I. Страх как предпосылка первородного (по датски: наследственного) греха и как то, что разъясняет первородный грех вспять, в направлении его истоков
Всякий индивид есть часть человеческого рода. Он связан с ним теснейшими узами, подобно тому, как и род тесно связан с каждым индивидом:
«Совершенство в себе самом – это совершенное участие в целом.
Ни один индивид не может быть безразличен к истории рода, точно так же, как и род небезразличен к истории какого бы то ни было индивида».Это утверждение полностью справедливо и по отношению к Адаму, который был первым представителем человеческого рода: «Он одновременно является собою самим иродом. А значит, то, что разъясняет Адама, разъясняет также ирод, и наоборот», Грех Адама качественно ничем не отличается от первого греха любого человека.
«Через первый грех в мир вошла греховность. Ни о каком позднейшем человеке никак нельзя сказать, что через его первый грех в мир вошла греховность, а между тем она входит в мир через него совершенно таким же образом… греховность пребывает в мире лишь постольку, поскольку она входит через грех».
Первому греху предшествует невинность.
«Невинность – это не что то подобное непосредственному, не что то, что должно быть снято, чьим определением является то, что оно должно быть снято, нечто то, что по сути вообще не присутствует здесь, но она сама, будучи снятой, становится впервые через то и впервые тогда, когда она была прежде, чем быть снятой, и теперь вот снимается»,
Род человеческий количественно накапливает грехи. Но с экзистенциальной точки зрения, «невинность всегда теряется только через качественный прыжок индивида», то есть когда он совершает свой первый грех и, следовательно, теряет свою невинность.
Кьеркегор считает, что первородный грех нельзя объяснить через понятие грехопадения. Он переходит к рассуждению о страхе, сопутствующем невинности. Страх – это «симпатическая антипатия и антипатическая симпатия», это чувство, овладевающее человеком, когда в нем зарождается догадка о существовании некой силы, обладающей совершенно неведомыми возможностями.
«Такой страх столь сущностно свойствен ребенку, что тот вовсе не хочет его лишиться; даже если он и страшит ребенка, он тут же опутывает его своим сладким устрашением.
И во всех народах, где детскость сохранилась как грезы духа, этот страх есть; и чем он глубже, тем глубже сам народ».Человек может лишь свободно оставаться тем, что он есть: синтезом души и тела, которые дух, – а этой есть настоящее его «я» – полагает в действительность:
«Человек есть синтез душевного и телесного. Однако такой синтез немыслим, если эти два начала не соединяются в чем то третьем. Это третье есть дух».
Страх к тому же есть невинность и неведение. Следовательно, страх – это предварительное условие первородного греха и средство объяснить его происхождение, идя от противного:
«Страх – это не определение необходимости, но он также и не определение свободы, страх есть скованная свобода, когда свобода не свободна в самой себе, но скована – и не в необходимости, но в себе самой… Если грех пришел в мир необходимо (что является противоречием), значит, нет никакого страха. Если грех вошел в мир через акт абстрактной свободной воли… страха опять таки нет. Стремиться объяснить приход греха в мир логически – это глупость».
И с объективной, и с субъективной точек зрения страх количественно возрастает в роде человеческом, как следствие и причина качественного скачка, в котором каждый человек грешит свободно и представляет, таким образом, одновременно самого себя и род.
II. Страх, рассматриваемый в прогрессии первородного греха
«Страх – это головокружение свободы, которое возникает, когда дух стремится полагать синтез, а свобода заглядывает вниз, в свою собственную возможность, хватаясь за конечное, чтобы удержаться на краю. В этом головокружении свобода рушится».
В самом деле, когда в своем головокружении неустойчивая свобода предоставляет «я» возможность совершить качественный скачок («прыжок, который не объяснила и не может объяснить ни одна наука») , то «я» полагается как грешник, то есть как неоправданная действительность:
«Страх – это самое эгоистичное чувство из всех, и ни одно конкретное проявление свободы не бывает так эгоистично, как возможность любой конкретности».
Индивид полагает себя своим грехом, а вместе с собой и весь род людской в качестве неоправданной действительности. Но этот вид полагания никак не подавляет страх:
«Существуют два вида страха. Это страх, в котором индивид полагает грех посредством качественного прыжка, и это страх, который вошел в мир вместе с грехом и продолжает входить так всякий раз, когда индивид полагает грех, поэтому он входит в мир также и количественно».
Страх принимает еще одну новую форму, относящуюся ко всей действительности, полагаемой в грехе, например чувственность, которая становится не грехом, а новой, детерминированной возможностью согрешить. «Сексуальное как таковое – это еще не греховное». Ведь у индивида остается свободный выбор – грешить ему или нет. «Только в то мгновение, когда полагается грех, сексуальное различие также полагается как порыв, и влечение». Кьеркегор показывает, как эта свобода выбора или отказа от греха увеличивает страх: «Чем больше страха, тем больше чувственности. Страх перед грехом сам создает грех…» Иначе говоря, индивид одновременно виновен и невиновен: «Индивид становится виновным в страхе не перед тем, что он стал виновным, но перед тем, что его считают виновным».
III. Страх как следствие того греха, который является отсутствием сознания греха
Эта глава начинается с пространного рассуждения о времени, предвосхищающего размышления Гуссерля о «феноменологии внутреннего сознания времени». Как уже показал Кьеркегор, дух позволяет осуществить синтез души и тела. Что же приводит к синтезу временного и вечного? Что является третьим здесь?
Прежде всего, Кьеркегор видит во времени последовательность. По его представлениям, не существует ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. Настоящее вообще невозможно определить. Существует лишь бесконечная последовательность. Для того, чтобы в осознании времени выделить отдельное мгновение, необходимо воображение, которое размещает время во мгновении или мгновение во времени.
Понятие настоящего, следовательно, не имеет отношения ко времени, за исключением того, что оно «бесконечно и лишено содержания», что опять таки является бесконечным исчезновением. Вечное, напротив, как раз и есть настоящее. Для мысли это – снятая последовательность. Древние римляне считали, что божество – praesens (т. е. «присутствует», иначе говоря, может непосредственно вмешаться в настоящее. – Примеч. пер. )Кьеркегор замечает, что о чувственной жизни обычно говорят, «что она пребывает во мгновении и только во мгновении». Значит, мгновение обозначает настоящее «как таковое, то, что не имеет ничего прошедшею и ничего будущего; ведь именно в этом и заложено несовершенство чувственной жизни. Вечное также обозначает настоящее, не имеющее ни прошедшего, ни будущего – в этом и состоит совершенство вечною».
Мгновение есть прикосновение вечности ко времени. В датском языке, как и в немецком («Augenblkk»), слово «мгновение» имеет также значение «взгляд». Статуя, навечно запечатлевающая мимику актера или исторического деятеля, показывает нам, что такое мгновение. И напротив, латинское слово «momentum» происходит от «movere» – двигаться, а значит – исчезать. Мгновение есть атом не времени, но вечности. Природа во мгновении не существует, а вот человек благодаря своему духу существует. История всегда начинается во мгновении.
«Мгновение – это та двузначность, в которой время и вечность касаются друг друга, и вместе с тем полагается понятие временности, в которой время снова и снова разделяет вечность, а вечность снова и снова пронизывает собой время. Только теперь разделение, о котором мы говорили, получает наконец свой смысл: настоящее время, прошедшее время, будущее время»,
Будущее имеет большее значение, чем настоящее и прошлое, ибо будущее есть целое, а настоящее и прошлое составляют лишь его части. В языке будущее можно также уподобить вечному. Прошлое выводится из мгновения и будущего. Кьеркегор рассказывает о восприятии древних греков, которые видели вечность в прошедшем.
В него можно войти, лишь «вернувшись назад».«Синтез душевного и телесного должен полагаться духом, но дух – это вечное, а поэтому синтез появляется только тогда, когда дух полагает первый синтез вместе со вторым синтезом, то есть вместе с синтезом временного и венного».
Мы видели, что дух как возможность самого себя («Возможность свободы») выражается в индивидуальности в образе страха. Подобно этому, и будущее («возможность вечности») в индивиде также проявляется как страх.
Индивид страшится потерять возможность еще до того, как она представится. Возможное полностью соответствует будущему. Страх может существовать лишь по отношению к будущему, насколько оно возможно. Страх – это психологическая стадия, предшествующая греху. Как только полагается грех, временность становится греховностью. Далее страх описывается как страх бездуховности, диалектическая /определенность, ведущая к понятию судьбы, и диалектическая определенность, ведущая к понятию вины.
IV. Страх греха, или страх как следствие греха в единичном индивиде
В результате качественного скачка грех входит в мир. Можно бы предположить, что после совершения греха страх должен исчезнуть, поскольку этот страх относился лишь к возможности. Но, как ни парадоксально, и после совершения греха страх остается. Появляется возможность совершения нового греха, поскольку после качественного скачка вместе с грехом в индивиде полагается различие между Добром и Злом.
Страх перед злом. Он происходит оттого, что возможность, снятая в грехе, есть одновременно неоправданная действительность, которая должна снова подвергнуться отрицанию. Отсюда и зарождается страх перед злом. Этот страх пытается отвергнуть грех. В тоже время, двигаясь от греха к греху, человек всегда способен пасть еще ниже, и это возможное падение вызывает новый страх. И наконец, при раскаянии страх бывает наибольшим: он усугубляется в угрызениях совести.
D Страх перед добром (демоническое). Здесь Кьеркегор говори! о тех, кого принято называть одержимыми или бесноватыми.
С эстетико метафизической точки зрения, поведение таких людей объясняется их несчастной судьбой; с этической – их следует осуждать и наказывать; медицина считает их состояние телесной болезнью… Кьеркегор же полагает, что все демоническое можно определить единственным образом, как страх перед Добром, что люди, страдающие им, сами являются воплощением этого страха:«В невинности свобода еще не полагалась как свобода, ее возможностью в индивидуальности был страх. В демоническом же отношении обратно. Свобода полагается как несвобода, ибо свобода тут потеряна. Возможность свободы здесь – это опять таки страх».
Кьеркегор считает, что демоническое – это закрытое, или «несвободно открываемое». Закрытость в данном случае – это не высшая мудрость, а наоборот, невозможность выразить себя. Страх у одержимых – это страх перед открытием, перед открытием Добру, но в первую очередь, перед «открытием» как таковым.
Кьеркегор видит в этом состоянии обширное поле для исследований психологов. Между прочим, он вскользь бросает: «Стоит только обратить внимание на то, что поблизости, и наблюдателю хватит пяти мужчин, пяти женщин и десяти детей, чтобы обнаружить все человеческие душевные состояния, которые только возможны». Затем философ перечисляет различные типы современной демоничности, в зависимости от того, каким образом человек потерял свою свободу Вначале он исследует случаи телесно психической утраты свободы (излишняя возбужденность и чувствительность, чрезвычайная раздражительность, неврастения, истерия, ипохондрия, животная испорченность).
Затем Кьеркегор переходит к пневматической утрате свободы, которая может проявляться по разному (как неторопливость, которой хочется «еще раз подумать»; как любопытство, которое никогда не становится чем то большим, чем простое любопытство; как нечестный самообман; как женственная слабость, которая постоянно обращается к другим за утешением; как возвышенное пренебрежение; как ничтожная деловитость и так далее). Здесь философ хочет прежде всего сказать, что, в противоположность мнению Гегеля, рассматривавшего лишь движение вечной идеи,
«Истина существует только для единичного индивида и в той мере, в какой он сам создает ее своим действием. Если истина существует для индивида каким то иным образом, если человек препятствует ей существовать для него таким образом, мы имеем дело с явлением демонического».
Утрата свободы на уровне духа происходит от отсутствия внутреннего содержания и представляет собой либо пассивную активность, либо активную пассивность. Это отсутствие всегда проявляется в сфере рефлексии «я». Кьеркегор исследует разные формы активной пассивности и пассивной активности (неверие – суеверие; лицемерие – возмущение; гордость – трусость. Затем философ переходит к понятиям уверенности и внутреннего смысла): «Тот, кто действительно любит, едва ли может находить радость, удовольствие. в том, чтобы докучать себе определениями того, что же такое, собственно, эта любовь». И в заключение главы Кьеркегор рассматривает ложные отношения демонического с вечностью.
V. Страх как спасение силой веры
В этой короткой главе Кьеркегор объясняет, что, будучи «возможностью свободы», страх обладает «абсолютной воспитательной ценностью». Он «пожирает все конечное» и учит индивида вверять себя Провидению, и тогда вера делает его способным увидеть все в новом свете, а значит, «получить все обратно – как никто другой в действительности».