осуществилось в философском развитии ближайших же десяти-летий. Подобно многим философам Ренессанса, Коменский придержи-вается убеждения, что богопознание, познание мира и человеческое самопознание должны вести к одинаковым результатам; он пытается прояснить этот полный параллелизм и причинно объяснить его. Идея мира в божественном разуме и "врожденные" идеи в человеческом - эти формулировки Коменского созвучны учению Декарта о "врожденных" идеях и представлению Лейбница о "монадах", из которых каждая отражает в себе все многообразие мирового процесса. Стремясь примирить единство с многообразием, Коменский ищет новых понятий и находит такие, которые звучат вполне современно, как "система" или "структура". Метод, призванный обеспечить создание универсальной науки, он ищет в "универсальном языке" (lingua catholica), не останавливаясь при этом на фантазиях мистиков своего времени об "Адамовом естественном языке", но собираясь построить научно раз-работанный язык как систему, которая одновременно могла бы служить основой философской науки, что вполне соответствует позднейшим опытам Лейбница.

Декарт трижды писал отзывы о философских трудах Коменского (после 1637 года).

Лейбниц находился под разнообразным воздействием не только друзей и единомышленников Коменского, таких как учитель Коменского Альстед или фон Харсдёрфер, но также и неизменно верных приверженцев Коменского, как Бистерфельд или Скютте.

Основополагающая мысль лейбницевой универсальной науки сочетается у молодого Лейбница с идеей вселенской гармонии, которая "покоится на немногих началах, в своем приложении, однако, бесконечно многообразных". Доказано (Кабиц, 1909), что эта мысль впервые появляется у Лейбница на почве его занятий трудами Бистер- фельда; соответствующее же место у Бистерфельда восходит почти буквально к "Предвестнику всеобщей мудрости" (1639) Коменского (Д. Манке).

Между прочим, вполне можно говорить и о том, что Коменский повлиял на стиль мышления Спинозы, ибо, как было недавно показано, "геометрический способ" Спинозы восходит к тому же Бистерфельду, а соответствующие мысли Бистерфельда идут опять же от его учителя Коменского. Правда, это имеет уже меньшее значение.

Если из "немногих начал" выводится все многообразие универсальной науки, то Коменский не идет по этому пути столь же далеко, как иные из его современников, надеявшиеся с помощью "математического метода" дедуцировать весь конкретный мир; Коменский говорит, что в его универсальной науке предложено прежде всего лишь учение о "возможном мире"; чтб именно из "возможного" становится действительным, об этом нас учит сама действительность.

Переход от логики к метафизике обеспечен, как мы говорили выше, научно разработанным языком. Эта мысль знакома Лейбницу по программным проектам Коменского; в своем отзыве на его работу он пишет: "Этот язык, или письмо, будет очень трудно построить, но очень легко выучить. И кто выучит этот язык, тот одновременно изучит всю энциклопедию, которая являет собою истинные врата вещей", "врата языка и малая энциклопедия должны совпадать". Лейбниц употребляет здесь обозначение janua rerum, "врата вещей", избранное Коменским как название своей метафизики. У Лейбница мы встречаем и "панглоттию", введенную Коменским для обозначения науки об универсальном языке. Говоря в другом месте о своих языковых планах, Лейбниц называет Коменского своим единственным предшественником: "Я знаю только одного писателя, чрезвычайно значительного человека (summus vir), который догадывался о возможности подобного плана". Недавно было установлено, что этот "значительный человек" - Коменский (Д. Манке).

Лейбниц полностью разделяет нелюбовь Коменского к "лоскутьям и осколкам" учености, и когда в поздние годы жизни он однажды критикует метод Декарта, исходящий из нескольких основных принципов, которые не составляют замкнутой системы, то указывает, что это фундаментальное возражение против Декарта восходит к Ко- менскому. Энциклопедия самого Коменского ни в коем случае не должна быть лоскутьями и осколками учености, т.е. должна быть не собранием знаний, но системой. "Всемудрость", какою она дошла до нас, никоим образом не стала "каталогом", подобно многим пансо- фическим трудам современников. Так или иначе, Коменский считал, однако, что сумеет усвоить познания частных наук посредством чтения. В своих суждениях относительно планов Коменского Декарт высказывал возражения именно против такого метода работы. Лейбниц стоит здесь вполне на стороне Коменского. Еще и многими годами позднее Лейбниц писал, оглядываясь на пройденный путь: "Я обнаружил, что большинство философских школ в очень многом право там, где высказывает позитивные утверждения". В этих словах дает о себе знать вполне новое представление об интеллектуальной истории человечества; Лейбниц хочет включить духовное наследие в свои труды, возвратить его к жизни. Но то же понимание прошлых усилий человечества было и у Коменского, защищавшего "полигис- торию": "Нет настолько плохой книги, чтобы там нельзя было найти чего-либо хорошего"; причем Коменский идет еще дальше, чем более поздний Лейбниц, утверждая: "Заблуждения тоже служат прогрессу познания". Эти слова мог написать и Гегель, желавший все несовершенные и односторонние истины прошлого видеть в своей системе "поднятыми", т.е. преодоленными и одновременно сохраненными.

Мы уже говорили о том, что универсализм обоих мыслителей не хочет оставаться в чистой теории; что, наоборот, исходя из одинаковых теоретических предпосылок (из "универсальной науки" и "универсального языка"), он хочет таким путем прийти к обширным практическим результатам: к международной организации научного труда, к примирению науки и религии, к соглашению между христианскими конфес-сиями, народами и государствами. Конечно, эти устремления - совершенно в духе эпохи, и оба они, Коменский и Лейбниц, принадлежат к различным отрезкам одной и той же духовно-исторической эпохи, периода Барокко. И все же мы никоим образом не должны забывать, что Лейбниц, пусть ему и не пришлось заимствовать эти идеалы от Коменского, так или иначе несомненно опирался в своих устремлениях на труд жизни Коменского: сам Лейбниц свидетельствует об этом, цитируя Коменского в различных работах; и, главное, мы не должны упускать из виду, что усилия Лейбница во многих отношениях имели под собой почву, уже подготовленную деятельностью Коменского: если Лейбниц стал членом французских и английских научных обществ и духовным отцом Венской, Берлинской и Петербургской академий, то подготовкой благоприятного отношения, какое встретили планы подобных начинаний, он обязан среди прочих также Коменскому и кругу его друзей; если Лейбниц нашел для своих проектов понимание у пиетистов, то эти последние шли к своему идеалу "благочестивого ученого" и к своим иреническим замыслам не без влияния Коменского. Поэтому Лейбниц, несомненно, сделал нечто приятное не только своему и общему у него с Коменским швабскому другу Хессенталеру, когда послал ему в 1671 г. латинский энкомий Коменскому, сочиненный им по получении известия о смерти последнего:

In Comenii obitum2

Fortunate senex, veri novus incola mundi

Quern pictum nobis jam tua cura dedit:

Seu res humanas insanaque jurgia, liber

Despicis, et nostris usque movere malis;

Sive Apicem Rerum et mundi secreta tuenti, Interdicta solo, nunc data Pansophiae;

Spem ne pone tuam, superant tua carmina mortem Sparsaque non vane semina servat humus.

Posteritas non sera metet, jam messis in herba est Articulos norunt fata tenere suos.

Paulatim natura patet, felicibus una,

Si modo conatu, jungimus, esse licet,

Tempus erit quo te, Comeni, turba bonorum,

Factaque, spesque tuas, vota quoque ipsa, colet.

Разумеется, великий Лейбниц почти полностью заслонил Ко-менского для будущего. Теоретические воззрения Лейбница сохранили продуктивную действенность вплоть до нашей современности, оказали сильное влияние на Канта, на представителей немецкого идеализма, на "математическую логику" (в наши дни, например, на Бертрана Рассела) и на "феноменологию" (Гуссерль). Сведения о зачатках этих воззрений у Коменского мы находим в истории идей лишь в отдельных случаях, да и тогда они почерпаются только из педагогических сочинений Ко-менского, где его основополагающие мысли обрисованы лишь попутно. И все же иногда в истории духа различные мотивы миро-воззрения Коменского выступают на первый план.

В XVIII веке немецкие "предромантики" Гаман и Гердер (в 57-м "Письме для поощрения гуманности") возвращают к жизни некоторые мысли Коменского, хотя и без углубления в сущностные теоретические мотивы его философии. Для обоих Коменский со своим идеалом науки, не борющейся против религии, и со своими гуманис-тическими идеалами является фигурой, которую они предлагают просветителям своего времени в известной мере в качестве маяка: Коменский для них - образ из прошлого, самим своим наличием свидетельствующий в пользу их собственных религиозных, нравственных и научных идеалов.

Можно было бы ожидать, что эпоха романтизма найдет дорогу к Коменскому, как она это сделала в отношении ряда других представителей эпохи Барокко. Скажем, представление Коменского о ду-ховных основах природы, - представление, разделявшееся с ним Лейб- ницем, - для романтизма явилось бы интересным и актуальным. Натурфилософы и естествоиспытатели романтизма развивают, однако, те же идеи, что и Коменский, непосредственно не обращаясь к нему. Так обстоит дело не только с Шеллингом, Океном или Эрстедом; даже наиболее выдающийся славянский естествоиспытатель, Пуркине, безраздельно живший в атмосфере романтического мировоззрения, лишь в отдельных пунктах находит точки соприкосновения со своим великим соотечественником из XVII века. И только один философ из среды немецкого идеализма, К.Х.Фр. Краузе, безусловно признает свой долг перед Коменским. Краузе, правда, не принадлежит к центральным фигурам немецкого идеализма, но он во всяком случае значительный философ, создатель развернутой универсалистской системы, теснейшим образом связавший свой философский метод с философией языка и стремившийся извлечь из своей теоретической философии далеко идущие практические следствия в целях преоб-ражения человеческой жизни и всей мировой истории. Влияние Краузе, надо сказать, не было незначительным; его философия сумела главным образом в Испании не только утвердить себя, но временами оказывалась едва ли не господствующим философским течением; в остальной Европе влияние Краузе не очень глубоко, однако простирается далеко за пределы профессионально-философских кругов, ибо он нашел много энтузиастических приверженцев среди франкма-сонов. Виднейший ученик Краузе, Леонхарди, между прочим, работал на родине Коменского. Краузе неоднократно называл себя духовным наследником Коменского, и не только в своих практических идеалах: не имея сведений о малоизвестных сочинениях Коменского, он воспринял и выделил те мотивы "Пансофии", которые родственны его собственному "учению о сущности".

Несомненно, в целом ряде влиятельных и значительных философских течений современности можно было бы найти существенные идеи, духовным отцом которых является Коменский. Нередко про-слеживаются бесспорные генетические связи - большей частью через Лейбница. Чтобы назвать лишь самые важные, можно было бы упо-мянуть феноменологию (гуссерлианское направление), затем "матема-тическую логику", а именно те ее ветви, которые нацелены не на ликвидацию философии, но на методический пересмотр ее осново-положений (Б. Рассел), и, наконец, некоторые виталистские течения в натурфилософии. Есть основания ожидать, что более близкое знакомство с трудами Коменского, особенно с его до сих пор не опуб-ликованным наследием, способно дополнительно обогатить эти философские течения3.

Д.И. Чижевский ЛАБИРИНТ СВЕТА И

РАЙ СЕРДЦА,

т.е. ясное изображение того, что на этом свете и во всех предметах его нет ничего, кроме суеты и заблуждения, сомнений и горестей, призрака и обмана, тоски и бедствий и, наконец, досады и отчаяния; но тот, кто остается дома в сердце своем и запирается с одним господом Богом, приходит к истинному и полному успокоению ума и к радости К читателю

Каждое существо, даже неразумное от природы, приспособлено к тому, чтобы наслаждаться приятными и полезными для себя вещами и иметь влечение к ним; тем более к этому стремится и человек, в котором такую наклонность к доброму, полезному возбуждает разум-ная, присущая ему сила; да и не только возбуждает, но и направляет его к тому, чтобы он выбирал себе преимущественно то, что более кажется добрым, приятным и полезным, и с большей охотой добивался этого. Отсюда-то давно уже возник вопрос между мудрецами, где и в чем могло бы заключаться высшее благо (summum bonum), на котором могло бы остановиться человеческое стремление, т.е. достигнувши которого, человек мог бы и должен бы был успокоиться своей мыслью, не имея уже к чему стремиться1.

Если бы мы захотели обратить на это внимание, то нашли бы, что этот вопрос и заботливое отыскание решения его были и есть не только между философами, но и вообще каждого человека мысль направлена туда же, где и как достигнуть самого полного утешения. И дознано, что все почти люди, отрешившись от самих себя, ищут, чем бы успокоить и утешить свою мысль в свете и его предметах: один видит это в богатстве и состоянии, другой - в роскоши и удовольствиях, третий - в славе и уважении, четвертый - в мудрости и знании, пятый - в веселом товариществе и т.д.; и вот в результате все гонятся за внешними предметами, ища в них блага для себя.

Но что оно там не находится - свидетель тому самый мудрейший из людей, Соломон, который, также в поисках покоя для своего разума, пройдя и обозрев весь свет, в конце концов сознался: "И возненавидел я жизнь, потому что противны стали мне дела, которые творятся под солнцем, ибо все суета и томление духа". Достигнув впоследствии истинного спокойствия ума (Еккл 2, 17), он объявил, что последнее заключается в том, чтобы человек, предоставив свету идти своим путем, искал для себя самого Господа Бога, его боялся и его заповеди соблюдал, ибо говорит Писание: "От него единого все зависит" (Еккл 12, 13). Подобным же образом и Давид убедился, что счастливейший человек тот, кто, закрывши глаза на свет и оставив мысль о нем, держится только Бога, считая его вечным своим уделом, пребывает с ним в сердце своем (Пс 73).

Да будет восхвалено милосердие Божие, которое и мне открыло мои глаза, научив познавать разнообразную суету сего великого света и мелкое обольщение, всюду скрывающееся под внешним блеском, научив не здесь искать покоя и беспечности мысли. Желая представить себе это яснее, воочию, а равно и показать другим, я задумал предпринять путешествие, или странствие по свету, посмотреть, где находятся и какие существуют полезные вещи, а то и ознакомиться с ними; и, наконец, я нашел утешение, к которому стремился и которого бесполезно искал в свете; все это я рассказал в настоящем своем сочинении. Насколько удачно - это не мое дело; дай только Бог, чтобы с пользой для себя и ближних моих.

Не басня то, читатель, что ты будешь читать, хотя и имеет сходство с басней; нет, все это правда; вникнув в нее, ты сам поймешь это, в особенности если ты мало-мальски знаком с моей жизнью и приключениями, потому что я расписывал красками большей частью случаи собственной жизни, с которыми встречался в продолжение немногих лет своего земного существования; иное видел и у других или имел сведения. Сознаюсь, что не всего еще коснулся, отчасти из стыда, отчасти потому, что не знал, принесло ли бы это пользу другим.

Провожатых моих и каждого, кто блуждает в свете, - двое: дерзание ума, осматривающего все, и старая привычка к вещам, дающая вид истины прельщениям света. Если пойдешь за ними с разумностью, то, кто бы ты ни был, увидишь, как и я, несчастные смятения своего поколения, а если тебе будет казаться наоборот, то знай, что на твой нос насажены очки обычного заблуждения, через которые ты видишь все неправильно.

Что касается представления исполненной радости картины сердец, посвященных Богу, то оно больше основано на теории, так как трудно найти все у каждого избранного. Тем не менее у Господа Бога нет недостатка и в таких очистившихся душах, и каждый истинно благочестивый, читая это, должен стремиться настойчиво к такому совершенству. Будь счастлив, милый христианин, и пусть путеводитель Света, Дух святой, укажет тебе лучше, чем я могу, и суету мира, и славу избранных, соединенных с Богом сердец, утешение и радость.

Аминь.