XXIX. Прозерпина, или Дух
Мне кажется, что миф имеет в виду природу и толкует о той богатой, плодоносной, мощной подземной силе, от которой произрастает все, что существует на земле, и в которую все возвращается снова.
Прозерпина символизировала у древних тот эфирный дух (spiritus aethereus), вырванный из верхней сферы, который заперт и спрятан под землей (представленной в виде Плутона). Это неплохо выразил поэт:Иль молодая Земля, разделенная с вышним эфиром
Только что, семя еще сохраняла родимого неба?..17
Этот дух изображается похищенным с земли, потому что его невозможно удержать там, где у него есть время улететь, но его можно сковать и задержать, если только внезапно сломить и раздробить его, подобно тому как это происходит, когда хотят смешать воздух с водой; последнее возможно лишь единственным путем — быстрым II сильным вращением, и мы видим, как в этом случае оба эти тела соединяются в пене, как будто вода похищает воздух. Весьма тонко говорится и о том, что Прозерпина была похищена в то время, как она собирала нарциссы в долине: ведь Нарцисс означает оцепенение или неподвижность, а дух именно тогда более всего пригоден для похищения земной материей, когда он начинает сгущаться и как бы цепенеет. Справедливо воздается Прозерпине особая честь (какая не выпадает на долю пи одной супруги богов) — честь стать владычицей Дита: ведь тот неограниченно управляет всем в тех краях, а Плутон остается безучастным и даже как будто не знает ничего. Эфир же и небесная сила (изображенные в виде Цереры) всячески стараются извлечь и вернуть себе этот дух. А высоко поднятый факел, т. е. пылающий в руке Цереры светоч, без сомнения, обозначает солнце, которое, обходя вокруг земли, освещает ее, как факел, и оказывается очень важным и необходимым для возвращения Прозерпины, если оно вообще возможно. Она же остается и не уходит; причина же этого превосходно и точно вытекает из соглашений Юпитера и Цереры. Прежде всего совершенно несомненно, что существуют два способа удержать дух в плотной земной материи: первый — уплотнение, или «запирание», его, что является подлинным заключением в тюрьму и насилием; второй — предоставление ему соответствующего питания, что делается добровольно и охотно.
Ведь после того как запертый дух начинает есть и питаться, он не спешит улететь, но как бы закрепляется на своей земле — это как раз и есть тот самый гранат, который попробовала Прозерпина; если бы этого не произошло, то Церера, ищущая ее по всему миру со своим факелом, уже давно увела бы ее к себе. Ведь дух, который содержится в металлах и минералах, связывается, вероятно, главным образом благодаря плотности массы; тот же дух, который заключен в растениях и живых существах, обитает в пористом теле и имеет возможность уйти, если только он ие задержится сам, чтобы вкусить «зерна граната». Второе же соглашение — о полугодич-ном пребывании Прозерпины то у Цереры, то у Плутона — есть не что иное, как изящное описание деления на времена года, когда этот дух, разлитый по земле (речь идет о растительности), в течение летних месяцев находится наверху, в зимние же месяцы вновь скрывается под землю. Что же касается попытки Тезея и Пирифоя увести Прозерпину на землю, то здесь имеется в виду то, что случается довольно часто: более тонкие духи, спускающиеся к земле во множестве тел, не могут впитать в себя дух, находящийся под землей, соединиться с ним и вывести его наружу; наоборот, они сами сгущаются и не могут вновь подняться, так что благодаря им увеличивается и число подданных, и власть Прозерпины. Что же касается золотой ветви, то, мне кажется, здесь нам весьма трудно будет сдержать натиск химиков, если они обрушатся на нас с этой стороны: ведь они обещают с помощью своего знаменитого камня и горы золота, и восстановление разрушенных природных тел, как бы возвращение обратно из врат преисподней. Тем не менее относительно химии, как и постоянных притязаний этого камня, мы знаем наверняка, что теория их не имеет основания, да к тому же подозреваем, что и практика их лишена каких-либо твердых гарантий. Поэтому, оставив пх в стороне, выскажем свое мнение об этой последней части параболы. Нам известно наверняка на основании многих фигуральных высказываний древних, что сохранение и восстановление природных тел они отнюдь не считали безнадежным делом, но, скорее, трудным и малодоступным. То, что они думали именно так, видно из того, что они поместили эту ветку среди бесконечных зарослей огромного, непроходимого леса; они изобразили ее золотой, ибо золото — символ прочности; привитой — ибо результата такого рода следует ждать только от искусства, а не от какого-то простого и естественного средства или способа.