2. Руководящая идея бэконовской философии
Размышляя сегодня над наследием Фрэнсиса Бэкона — философией далекого английского Возрождения и вместе с тем европейского научного Возрождения, мы можем выделить в нем самые различные элементы и напластования — новаторские и традиционалистские, научные и поэтические, мудрые и наивные, те, корни которых уходят в глубь средневековья, IT те, которые протягивают во времени свои вечнозеленые побеги в миры иных социальных структур, проблем и умонастроений.
Такова уже судьба классической философской мысли — долгая жизнь в отличие от эпигонских и плоских философствований, претенциозность которых болезненно ощущается уже современниками. Анализ и оценка последних обычно не представляют труда и легко могут перекрыть их убогое годрржатше. Оригинальная же мысль всегда содержит в себе таі'шу метаморфозы, возможность многократного и неожиданного преломления в умах будущих поколений.То было время великих усилии и значительных открытии, не оцененных по достоинству современниками и понятых лишь тогда, когда их результаты, наращиваясь от столетия к столетию, стали одним из решающих факторов в жизни человеческого общества. Именно тогда создава-лись основы современного естествознания и вместе с ними предпосылки ускоренного развития техники, которые привели потом к промышленному перевороту в экономической структуре общества и его дальнейшему развитию на индустриальной основе. Но это было и время сложного взаимодействия, причудливого переплетения новой пауки и старого мировоззрения. Кропотливое изучение новых фактов, проникновение в науку точного эксперимента, разработка ее рабочего инструмента — новой математики сопровождались, пожалуй, даже усилением многих старинных суеверий: астрологии, магии, теософии и кабалистики. Этим суевериям отдали дань Парацельс и Кар- дано, Порта и Кеплер. «Этими суевериями в той или иной мере увлекались все, и взгляды даже выдающихся людей описываемой эпохи нередко казались еще более грубыми и наивными, чем это было в средние века.
Мышление люден, сбрасывавшее с себя традиционное иго, не успело еще отыскать себе новых принципов, а странные заблуждения, в которые оно вовлекалось, только затрудняли работу последующих реформаторов науки», — писал Поль Таннери 15. В поисках нового мировоззрения, могущего противо-стоять опирающейся на авторитет Аристотеля схоластике, мыслители Возрождения обращались к неоплатонизму и пифагореизму, учениям Эмпедокла, Парменида, Гераклита и древних атомистов. Правда, у наиболее выдающихся и оригинальных из них то было лишь обличием в дейст-вительности новых идей. Но разве это единственный случай, когда вином молодой науки наполняли старые мехи? Джироламо Фракасторо, Бернардино Телезио и великий мученик Джордано Бруно — самые яркие звезды на небосклоне этой натурфилософии. Именно это идейное тече-ниє Возрождения наряду с крепкой, идущей от Вильяма Оккама и Роджера Бэкона традицией английского номинализма и эмпиризма подготовило почву и явилось предтечей бэконовской философской реформации.
Апелляция к Природе, стремление к проникновению в нее становится общим лозунгом эпохи, выражением со-кровенного духа времени. Все эти занимавшие умы раз-ных писателей и философов рассуждения о «естественной» религии, «естественном» праве, «естественной» мо-рали лишь теоретические отблески настойчивого желания возвратить Природе всю человеческую жизнь. Творчество Леонардо да Винчи, Вивеса, Галилея, Боккаччо, Рабле и Шекспира глубоко проникнуты этим духом. И эти же тенденции являются определяющими в той «естественной» философии, которую создает и провозглашает Фрэн-сис Бэкон. Недаром его «Новый Органон» открывается афоризмом о великой доминирующей силе Природы: «Человек, слуга и истолкователь Природы, ровно столько совершает и понимает, сколько он охватывает в порядке Природы; свыше этого он не знает и не может ничего» 16.
17
f2 Ф. Бэкон, том іРодоначальником материализма и всей опытной науки нового времени назовут Бэкона основоположники марксизма. Последователем и продолжателем его дела считал себя английский физик Р.
Бойль. Безусловным автори-тетом пользовался Бэкон у французских энциклопеди-стов, восторженные слова посвящает ему А. И. Герцен. Вместе с тем он объект самых резких иападок клери-кального философа и мистика Жозефа де Местра, критикующего Бэкона за материализм, атеизм и приверженность к рациональной методологии, и химика Юстуса Либиха, усмотревшего в его сочинениях лишь претенциозность и профанацию научного метода. Бэкон принадлежит к тем фигурам, вокруг которых еще долго после их смерти идет острая идейная борьба. И все же передовая наука и философия не имели двух мнений о творчестве Бэкона. Ученые оценили его попытку создать философию экспериментального естествознания, выяснить условия правильности выводов и обобщений из опытных наблюдений. А философы — им еще долго пришлось бороться за науку против невежества, суеверия и догматического идеализ-ма — упидрлтт в нем одного из вершителей той глубокой перестройки всего мировоззрения, которое было связано с отказом от верований в зависимость природных явлений от сверхъестественных сил и сущностей и привело к при-нятию тех принципов понимания знания, которыми руководствуется научное исследование и поныне.
Деятельность Бэкона как мыслителя и писателя была направлена на пропаганду науки, на указание ее перво-степенного значения в жизни человечества, на выработку нового целостного взгляда на ее строение, классификацию, цели и методы исследования. Он занимался наукой как ее лорд-канцлер, разрабатывая ее общую стратегию, определяя генеральные маршруты ее продвижения и принципы организации в будущем обществе. Идея Великого Восстановления Наук — Instaurationis Magnae Scientiarum — пронизывала все его философские сочинения, провозглашалась им с многозначительностью, афо-ристичной проникновенностью, завидной настойчивостью и энтузиазмом.
Нет, в науку следует идти не ради забавного времяпрепровождения, не ради любви к дискуссиям, не ради того, чтобы высокомерно презирать других, не из-за корыстных интересов и не для того, чтобы прославить свое имя или упрочить свое положение.
В отличие от античных и средневековых ценностей Бэкон утверждает новую ценность науки. Она не может быть целью самой по себе, знанием ради знания, мудростью ради мудрости. Конечная цель науки — изобретения и открытия. Цель же изобретений — человеческая польза, удовлетворение потребностей и улучшение жизни людей, повышение потенциала ее энергии, умножение власти человека над природой. Только это и есть подлинная мета на ристалище знаний, и если науки до сих пор мало продвигались вперед, то это потому, что господствовали неправильные критерии и оценки того, в чем состоят их достижения. Кажется, Бэкон хотел одним ударом решить эту из-вечную проблему соотношения истины и пользы — что в действии наиболее полезно, то в знании наиболее истинно. Однако было бы слишком поспешно упрекать его на этом основании в утилитаризме или же прагматизме. Прагматикам Бэкон мог бы ответить примерно так же, как отвечал он любителям интеллектуальной атараксии, жаловавшимся, что пребывание среди быстро сменяющихся опы- тон IT частностей приземляет их ум, низвергает его в пренсподню смятения и замешательства, отдаляет и отвращает от безмятежности и покоя отвлеченной мудрости. «Я строю в человеческом понимании истинный образ мира, таким, каков он есть, а не таким, каким подсказы- иает каждому его разум. А это нельзя сделать без тщательного рассечения и анатомирования мира. И я считаю, что те нелепые и обезьяньи изображения мира, которые созданы в философских системах вымыслом людей, вовсе должны быть развеяны... Поэтому истина и полезность суть одни и те же вещи и сама деятельность ценится больше как залог истины, чем как созидатель жизненных благ» .Итак, только истинное знание дает людям реальное могущество и обеспечивает их способность изменять лицо мира; два человеческих стремления — к знанию и могуществу — находят здесь свою оптимальную равнодействующую. В этом состоит руководящая идея всей бэко- новской философии, по меткой характеристике Фарринг- тона, — «философии индустриальной науки» ,8.
И здесь же коренится одна из причин столь продолжительной популярности его взглядов.Как и всякий радикальный реформатор, Бэкон в слишком мрачных тонах рисует все прошлое, тенденциозно относится к настоящему и исполнен самых радужных надежд на будущее. До сих нор состояние наук и механических искусств (так называет он различные технические достижения) было из рук вон скверное. Из двадцати пяти столетий едва ли можно выделить шесть благоприятных для их развития. Это эпохи греческих досократиков, древних римлян и новое время. Все остальное — сплошные провалы в знании, в лучшем случае крохоборческое движение, а то и топтание на одном месте, пережевывание одной и той же умозрительной филосо-фии, переписывание одного и того же из одних книг в другие. Бэкону иногда и в голову ие приходит, что он может быть неправ по отношению к подлинному Аристотелю, к арабским ученым, к тем многочисленным математикам и естествоиспытателям, работы которых он скопом характеризовал как слабые и незначительные. Подвизавшиеся в научной сфере были либо эмпириками, либо догматиками. Первые, подобно муравьям, только собирали и использовали собранное; вторые, как пауки, вытягивали из самих себя ткань спекулятивной науки. Деятельность же подлинных ученых должна быть организована наподобие работы пчелиного улья — с методичным разделением труда, разумной иерархией и оправда-нием всего в конечном продукте. Современность в осо-бенности ставит такую задачу, и Бэкон берет на себя миссию провозгласить принципы этой реформации.
«Разве можно не считаться с тем, — восклицает он, — что дальние плавания и путешествия, которые так участились в наше время, открыли и показали в природе множество вещей, могущих пролить новый свет на философию. И конечно, было бы постыдно, если бы в то время, как границы материального мира — земли, моря и звезд — так широко открылись и раздвинулись, умственный мир продолжал оставаться в тесных пределах того, что было открыто древними» 19. И Бэкон призывает не воздавать слишком много авторам, не отнимать прав у Времени — этого автора всех авторов и источника всякого авторитета.
«Истина — дочь Времени, а не Авторитета», — бросает он свой знаменитый афоризм.Предпринимая глобальный обзор современного ему знания и искусств, чему собственно и посвящен трактат «О достоинстве и приумножении наук», Бэкон не только предлагает их разветвленную классификацию, но и критически оценивает достигнутый уровень, старается проследить направления их дальнейшего развития, определить те проблемы, которые особенно нуждаются в разработке. Читатель, ознакомившись с этим сочинением, конечно, составит себе представление о древе бэконов- ской классификации наук, оценит его стремление отличить и охарактеризовать самые разнообразные области науки. Мы же отметим, что здесь Фрэнсис Бэкон явился достойным продолжателем классической философской традиции. И если первое, самое общее деление знания Бэкон (как и Платон) основывает, исходя из трех различных духовных способностей человека, то дальнейшее j і од разделение им осуществляется (как и у Аристотеля), исходя из соображений, что у каждой отрасли знания должна быть своя особая сфера бытия. Бэконовская клас-сификация была поистине энциклопедией для своего времени; она оказала значительное влияние и на последующие времена. Во всяком случае д'Аламбер ссылается на нее и приводит ее подробную схему в своей вступительной статье к знаменитой французской «Энциклопедии, или Толковому словарю наук, искусств и ремесел».
Было бы слишком неблагодарно но отношению к Фрэнсису Бэкону скрупулезно обсуждать и оценивать все его многочисленные соображения о тех или иных научных проблемах, все его предложения поставить такие-то эксперименты и осуществить такие-то изобретения. Некоторые из них представляются нам сегодня наивными и несостоятельными, за ними чувствуется и дилетантизм, и скороспелость выводов. Некоторые порождены архаичными, уже канувшими в Лету естественнонаучными и философскими представленнями. И вместе с тем то тут, то там вдруг блеснут догадки такой глубины, как будто они выхва-чены лучом его жадной фантазии не из хаоса еще полусредневековой науки, а из непосредственного или даже отдаленного ее будущего. Природа, человек, общество, история, политика, мораль, психология, поэзия — все живо интересует его, во всем он хочет обнаружить нечто поучительное, важное и полезное. Самое главное, чтобы люди не дремали, а беспрерывно обращали свое внимание и на природу вещей, и на свою собственную природу, и па использование всех знании в интересах человечества. Бэкон верил, что идее его философии суждсна не просто долгая жизнь академически признанного и канонизированного литературного наследия — еще одного мнения среди множества уже изобретенных человечеством. Он считал, что идея эта станет одним из конструктивных принципов самой человеческой жизни, которому «завершение даст судьба человеческого рода, причем такое, какое, быть может, при настоящем положении вещей и умов ие легко постигнуть или представить» 20. В известном смысле он оказался прав. И сейчас, столетия спустя, мы как бы сызнова осознаем пророческую силу предсказания этого герольда новой науки, ио к неистощимому бэкоиовскому оптимизму в сознании нашего современ-ника примешивается и горечь за все перипетии, пере-житые на этом пути в прошлом, и тревога за то, что ожидает нас в будущем. Общественный прогресс не носит такого однолинейного, однонаправленного характера, как это представлялось Фрэнсису Бэкону. Развитие общества определяется не только силами научной мысли и технического изобретательства. И если Бэкон снисходительно оставлял сферу гражданской жизни, политики и общественных наук «ходячим монетам» риторической аргументации, смутных, плохо очерченных понятий и традиционного авторитета, то такую установку уже никак не назовешь прогрессивной. Критический пафос жадно ищущего истину реформатора здесь сменяла умеренная рекомендация искушенного в государственных делах лорда-канц- лера, и мы, к сожалению, не можем упрекнуть Бэкона в том, что его слова расходились с его делами.