Очерк первый. Культура в средоточии бытия (к феноменологии XX века)

В эти дебри культуры

не ступала нога человека.

О.Мандельштам

Сначала сформулирую основной тезис.

В XX веке феномен культуры - и в обыденном его понимании, и в глубинном

смысле - все более сдвигается в центр, в средоточие человеческого бытия,

пронизывает (знает ли сам человек об этом или нет...) все решающие события

жизни и сознания людей нашего века.

Тем самым феномен культуры именно в XX веке (особенно в его первые

десятилетия и в его последние годы) впервые может быть понят в

действительной всеобщности, как основной предмет философского размышления.

Выдвинутое сейчас утверждение достаточно рискованно и странно. Вспомним

(да и вспоминать не надо, это мы ежедневно переживаем) реальные, казалось

бы, к культуре, в собственном смысле слова, никакого отношения не имеющие,

конфликты, трагедии, мучения людей XX века: войны, революции, грозящий

апокалипсис ядерной войны, всесилие тоталитарных режимов, вымирание - от

голода - миллионных масс (а ведь в этих массах каждый умирает поодиночке).

Восстановим в сознании дикие пароксизмы бескультурья, отчаянную злобу к

неладным "интелям...", воинствующее отторжение "чужеродных" идей,

самодовольную духовную и "читательскую" глухоту и многое другое, столь

характерное для нашего времени.

И все же я настаиваю на своем тезисе - как в его первой части (в XX веке

происходит сдвиг культуры и ее проблем в эпицентр человеческого

существования), так и во второй части (в XX веке впервые возможно понять

культуру в ее всеобщности, то есть понять в ее действительном смысле).

1. Наше бытие в канун XXI века

Назову сейчас перечислительно несколько составляющих такого сдвига

бытийных проблем XX века к полюсу культуры (такое перечисление будет

одновременно и введением в мое понимание того, "что есть культура").

В этом перечислении я мало что буду обосновывать, рассчитывая на

встречную интуицию читателя, живущего в то же историческое время.

Причем для начала обозначу этот полюс просто как совокупность неких,

резко бьющих в наше сознание, феноменов, а затем вдумаемся в полученный

контур. И еще одно: на первый взгляд очерчиваемый ниже сдвиг затрагивает

жизнь европейского человека, европейскую "феноменологию духа", но, как мы

вскоре поймем, речь идет именно о мировом феномене.

1. ...Уже в первой четверти XX века, в его социальных взрывах, в первой

мировой войне, в назревании чудовищных тоталитарных диктатур, в

высвобождении целых материков незнаемой духовной жизни - Азии и Африки...

иными словами - в решающих трагедиях XX века, которые, казалось бы, не имеют

к культуре никакого отношения, именно в них обнаруживается и осознается

роковое исчерпание и расщепление единой лестницы прогрессивного восхождения

европейской цивилизации: науки - техники - материального благополучия -

морали - социальной матрицы - по ступеням тех, как будто бы единственных и

всеобщих ценностей, смыслов жизни, что были впервые завязаны еще в XV - XVI

веках (Возрождение); поняты в своей изначальности в XVII веке ("республика

ученых"); упрощены и освящены рассудком в веке XVIII (Просвещение); наконец,

прорефлектированы Разумом немецкой классической философии (грань XVIII и XIX

веков).

В начале XX века связь веков разорвалась.

В 10-е - 20-е годы все более выявляется несводимость Ближневосточного

(Библейского) и - Античного, Античного и - Средневекового смыслов бытия,

несводимость их и друг к другу, и к смыслу, очерченному "способностью

суждения" Гольбаха, или Дидро, понятому (на его пределе) философским умом

Канта, или Гегеля. (Впрочем, в несвязанной форме этот смысл жизни витал в

сознании и в осознанной деятельности всех европейцев Нового времени.)

Но на этом расщепление смыслового спектра не закончилось.

реально и неотвратимо напрягается "смыслами жизни, смыслами бытия"

современных (и исторических) Азии и Африки... Все эти спектры иных смыслов

врываются в наше повседневное - а отнюдь не только философское - бытие, их

никак невозможно "понять" (если уж начнешь понимать...) как - "низшие", как

"предыдущие ступени лестницы". Это - просто - иные смыслы. Но смыслы -

существенные и роковые в моей повседневной жизни. Человек Европы (и не менее

- человек Азии и Африки...) оказывается где-то в промежутке различных

встречных и пересекающихся смысловых кривых, и ни одна "кривая не

вывезет...", ни к одной человек не прирастает, он все время остается

(оказывается) наедине с самим собой. Индивид теряет комфортное место "точки"

на некой единственной восходящей траектории. В таком промежутке ни один

осмысленный поступок уже не имеет абсолютной исторической или ценностной

санкции. Каждый поступок (если он хоть как-то осознан) всегда что-то

преступает, несет в себе риск личного перерешения - заново! - исторических

судеб, выборов, решений, исторических форм общения. Все эти ценностные и

смысловые спектры оказываются значимыми одновременно; каждый смысл вновь и

вновь претендует на единственность и всеобщность, и вместе с тем в XX веке

все эти всеобщие ценностные спектры действительно осмыслены (а не просто

указующе регулятивны) только в общении друг с другом, только в ответ на

вопрос иного смысла. И - только в атомарном средоточии каждого

индивидуального сознания и бытия.

В этом, интегрально очерченном, сосредоточении различных духовных

спектров, различных духовных всеобщностей возможно разглядеть две основные

составляющие.

Во-первых, некая "горизонталь": смещение и сближение современных культур

Запада и Востока, Севера и Юга, Европы, Азии, Африки, Латинской Америки.

Сближение и взаимообоснование этих спектров в сознании и мышлении каждого

современного человека.

грани культур) приобретает решающее экзистенциальное значение в нашем

повседневном сознании и бытии.

Во-вторых: некая "вертикаль" собственно европейской линии культурного

восхождения. В одной точке сосредоточиваются и взаимоопределяют друг друга

античный, средневековый, новоевропейский духовные спектры, опять-таки

обнаруживая свое одновременное (собственно культурное) бытие. Античная идея

первосущего бытия, не вмещаемого ни в какие сущностные определения и выводы.

Идея бытия, понятого - без перевода на язык познания - как нечто единое,

космическое в своем противопоставлении и роковой внутренней связи с идеей

хаоса, беспредельного. Средневековая идея бытия вещей, как их собственного

небытия, но - все-бытия в причастии единому всеобщему субъекту.

Нововременная идея "мыслящего тростника", со всех сторон окруженного чуждой,

потусторонней, протяженной субстанцией, лишь познанием претворяемой в силу

практического действия (по схеме Бэкона - "знание - сила").

Эти идеи в современном сознании всеобщи и нравственно насущны

одновременно, взаимопредполагая и взаимоисключая друг друга, образуя

основное напряжение человеческого бытия. В своих определениях я сейчас

забежал далеко в философские дебри, но у меня есть твердая уверенность, что

при внимательном вдумывании в эти преждевременные формулы современный

читатель все же опознает свои собственные внутренние духовные борения.

Но в эту дополнительность вплетается и усиливает исходное напряжение

упомянутая выше "горизонталь" - невозможное, трагическое взаимопредположение

Запада и Востока...

Конечно, в инерции классических идеалов сознания такое бытие "в

промежутке" непереносимо, наше сознание спешит к однозначному выбору: или в

абсолютный покой Востока, или - в причащение средневековья (лучше всего - в

массовых формах - за-тебя-все-решающего деревенского "лада"), или - в чистый

эстезис античности, или - в позитивистский (попросту - рассудочный)

прогрессизм Нового времени.

разума" (Восток; средние века; античность; Новое время...) в реальной

сумятице сознания свинчиваются до расхожих, но тем более успокоительных, из

пальца высосанных, но - друг другу противопоставленных рецептов спасения.

Деревенский лад, ничего общего не имеющий с реальной деревней Глеба

Успенского, или Бунина, Чехова, или толстовской "Власти тьмы"... Ценный лишь

тем, что он якобы способен решать, полагать, упорядочивать нашу жизнь за и

помимо нашего индивидуального сознания и воли... Мистическое растворение в

космическом духе, опять-таки спасающее ("по идее...") от собственной

ответственности и выбора... Здравый смысл, освобожденный от действительных

мук попперовского или витгенштейновского позитивизма, заменяющий

предельности разума поспешными отмычками бытовой рассудительности. Только

ведь в реальной жизни даже эти, облегченные (но - различные), рецепты

вступают в трудное противостояние и заново - хотя и мелочно, вздорно -

раздирают наше сознание... Ведь странное бытие в промежутке, в ситуации

одинаковой значимости различных (все - абсолютны!) смысловых спектров - это

бытие от наших заклинаний никуда не исчезает, оно все время в нас, оно -

неустранимо. Так же как неустранимо и "сознание промежутка", сознание - все

время заглушаемое и растравляющее душу - абсолютной исторической, в прошлое

и в будущее, личной ответственности за свою судьбу; неустранимо сознание

события многих, исключающих друг друга форм сознания, форм мышления;

нравственных идеалов. Такое "несчастное сознание" (в параллель и в антитезу

с "несчастным сознанием" гегелевской "Феноменологии духа") возникает вновь и

вновь, оборачивается постоянным memento mori.

Действительный выход мог бы состояться не в "выходе" из этого сознания в

бессознательное, но - в новом мышлении, в разумении, способном его, это

сознание, сосредоточить, творчески претворить.

Но до этого еще далеко.

В первых философских концепциях века (от Шпенглера до Тойнби, от Бердяева

до Хайдеггера...) этот сдвиг в нашем социальном и духовном бытии, сдвиг в

нашем сознании фиксируется - в разной степени рефлексии - но чаще всего - в

утверждении истинности одного из всеобщих смыслов ("только он -

действительно всеобщ...") или в рядоположенности и абсолютной разведенности

этих смысловых спектров ("каждый смысл - всеобщ, но понять друг друга люди

разных смысловых миров не способны"). Но осмысление этого сдвига все же

неотвратимо103.

Однако дело не только в насущности сопряжения (на грани) различных - и

каждый из них всеобщ! - духовных спектров. Дело в том, что каждый из этих

миров и само их сопряжение "проваливаются" до самого начала, до "мира

впервые", до изначальных исторических, предысторических решений - решений,

выборов, встающих в сознании индивида.

2. ...В XX веке происходит трудное сближение (и - вновь отталкивание)

бытовых и бытийных болевых точек в жизни людей нашей эпохи. В этом сближении

быта и бытия есть единый "вектор" - к изначальным историческим решениям, к

до-бытийным началам бытия.

Мировые войны. Мировые революции. Вообще - социальные катаклизмы мирового

масштаба. Взвинчивание самостоятельной роли Востока - в его особой

культурной осмысленности (непосредственная связь с истоками бытия).

Тоталитарные режимы, проникающие в микроструктуру личных судеб, взрезающие

плотную ткань социально-классовой детерминации, непроницаемых

внеисторических семейных заповедей, бытовых стереотипов. Сейчас я хочу

подчеркнуть в этих мировых бытийных взрывах, особенно напряженных в первой

половине века, именно последний момент. В этих взрывах человек XX века

выбрасывается из постоянных социальных связей, прочных ниш цивилизации

(формации); он меньше живет в своем доме и трудится на своем рабочем месте,

чем гибнет в окопах, концлагерях, трясется в эвакуационных теплушках рядом с

извечно случайными спутниками. Здесь уже не столько социальная

принадлежность, сколько изменение этой принадлежности, постоянные "выбросы"

из прочных детерминант определяют (?) сознание людей. Но в этом

"определении" в решающей мере возрастает экстремальная роль самого сознания

(и мышления) в моменты предельных выборов и решений. Эти решения зачастую не

могут отвратить судьбу, но могут изменить ее смысл, спасая достоинство

индивида, его возможность впервые формировать свои исходные малые

сообщества. Это уже совсем особый (не марксов) тип социального общения и

социальной детерминации, - хочешь не хочешь - наедине с историей. Здесь

внешние силы "социальной среды", или "социальных условий", уже ни в какой

мере не подпирают индивида, но прямо направлены против него. И индивид

выживает только в борьбе с этими "условиями его смерти", только

самоопределяясь от них.

Те трудные, рассеянные, атомизированные формы общения, что из-обретает

индивид, вышибленный из жестких матриц своих - предначертанных судьбой,

рождением, социальной принадлежностью - связей и сращений, - это рискованные

формы дружественных, глубоко личных отношений и привязанностей. Это -

общение "аутсайдеров" - одиночек, - совершающих свой самостоятельный и

свободный выбор. Выбор будет неудачен - человека ждет предательство, муки,

смерть. Смерть может быть при любом выборе; но духовная смерть

предопределяется выбором. Также - духовная свобода. И такая ситуация есть -

в XX веке - не исключительный, но - "массовый случай". Часто вся жизнь

состоит из таких разорванных, дискретных, решающих точек (средоточий).

Линейное, векторное движение жизни и сознания почти исчезает.

Судьбы "массы" одиноких людей (миллионов и миллионов) зависят от силы,

пластичности и решимости малых групп.

От их сопротивления против сгущенной, амебоподобной мощи современных

мегаколлективов... И в таких перипетиях обыденный, одинокий поступок все

чаще обретает роковой, "акмейный" характер, обретает смысл решающего

действия "на прошлое" и "на будущее" индивидуальных - и не только

индивидуальных - судеб.

Вдумаемся в эту предельную ситуацию. Вдумаемся в себя.

Вот точный и художественно осмысленный диагноз тех "откатов" к началам

бытия и сознания, к решающим моментам выбора, о которых я здесь говорил. Это

- фрагменты из "Записок блокадного человека" Лидии Гинзбург (о ленинградской

блокаде).

(1). "В обстоятельствах блокады первой, близлежащей ступенью социальной

поруки была семья, ячейка крови и быта с ее непреложными требованиями

жертвы. Скажут: связи любви и крови облегчают жертву. Нет, это гораздо

сложнее. Так болезненны, так странны прикосновения людей друг к другу, что в

близости, в тесноте уже трудно отличить любовь от ненависти - к тем, от кого

нельзя уйти. Уйти нельзя было - обидеть, ущемить - можно. А связь все не

распадалась. Все возможные отношения - товарищества и ученичества, дружбы и

влюбленности - опадали как лист, а это оставалось в силе. То корчась от

жалости, то проклиная, люди делили хлеб".

(2). "В период наибольшего истощения все стало ясно: сознание на себе

тащит тело. Автоматизм движения, его рефлекторность, его исконная корреляция

с психическим импульсом - всего этого больше не было. Оказалось, например,

что телу вовсе не свойственно вертикальное положение; сознательная воля

должна была держать тело в руках, иначе оно, выскальзывая, срывалось как с

обрыва. Воля должна была поднимать его и усаживать или вести от предмета к

предмету... Обязательно, встав с постели, подойти к окну. Многолетний

утренний взгляд из окна... получил новый смысл - стал вопросом, обращенным к

миру и ожиданием ответа".

(3). "Круг - блокадная символика замкнутого в себе сознания. Как его

прорвать?.. Как разомкнуть круг поступком? Поступок всегда признание общих

связей (без которых можно только мычать), даже вопреки человеку для него

обязательных, хотя эгоцентрики твердят, будут и впредь твердить (в мировом

масштабе) о самообманах, и неконтактности, и об абсурде... Написать о круге

- прорвать круг. Как-никак поступок. В бездне потерянного времени

найденное"104.

Вернусь к основной идее.

В XX веке сознание и мысль человека все время отбрасываются как бы к

самому началу его бытия, к той грани, где бытие (в точке - "быть или не

быть") и мысль (в точке - "я мыслю, следовательно...") взаимопредопределяют

друг друга, существуют как бы на заре становления человека человеком. Смысл

и тяготение истории должны - в жизни каждого человека - "переигрываться"

заново, впервые.

В идею начала втягивается и следующий момент.

3. ...В жизни, и сознании, и мышлении людей XX века обнаруживается

неизбежность рассогласования, жесткого столкновения (и своего рода боровская

дополнительность) между основными, цивилизационно-автоматизированными

"регуляторами" человеческого поведения, деятельности. Между моралью и

искусством; наукой и философией; разумом и - рассудком; памятью и

воображением, наконец, хаосом стихийных сил и - упорядоченностью,

гармоничностью душевной жизни... В этом распадке, все расширяющемся зазоре

бытие человеческого духа уже не может слиться (хотя страшно сближается) с

бытовой, самоуспокоенной само-собой-разумеемостью. Сопряжение всех этих

граней - а без них наш самостоятельный поступок вообще невозможен -

становится мучительно вопрошающим, отчаянной трудностью, предельной

коллизией "быть или не быть" для каждого человека. (Мера сознания этой

вопросительности и этой дополнительности - это уже другое дело.) Чтобы

поступать сознательно, необходимо заново, изначально решать и перерешать

вопросы бытия. Необходимо заново (каждому - для себя) изобретать исходные

нравственные и мыслительные и эстетические коллизии.

Впрочем, - и это выяснилось опять-таки уже в 30-е годы нашего века -

дополнительность взаимоисключающих определений жизни нашего духа оказалась

труднопереносима для разума, воспитанного XVII - XIX веками, и человек

большей частью облегченно отвергает (лицемерно "не замечает"...) все эти

трудности - во имя однозначности и абсолютности одного из полюсов

(артистизма или моральности; брожений хаоса или полицейской упорядоченности

внутренних отсеков "мозга"; рассудочной расчетливости или мистического

отречения от собственной ответственности...). Вне сочетания с

противоположным полюсом магнита каждый из таких "избранных" абсолютов все же

обеспечивает индивиду (если он закроет глаза) естественность и успокоенность

если не поступка, то - повседневного душевного комфорта.

Однако реальное бытие XX века вновь и вновь разрывает и противопоставляет

эти полюсы; вожделенный душевный комфорт оборачивается (в глубине души)

почти сознательным самообманом, упрямо взвинчиваемым до степени

безоговорочных верований и запретов.

Итак, во всех этих направлениях к середине века нарастает не только чудо

преображения, но и "бегство от чуда" изначальной ответственности. От чуда

беспощадного разумения. В этом, все более паническом, бегстве смещаются и

затемняются те определения, которые я только что сформулировал. Философское

(действительно разумное) осмысление нового бытия уходит в нети; мысль снова

развинчивается до промежуточных сомнений и промежуточных "выходов".

Философская разумная логика - логика разума вообще становится сейчас

основным предметом ненависти и разрушения для межеумочных настроений мистики

и рассудка105.

Наш дух стремится прислониться к одному из возможных смысловых спектров

(выбор велик...) и поскорее намертво срастись с ним. Но такое успокоение

каждый раз разрушается не только судорогами быта, но и странным

беспокойством человеческой головы.

4. Решающие сдвиги в нашем сознании, идущие из глубин бытия современных

людей, дополняются (и не могут соединиться) теми сдвигами сознания, что

определяются на самых высотах мышления, разумения. На этих высотах разум

доходит до необходимости обратиться на самого себя, до свободного

преображения своих оснований. Два эти движения, две детерминанты нашего

сознания: из глубин бытия, из свободных решений мысли - идут как будто

отдельно, параллельно, самостоятельно.

В то же самое время, когда начинается расщепление исходных социальных ниш

и матриц, в те же самые первые 25 лет XX века разум, ориентированный в XVII

- XIX веках на обоснование возможностей и сил познания, ориентированный на

понимание мира как предмета познания (так возникает философия "наукоучения"

в самых различных ее вариантах), сам начинает глубокую и фундаментальную

переориентацию, восходит (возвращается) к самым началам разумения. И -

перерешает эти начала.

Даже в самой цитадели "Познающего разума", в естествознании (прежде всего

- в физике) и в математике, возникают странные феномены.

(1) Современная физическая теория - общая концепция относительности

(тяготения), квантовая механика в понимании Бора и т.д. - включает в свою

логическую (даже - формально-логическую) архитектонику нечто принципиально

невозможное для теоретического идеала Нового времени - включает историю

своего формирования, причем не историю "снятия", но историю, развертываемую

и осмысляемую - от какой-то переломной точки - в обе стороны, назад и

вперед, в прошлое и будущее. Принцип соответствия и, в другом плане, принцип

дополнительности устанавливают такое отношение между прошлыми и вновь

возникающими теориями, между идеализациями классики (Галилей, Ньютон...) и

идеализациями нового мышления (особенно явно - Бор), что "старая" теория,

классическая идеализация мира (в его всеобщности), и новая теория, новая

"ин-детерминистская", не-классическая идеализация мира (снова - как всеобщая

идеализация - невозможность более глубоких параметров...) не соотнесены по

схеме снятия. Старая теория, старый, классический способ мышления не только

не снимается в новом способе мышления, больше того - именно в соотношении с

новым способом мышления этот "старый способ" достигает предельной

"закругленности", самостоятельности, всеобщности, необходимости. Но этой

завершенности он достигает только в соотношении ("соответствия" или

"дополнительности") с новым видением; так же как и новое видение имеет

всеобщий смысл только в соотношении с галилеевой (претендующей на такую же

всеобщность) классикой. Классическая и боровская идеализации мира все более

расходятся, совершенствуются и все более нуждаются друг в друге. Эти

идеализации переходят - на пределе - друг в друга и только в споре,

взаимоопровержении и взаимообосновании дают полное, плотное, целостное, не

покрываемое ни одним из взаимоисключающих теоретических объяснений

определение объекта.

(Замечу, что стратегия такого дополнительного понимания возникает у Бора

в ауре парадоксов самого мышления и сознания, обнаруженных в философских

книгах Кьеркегора.) Итак, чтобы понять объект во всей его неукротимой

несводимости к мышлению, необходимо разглядеть его в двойном, тройном,

многажды умноженном видении - в видении классического и в видении

современного теоретика (сейчас возможно добавить - и в видении "единственных

мест", развитых в греческой теории Аристотелем...). Необходимо поместить

этот объект "между" двумя (и более) всеобщими формами понимания (не

сводимыми ни друг к другу, ни к какому-то третьему, "подлинно истинному"

пониманию...). Необходимо включить его в процесс взаимопонимания различных,

исключающих друг друга и предполагающих друг друга духовных (мыслительных)

миров.

(2) Но и сам "предмет" физического знания (и шире - естественнонаучного

знания, и - еще шире - теоретического знания и познания в целом) также

изменяется и вырывается за пределы "линейных истин". Этот предмет понимания

- уже не "действие на..." (на что-то иное, уходящее все дальше и дальше от

исходной силы), но - "самодействие", "самоизменение"... Это -

"самодействие", которое требует для своего понимания, как минимум,

неопределенности, фундаментального сомнения - и в определении предмета, и в

определении субъекта мышления, и в определении отношений между ними.

(3) Возвращаясь к своим началам - к исходным понятиям, сформулированным в

XVII веке ("элементарность" математической и материальной точки, "предел и

дифференциал", "множество"...), физическая и математическая теории XX века

обнаруживают парадоксальность своих изначальных понятий, их "невозможность",

неосновательность, и в итоге познание замыкает всю историческую эволюцию

науки (Нового времени) в некий интервал, в пространственно-временную

целостность, начало и конец которой сведены в единый "свод", а мыслитель

как-то удивительно отстранен из этой целостности. Она - "вненаходима"

(любимый термин М.М.Бахтина) по отношению к исследователю, а он -

исследователь - свободен (отнюдь не в смысле произвола) по отношению к

собственным "итогам работы".

Это - в науке106.

Но, по сути, феномены такого же рода, только с гораздо большей силой,

остротой и первичностью возникли в искусстве XX века.

В искусстве начала века резко, качественно возрастает творческая роль

читателя, слушателя, зрителя, который должен - каждый зритель по-своему -

вместе с художником (и - по-боровски - "дополнительно" к деятельности

художника!) формировать, доводить, завершать полотно, гранит, ритм,

партитуру до целостного на-вечного свершения. Такой "дополнительный"

читатель или зритель проектируется автором, художественно изобретается,

предполагается. Причем зритель, читатель, слушатель проектируется художником

не только внутри данной исторической эпохи (так было всегда...), но - прежде

всего - как человек иного исторического видения, человек иной "культуры"

(рискну впервые ввести это слово). Произведение развивается (общение между

автором и зрителем осуществляется) по законам и противозаконию общения "на

грани" замкнутых эпох и форм видения, слышания, сознания... Напомню хотя бы

иллюстрации Пикассо к "Метаморфозам" Овидия или его же вариации на темы

художественной классики. Это никак не стилизации, но именно столкновения

разных способов (форм) видеть и понимать мир. Напомню демонстративную

незавершенность поэтических, художественных, скульптурных произведений

начала века (иногда гениально провоцирующую конструктивное соавторство того,

кто их воспринимает, - с определенной точки зрения, в определенном ракурсе,

в определенном ритме движения, - ср., к примеру, фрески Сикейроса).

И в теоретическом, и в художественном мышлении формируется новая всеобщая

ориентация разума на идею взаимопонимания, общения через эпохи, а

классическая ориентация на "человека образованного и просвещенного",

восходящего по лестнице познания, все более оказывается не доминантой, а

только одной из составляющих нового разумения. Можно - заостряя - сказать

так: разум, долженствующий обосновать идею "знание - сила!", уходит в тень

(в собственном движении до предела он замыкается на себя, отстраняется от

самого себя во всей своей целостности и завершенности) перед разумом,

ориентированным на такие формы понимания - мира и людей, - которые как-то

аналогичны, прежде всего, формам эстетического, художественного освоения

бытия. Но в этих формах творчества уже извечно действует не схема

восхождения ("я - карлик, но стою на плечах гиганта") - теоретического

прогресса, но - схема трагедийного, драматического действия ("явление

такое-то, те же, и...", см. ниже, в определении диалогического смысла

культуры). Но в XX веке выясняется, что и развитие теории строится по схеме

истории искусства (обнаруживается, что схема истории искусства имеет

какой-то всеобщий смысл). Галилей не меньше знает о мире, чем Эйнштейн, а

Аристотель - не меньше, чем Галилей (в чем-то больше знает один, в чем-то -

другой, но существенное не в этом...). Они просто знают иное. Даже так: они

имеют разные смыслы понимания, актуализируют - в бесконечность - разные

грани и возможности бесконечно-возможного бытия. В XX веке (я все время

говорю о первой его трети) выясняется и другое: смыслы и ориентации

разумения Аристотеля и Галилея, Галилея и Бора могут быть действительно

осмыслены (действительно - в контексте XX века) лишь в их отношении друг к

другу, в точках взаимного предельного перехода.

Однако и Шекспир, и Софокл, и Галилей, и Бор здесь лишь "примеры" для

доходчивости. По сути, такое сопряжение (общение) всеобщих смыслов

определяет просто-напросто определенный "стиль" (строй) мышления человека XX

века - в той мере, в какой он действительно мыслит.

И еще один момент, связанный с той же новой ориентацией разума в XX веке.

В идее "наукоучения", в идеале Познающего разума человек жестко отделен

от своих продукций (скажем, научных трудов или технических свершений) и от

мира, который он познает, очищая "вещи, как они есть", от всех субъективных

"искажений". Человек сведен к активной ("сила"), но пустотной точке

познающего "Я" (ср. Декарт). Как личность он не присутствует (должен

отсутствовать!) в своих продуктах, а его человеческая неповторимость носит

абсолютно приватный, чисто "психологический" характер. Для разума человек

(индивид) был значим только в своих анонимных функциях, действиях, в

феноменах снятия и суммирования многих усилий (суммируются и разные мои

собственные усилия, и, главное, усилия самых различных людей, составляющих

вместе того самого "гиганта", "на плечах которого...").

Человек здесь дан в "продукте".

В фундаментальной ориентации современного разума107 и мир, и человек

понимаются не в анонимных, суммированных "продуктах", результатах

деятельности "от - на...", но в сфере уникальных - и способных бесконечно

развивать свой (неотделимый от личности) смысл - произведений культуры. Или

- не понимаются совсем (что и случается чаще всего).

Забегая вперед, скажу кое-что об этом общекультурном смысле современных

жизненных сдвигов. Детальнее речь пойдет дальше, но какую-то предваряющую

проекцию ввести сейчас все же необходимо.

В философских и художественных произведениях, в образно воплощенных

нравственных перипетиях осуществляется - неуловимо текучее и одновременно

постоянно замыкающееся "на себя" (композиционно замкнутое) - общение

человека с человеком. Общение - через произведение, которое отстраняет

одного человека от другого, замыкает человека (автора) в полотне, в ритме

стиха, в контексте философской книги, и вместе с тем делает возможным

наиболее глубокое и насущное взаимопонимание между людьми (как между автором

и читателем, автором и зрителем, в постоянном обращении и совмещении этих

"полюсов").

Если все эти моменты понимать в их всеобщности, то есть понимать разумом,

то тогда и происходит коренное переопределение самого субъекта и предмета

разумения, самого понятия Homo sapiens. В исходную идею гуманизма включается

(и не может включиться... философски еще не осмыслено) какое-то новое

всеобщее определение. Ну скажем: "человек - существо, свободное - в своих

произведениях (как формах общения) - но отношению к своей судьбе, к своему

историческому прошлому и будущему, способное их перерешить, переиграть".

Насколько труден и рискован такой поворот в определении человека, можно

понять хотя бы в борениях мысли Александра Блока, трагически сопрягающего и

вновь разрывающего идею гуманности и идею артистизма. Но случай Блока есть

лишь экспериментально выявленное и художественно воплощенное мучение в жизни

и сознании каждого мыслящего человека XX века. Это мучение уже в 30-х годах

стало непереносимым, а 40 - 70-е годы (если не считать пароксизма конца 60-х

годов) прошли под знаком духовного и бытийного противостояния гаммельнским

крысоловам начала века. Сперва - в искусстве, науке, философском

умонастроении - возникло усиленное топтание на месте, работа пошла вширь, а

не вглубь (безумных идей как не бывало; что действительно нового появилось в

физике после Бора или в искусстве - после Пикассо?). Но "молчаливое (не

слишком, впрочем) большинство" интеллигенции не удовлетворилось этим бегом

на месте. Ускоряется движение "вспять" - к средневековью, но только

лишенному его духовного пафоса, его парадоксального здравого смысла, его

исторической неповторимости. Или - "вбок", к Востоку, но только понятому в

облегченных и ложных вариантах "отказа от разума"...

Прежде чем перейти к следующему основному фрагменту моих размышлений о

решающем сдвиге бытия и сознания человека XX века, отмечу еще один момент,

существенный для связи двух начальных фрагментов.

В первом фрагменте речь шла о тех сдвигах в бытии (во вседневном бытии)

людей XX века - войны, социальные потрясения, тоталитарные режимы, - в

которых смещались и взаимодействовали различные смыслы сознания, вступая в

сложное сопряжение друг с другом. Во втором фрагменте были очерчены сдвиги в

сознании (точнее, в напряжениях мышления - в теории, в искусстве, в

философии...) - сдвиги, которые самостийно возникали на предельных точках

развития разума Нового времени и которые сами были определяющими импульсами

в изменении бытия, в формировании иных смыслов человеческого общения.

Поэтому здесь существует не линейная схема действия "на...", но сложное

сопряжение "бытийного генезиса" и "разумного переосмысления" ("человек

растет корнями вверх" - Жюль Ренар) начал человеческого разумения.

Следующий фрагмент наметит живую феноменологию такого единства встречных

сдвигов в бытии и в сознании людей XX века.

5. ...Во второй половине XX века возникает новое напряжение, новое

основание бытийного и духовного сдвига в жизни людей нашего времени. Речь

идет о научно-технической революции, правда понятой в несколько необычном

повороте.

В процессе (и особенно - в перспективах) так называемой

"научно-технической революции" основной формой деятельности людей,

выталкиваемых из самоуправляемых и - в идеале - замкнутых на замок структур

автоматического производства, все более становится ("улита едет, когда-то

будет...") не деятельность в мегаколлективах, жестко регулируемая

мануфактурным и машинным разделением и соединением функций, но -

деятельность в малых творческих группах - лабораториях, экспериментальных

цехах, поисковых коллективах, динамично меняющих задачи и смысл своей

цельности и замкнутости108. Исчезает (это - цель всех современных

технических новаций) насильное и жестокое распределение работников в

различных точках "системы машин и механизмов". Решающей (опять-таки в

перспективе, в потенциях) сферой деятельности человека оказывается

деятельность, на возможность деятельности направленная, - работа

самоизменения.

Такое "на-себя-действие" становится средоточием новых форм социальности,

в которых общение людей - причем ключевое в процессе общественного и

производственного развития - осуществляется не в рабочее время, не внутри

машинных сращений, но во время свободное (свободно определяемое и

направляемое моей волей) - с одиночеством, как его скрытым оборотом.

Свободное время (его увеличение и его "свобода для...") становится в ходе

научно-технической революции основным временем общественного бытия и

основной детерминантой общественного сознания - сперва в форме досуга, затем

- и форме всеобщего труда (см. Маркс - III том Капитала и Подготовительные

работы к Капиталу).

То, что я сейчас сказал, не исключает, а предполагает, что существенный

рост свободного времени (и тягу к нему) сначала проявляется в

катастрофических судорогах бескультурья, поскольку бытие в условиях

свободного времени для большинства людей дело непривычное, поскольку свобода

самоопределения человеческих поступков труднопереносима, поскольку свободное

время пока что растет лишь в пустотах времени рабочего, как вздох

освобождения от дьявольской принудительности исполнительского труда.

И все же рост свободного времени - с нарастающей атомизацией

человеческого общения - становится все более серьезным социальным феноменом.

Решающее - в тенденции - влияние свободного времени на все сферы социального

и производственного развития означает коренной и неотвратимый сдвиг в бытии

и сознании людей. Вместе с тем это общение в "режиме" свободного времени -

реальное или предвкушаемое, - общение через лакуны, через стены домов, через

границы и континенты и главное - через исторические эпохи, - общение людей с

наиболее близкими или наиболее остро противостоящими друг другу творческими

замыслами и идеями, - это общение сейчас, в XX веке, входит в безвыходный и

остро ощущаемый конфликт с жесткой кооперацией и жестким разделением

частичных исполнительских (дающих полуфабрикаты) функций "под одной крышей",

как бы протяженна эта "одна крыша" ни была.

Еще раз поверну и немного заострю мою мысль.

В XX веке возрастает социальное значение и катализирующая роль (в

целостном производственном процессе) таких извечных, но ранее маргинальных

форм деятельности, в которых основным производителем (?) общения является не

"совокупный работник" - цех, завод, предприятие или, наконец, - "все

общество", как единое целое, с едиными всеобъемлющими целями, но - просто

индивид (центр везде, окружность нигде...), свободно сосредоточивающий в

своем разуме (хорошо, если так...) всеобщие (это - существенно!) знания,

умения, стремления человечества, - творчески преобразующий эти знания и

стремления в своих произведениях, - собеседник, излучающий новые и

актуализирующий старые - вечные - формы личностного общения. Общения, к

примеру, Эйнштейна и Галилея, Гейзенберга и Платона или Пикассо и Овидия.

Это, конечно, предельные, идеализованные, случаи. В миллионах судеб наших

современников есть "вершки" (отъединенность индивидов, их ориентация на

свободное время) без "корешков" (творческое - через века - общение). Но

существенно, что в напряжениях научно-технической революции такое предельное

общение (Эйнштейн - Бор) оказывается моделью для общения основной массы

работников вне (рядом с... в целях изменения...) автоматизированных

производственных структур. И все же, несмотря на всю свою насущность, такая

деятельность и такое общение есть - пока что - процесс атомарный,

разорванный, - да другим он и не может быть, - и этот процесс постоянно

подавляется все еще всемогущими и все еще раздувающими свое могущество

силами Ordnung'а, мегаколлективами труда "совместного"...

Но сказка про белого бычка начинается вновь...

Слабое взаимодействие в социуме свободного времени снова берет свое. Оно

все более проникает в самые поры всемогущего Ordnung'а, обесценивает его

сцепления, превращает почти ничтожные, свободно возникающие, исчезающие,

переливающиеся "малые группы" в средоточие современного бытия...

Однако проблема не только во внешнем противоборстве двух социумов

(совместного и всеобщего труда). Может быть, еще более острая проблема -

внутренняя неоднородность и антиномичность мучительно назревающего нового

"социума".

Два "магдебургских полушария" этого нового социума, нового типа общения

далеко раздвинуты, и встреча их страшно затруднена. Я имею в виду, прежде

всего, следующее:

Одно "полушарие" - это выброшенные из социальных матриц одиночки, изгои,

- осколки мировых войн, концлагерей, беженцы, бездомные, безработные,

потерянные, современные люмпены. Это - жертвы свободного времени, и несть им

числа... Это - свободное, слабое, одинокое общение ("малые группы"),

объединяющее и разъединяющее вырванных из почвы аутсайдеров.

"Второе полушарие" - это формирующийся в самом эпицентре современного

производства (автоматизация, компьютерная революция) социум

индивидуально-всеобщих работников, в одиночку сосредоточивающих в своей

деятельности свободное общение между странами и веками и - всеобщую

информацию. Здесь опять-таки складываются "малые группы" "слабого

взаимодействия" - взаимодействия индивидов, работающих в контексте культуры.

"Взбудораженное", отчаянное общение в "первом полушарии" и "охлажденное",

чисто (даже - очищенно...) творческое общение во "втором полушарии"

притягиваются и отталкиваются друг от друга и никак не могут соединиться в

новый тип социальной "формации": в новый всеобщий "социум" (сообщество)109

культуры. Это слияние особенно трудно, поскольку "вышибание из социальных

матриц" - это в основном плод первой половины века, а формирование

социальности "всеобщего труда" - итог второй его половины. Впрочем, к концу

века - в атмосфере нависающей вселенской военной катастрофы и экологического

кризиса - эти два полушария стягиваются все ближе и не могут не свестись

воедино. Но асе же это только благое пожелание!

Ведь остается фактом, что слияние двух "магдебургских полушарий", двух

форм нового общения - творческой и личной; культуроформирующей и бытовой,

вседневной, - происходит в нашей современной жизни очень заторможенно и

вопрошающе. Весь наш духовный строй, вся эмоциональная жизнь, только

отчаянно сопротивляясь, сосредоточивается в очагах разума (разума - не

рассудка...). Предрассудки эмоций стремятся поспешно заполнить, засыпать

странные лакуны; разбить отделяющие (и - соединяющие) людей кристаллы

произведений. Снова начинается все то же бегство в соблазны всепоглощающего

эгоцентризма или (и) спасительного мистицизма.

Катарсис здесь возможен лишь в сопряжении (?) тех феноменов, что были

очерчены в предыдущих фрагментах (1 - 4), и - тех всеобщих стремлений, что

сопровождают современную производственную революцию.

В заключение этого ("научно-технического") фрагмента - три заметки впрок.

Во-первых, в русле научно-технической революции те элитарные процессы,

которые происходили в науке и искусстве начала века, оборачиваются

вездесущими "спорами" (ботан. - зачатками), проникающими в микроструктуру

повседневной жизни большей части человечества. Во-вторых, здесь речь уже

идет не о "великих потрясениях", не о судорогах и вышибленности из колеи, но

о новом, пусть только еще назревающем, образе жизни, формах общения, образе

мышления, в их глубинных, спокойных основаниях. В-третьих, хотя сегодня все

определения НТР - в том предельном смысле, что был только что очерчен, -

есть лишь слабые потенции ("улита едет...") и реально они, казалось бы,

значимы лишь для сравнительно отдаленного будущего (если таковое будет...),

я все же предполагаю, что именно в качестве и в форме таких потенций, слабых

стремлений, изначально едва заметного поворота основных установок

индивидуального поведения, - все эти силы уже сегодня изменяют сознание

людей, даже самых далеких - территориально и по характеру своих

непосредственных действий - от европейского эпицентра современной

производственной революции. Новые потенции (хотя бы в форме желаемого

"образа жизни" - жизни и социуме свободного времени)110 оказываются

важнейшей определяющей нашего сознания - из бытия; определяющей нашего бытия

- из сознания. Кстати, думаю, что вообще именно такая форма "слабого

взаимодействия" наиболее существенна в реальной истории. Но это уже иная

проблема.

...Можно назвать и многие другие процессы в жизни людей XX века, бьющие в

ту же точку, но и сказанного достаточно. Не буду сейчас детально говорить о

причинах и генезисе очерченной ситуации.

Напомню только, что "четыре пятых" из этих составляющих были особенно

насущны в первой половине XX века; затем эти линии расплылись, неразличимо

наложились друг на друга, упростились и, главное, оказались настолько

невыносимыми для классического разума, что уже к началу 50-х годов

ностальгия по прошлым векам и "вечным ценностям" напрочь заслонила

неповторимые импульсы века XX. Заслонила? Напрочь? Очень возможно. Но все же

очерченный в этих фрагментах сдвиг человеческого бытия и сознания - сдвиг,

трудноинтегрируемый - к концу века - в тихих, глубоких очагах

научно-технической революции - революции "свободного времени", - определяет

неповторимое лицо (в той мере, в какой оно неповторимо...) XX столетия нашей

эры. И это так, вне зависимости от того, будет ли у этого века

продолжение... Я сейчас мыслю не в Futurum'е, но в Presens'е,

Все те феномены, что я вкратце очертил выше, и означают, на мой взгляд,

сдвиг нашего бытия к полюсу культуры, или - сдвиг культуры в эпицентр

человеческого бытия, сдвиг, характерный для XX века - в его неповторимости,

в его непохожести на прошлые века.

Чтобы острее осмыслить этот странный тезис, сгущу намеченные пять

фрагментов в чересполосицу и скороговорку самых различных вызовов,

тревожащих наше повседневное, телесное, - душевное, - духовное бытие:

...Жизнь в промежутке и одновременности различных - и - каждый! -

претендующий на всеобщность и единственность, - смысловых спектров, зачастую

бытующих в нашем сознании в неузнаваемом, расхожем виде (в пределе, это -

античный Эстезис и средневековый Текст; нововременное - "Знание - сила!" и

современное - "Сознание есть там, где есть два сознания, дух есть там, где

есть два духа"; западное - cogito ergo sum..." и восточное - "Существую

действительно, когда не "Я"...").

...Поступок - как риск перерешения заново исторических судеб...

...Предельный смысл моего бытия, осознанный как ответ на столь же

всеобщий и столь вопрошающий смысл, - вопрос и возглас "SOS", собеседником

обращенный в моем собственном сознании - к моему бытию.

...Разум, находящий истину (в физике, математике, в гуманитарном

мышлении) только во взаимообосновании и взаимоотрицании противоположных форм

разумения - в общении исторически последовательных, но логически сопряженных

философских миров, эстетических замкнутых художественных поэтик.

...Элементарность самодействия вместо нововременной неделимости "действия

на...".

...Восприятие эстетического схематизма прогресса - "действие третье, те

же, и..." - как всеобщей формы соотнесения исторических эпох, знаний,

умений.

...Общение не через анонимный "продукт", но через "произведение"

становится не обочиной, но - сквозь магический кристалл - средоточием

какой-то единой и всепроникающей социальности.

...Сближение бытовых и бытийных болевых точек нашей жизни. Вышибленность

из привычных луз застывшего и неуклонно развивающегося социального бытия -

войны, революции, окопы. Выбор своей собственной "малой группы" - как

свободное решение очень одиноких людей.

...Разрыв, рассечение ранее плотно сросшихся и слежавшихся регуляторов

человеческого поведения: разума и воли, нравственности и поэтики, души и -

духа. Необходимость для каждого индивида самому находить живую воду,

соединяющую и сращивающую разломы времени. Или - сознательный отказ от

поисков живой воды. Мучительный риск - каждый раз заново, чуть ли не каждый

день, в трудном решении изобретать "что, как и для чего делать", "почему,

зачем и как жить"...

...Научно-техническая революция конца века и неумолимое нарастание нового

"социума всеобщего труда", социума "свободного времени", что так насущен

теперь во всех сферах деятельности, в общении - сквозь века - одиноких,

оторванных от почвы, отъединенных, растущих "корнями вверх" индивидов нашего

времени.

Пока - достаточно. Выскажу только сильное предположение: все эти

современные стремления и болевые точки сознания и есть исходные, глубинные

(еще разорванные и неопределенные) импульсы всеобщего сознания культуры.

Существенно также, что сознание всех этих чудовищных сдвигов носит очень

странный, и двойственный, и мучительный характер. Наш душевный и духовный

мир - в той же мере и с той же силой - тянется к этим феноменам, стремится к

ним и тяготится ими, ужасается; начинается отчаянное "бегство от чуда" (еще

раз вспомним афоризм Эйнштейна) "самосвободного" бытия (неологизм

Хлебникова). Это - бегство от напряженностей и ответственностей свободного

времени, свободного решения, одинокого бытия "корнями вверх", общения через

пустоты веков и поверх удобств бытового "лада"; бегство от жизни "в

промежутке" различных смысловых вселенных. Причем если в начале века и

преобладало притяжение к полюсу "артистизма" (в понимании Блока), то в конце

века господствует бешеный рефлекс бегства от всех этих невыносимых свобод...

...Но вне всех этих невыносимостей остается лишь всунуть душу и тело в

прокрустово ложе тоталитаризма... А скрыться куда-то в кержацкую деревню

XVII века, или в монашеский скит века XI, или - в извечную индийскую нирвану

(да еще - надуманные усталым рассудком европейца XX века) - все это просто

невозможно; к счастью или к несчастью - это уже другой вопрос.

Но вернусь в спокойную и все же - насущную сферу теории, или, точнее,

философии.

Мне кажется, что уже свободное напоминание осмысленных только что

фрагментов жизни людей в XX веке - нашей с вами трудной жизни - должно

сблизиться в сознании читателя с затаенной интуицией культуры.

Не столь существенно, читали ли мы Шпенглера или Тойнби, понимаем ли мы

различие культуры и цивилизации, знаем ли мы культурологические штудии

Бахтина или Леви-Стросса. Существенно другое.

Есть особый круг явлений - философствование, искусство, теория,

нравственность... (а также тексты и произведения, воплощающие и обратно

обрушивающие на наши головы - эти формы освоения мира); такой круг явлений

всегда - по меньшей мере, с эпохи античности - существует в нашем бытии и

сознании как нечто цельное, связанное, единое; этот феномен (точнее, его

внешний контур) и вмещается обычно в нашу интуицию культуры; мы осознаем,

далее, что феномен культуры находится в каких-то странных отношениях

притяжения и отталкивания, взаимоопределения с иным целостным миром -

техники, политики, экономики и т.д. Так вот, во вседневной жизни людей XX

века этот особый круг (культура) вышел из берегов, упорно лезет в самое

средоточие всех наших забот и тревог, а многие его, казалось бы, обочинные и

излишние - в обыденной жизни - признаки, отделяясь от своих извечных форм

проявления (художественных поисков, к примеру), претендуют на всеобщность,

оказываются определяющими "спорами" (зародышами) нашего сознания, выбора,

поступка.

Здесь впервые в истории человечества (нечто похожее, но не в такой

предельной форме и только для узкого круга участников платоновского "Пира"

было в античности) этот особый круг явлений - культура - может быть

определен во всеобщей форме, не в качестве одного из "ответвлений" нашего

бытия (надстройки), но - как его (бытия) единственный смысл и замысел.

Если теперь - рефлектирующе и осознанно - сблизить давно известные нам

(вне ученых дефиниций) явления культуры и те феномены, что трагически

тревожат наше сознание и жизнь в XX веке, то будет возможно очертить

исходный феноменологический образ (пока еще не понятие) культуры, всеобщий

для всех ее исторических форм, но бытийно сдвинутый в эпицентр нашей жизни,

сознания, социальности в XX веке и с особой силой - в канун века XXI.

В XX веке на основе тех трансформаций в бытии и в мышлении, о которых я

только что говорил, всеобщее определение культуры возникает на грани

изначальных вопросов бытия, на самой грани бытия и небытия культуры, - бытия

и небытия человека.

Взгляд, обращенный на "обычный" круг явлений культуры, обнаруживает в нем

совсем новые смещения, сдвиги, смыслы.

"Назовем мы кошку - кошкой", назовем те феномены, что заметили в бытии

людей XX века, изначальными феноменами культуры.

2. XX век и феномен культуры

Итак, феномен, - пока еще не понятие - культуры, как он осознается (не

осознается, мучит наше сознание...) в магматических сдвигах XX века:

1. В XX веке стало необходимым - для Шпенглера и Тойнби, для Леви-Стросса

и Бахтина, для подспудного сознания каждого мыслящего человека - осознать и

осмыслить какое-то странное и резкое отщепление идеи "культуры" от идей

"образования", "цивилизации", "формации"...

Думаю, что именно в соотношении с идеей "образования" (этой исходной

отправной точкой логики Гегеля) всеобщий смысл культуры может быть очерчен

наиболее сжато и - для начала - образно.

В истории человеческого духа и вообще в истории человеческих свершений

существуют два типа, две формы "исторической наследственности". Одна форма

укладывается в схематизм восхождения по лестнице "прогресса", или - пусть

даже мягче - развития. Так, в образовании, в движении по схематизму науки

(но науки, понятой не как один из феноменов целостной культуры, а как

единственно всеобщее, всеохватывающее определение деятельности нашего Ума)

каждая следующая ступень выше предыдущей, вбирает ее в себя, развивает все

положительное, что было достигнуто на той ступеньке, которую уже прошел наш

ум (все глубже проникая в единственную истину), наши ноги и руки (создавая

все более совершенные орудия труда), наше социальное общение (восходя к все

более и более "настоящей" "формации", оставляя внизу до- и пред-историческое

бытие человека). В этом восхождении все предшествующее: знание, старые

орудия труда, пережившие себя "формации"... - конечно, не исчезает "в

никуда", оно "уплотняется", "снимается", перестраивается, теряет свое

собственное бытие - в знании и умении высшем, более истинном, более

систематизированном и т.д. Образованный человек - это тот, кто сумел

"перемотать" в свой ум и в свое умение все то, что достигнуто на "пройденных

ступенях", причем "перемотал" в единственно возможном (иначе всего не

освоить!) виде: в той самой уплотненности, снятости, упрощенности, что лучше

всего реализуется в "последнем слове" Учебника. В самом деле, какой чудак

будет изучать механику по трудам Галилея или Ньютона; математику - по

"началам" Евклида, даже квантовую механику - по работам Бора или Гейзенберга

(а не по современным толковым учебникам или - сделаем уступку - по самым

последним научным трудам).

Это - об "образовании".

Культура строится и "развивается" совсем по-другому, по противоположному

схематизму. Здесь возможно оттолкнуться от одного особенного феномена.

Существует одна сфера человеческих свершений, что никак не укладывается в

схематизм восхождения (Ньютоново: "Я карлик, стоящий на плечах гиганта" -

предшествующих поколений...). Эта сфера - искусство. Здесь - даже "на

глазок" - все иначе. Во-первых, здесь нельзя сказать, что, допустим, Софокл

"снят" Шекспиром, что подлинник Пикассо сделал ненужным впервые открывать

подлинник (обязательно - подлинник) Рембрандта.

Даже резче: здесь не только Шекспир невозможен (ну конечно же) без

Софокла или Брехт - без Шекспира, без внутренней переклички, отталкивания,

переосмысления, но и - обязательно - обратно: Софокл невозможен без

Шекспира; Софокл иначе - но и более уникально - понимается и иначе

формируется в сопряжении с Шекспиром. В искусстве "раньше" и "позже"

соотносительны, одновременны, предшествуют друг другу, наконец, это есть

корни друг друга. Не только в нашем понимании, но именно во все большей

уникальности, "уплотненности", всеобщности собственного, особенного,

неповторимого бытия.

В искусстве явно действует не схематизм "восходящей лестницы, с

преодоленными ступенями", но схематизм драматического произведения.

"Явление четвертое. Те же и... Софья..." С появлением нового персонажа

(нового произведения искусства, нового автора, новой художественной эпохи)

старые "персонажи" - Эсхил, Софокл, Шекспир, Фидий, Рембрандт, Ван-Гог,

Пикассо... не уходят со сцены, не "снимаются" и не исчезают в новом

персонаже, в новом действующем лице. Каждый новый персонаж выявляет,

актуализирует, - даже - впервые формирует новые свойства и устремления в

персонажах, ранее вышедших на сцену; одно действующее лицо вызывает любовь,

другое - гнев, третье - раздумье. Число действующих лиц постоянно

изменяется, увеличивается, растет. Даже если какой-то герой навсегда уйдет

со сцены, скажем застрелится, или - в истории искусства - какой-то автор

выпадет из культурного оборота, его действующее ядро все же продолжает

уплотняться, сама лакуна, разрыв обретают все большее драматургическое

значение.

Такой схематизм художественной наследственности всегда сохраняет свои

основные особенности, и схематизм этот коренным образом отличается от

схематизма "образования", "цивилизации", формационного развития, как бы их

ни понимать.

Схватим одним взглядом все сказанное об искусстве:

а) история сохраняет и воспроизводит здесь "персонажность" слагающихся

феноменов;

б) увеличение числа "персонажей" осуществляется вне процедуры снятия и

восхождения, но в схематизме одновременности, взаиморазвития, уплотнения

каждой художественной монады;

в) обратимость "корней и кроны", "до..." и "после..." означает в

искусстве особый тип целостности, "системности" искусства, как

полифонического драматического феномена.

И еще один момент, не прямо вытекающий из представленной театральной

схемы, но органично с ней связанный. Мой исходный образ предполагает еще

одно (?) действующее лицо, точнее, некое "многоместное множество"

действующих лиц. Это - зритель, слушатель художественного произведения. В

театральном действе соучастие этого "действующего лица" особенно наглядно,

но это активное творческое бытие не менее необходимо, насущно, органично для

любого произведения любой формы искусства. Зафиксируем на мгновение слово

"произведение" и пойдем дальше, пока что подчеркивая только особый

"схематизм" "наследственности" в истории и реальном бытии произведений

искусства. Если история искусства - это драма со все большим числом

действующих и взаимодействующих лиц, если все эти Лица (авторы, стили,

художественные эпохи) действительно и действенно одновременны, действительно

и напряженно сопрягают время прошлое (во всей его самобытийности) и время

настоящее, причем - в средоточии этого мгновения, то все это осуществляется

как раз в общении "сцены и зрительного зала", или - автора поэмы и ее

далекого - сквозь века - молчаливого читателя... Культуры - и того, кто ее

(со стороны) воспринимает...

Не буду сейчас дальше развивать эту мысль.

Если хотите, называйте очерченный схематизм "прогрессом", или

"развитием"... Сейчас существенно исходно отличить схематизм

"наследственности" в искусстве: "Явление четвертое... Те же и Софья..." - от

схематизма "восхождения" ("Карлик на плечах гиганта..."). Это - в искусстве.

Но в XX веке с особой силой обнаруживается, что такой схематизм истории

искусств есть лишь особый и особенно наглядный случай некоего всеобщего

феномена - бытия в культуре. Причем - бытия в культуре как в целостном

Органоне. И этот Органон не распадается на "подвиды" и непроницаемые

"отсеки".

Наш взгляд, обостренный современной жизнью (теми сдвигами, о которых я

выше говорил, а в заключение скажу еще определеннее), безошибочно замечает:

тот же феномен, что и в искусстве, действует в философии. Аристотель

существует и взаиморазвивается в одном (?) диалогическом (?) культурном

пространстве с Платоном, Проклом, Фомой Аквинским, Николаем Кузанским,

Кантом, Гегелем, Хайдеггером, Бердяевым.

Но это одно пространство явно "не-евклидово", это - пространство многих

пространств. Платон имеет бесконечные резервы все новых и новых аргументов,

ответов, вопросов в споре с Аристотелем: Аристотель также обнаруживает

бесконечные возможности "формы форм", отвечая на возражения Платона. Кант

бесконечно содержателен и осмыслен в беседах с Платоном, Гегелем, Гуссерлем,

Марксом... Философия - как феномен культуры - также мыслит в схеме: "Те

же... и Софья". Это - опять-таки драма со все большим числом действующих

лиц, и бесконечная уникальность каждого философа раскрывается и имеет

философский смысл только в одновременности и во взаимополагании философских

систем, идей, откровений. Если говорить более крупными блоками: философия

живет в сопряжении и одновременном взаимопорождении разных форм

бесконечно-возможного бытия и разных форм его понимания.

Я не отрицаю - иногда возможно и даже необходимо распределить философские

системы в восходящий, гегелевский ряд. Но тогда это будет феномен

цивилизации, или, точнее, цивилизационный "срез" культуры Нового времени.

Именно и только в одновременности и бесконечной диалогической

"дополнительности" каждого из философов на "Пиру" Платоновой и вообще

философской мысли философия входит в единую полифонию культуры.

В сфере нравственности XX век обнаруживает тот же феномен "трагической

пьесы" ("те же и Софья..."), или "годовых колец в стволе дерева".

Современная нравственность есть сопряжение, нравственная историческая

памятливость (и диалог, беседа) различных нравственных перипетий,

сосредоточенных в разных образах культуры, - Героя античности, -

Страстотерпца и Мастера средних веков, - Автора своей биографии в романной

остраненности Нового времени. Здесь перипетийна исходная нравственность. Рок

и характер (античность); исповедальная грань земной жизни у потусторонней

вечности (средние века); открытость моей смертной жизни - в бесконечность

временных причинных сцепок и, с другой стороны, полная ответственность и за

начало моей жизни - "Быть, или не быть..." Гамлета, - и за ее завершение, за

ее замкнутость "на себя" (Новое время). Но не менее перипетийно - в точке

взаимопорождения, начала - и само общение, взаимопредполагание этих

перипетий в душе современного человека. И это не "релятивизм" и даже не

"вариативность" морали, но - полный объем моей личностной ответственности за

судьбы и смыслы жизни людей иных культур, иных смысловых спектров. Это уже

не мораль "терпимости" (пусть живут, как могут...), но нравственность

включения в мою со-весть предельных вопросов бытия других людей, их ответной

вести в моей собственной судьбе111.

Но продолжим наше сопоставление. Сознание, пробужденное XX веком,

замечает, что в том же едином ключе - и скажу определеннее - в ключе

культуры - необходимо сейчас понимать и развитие самой науки, еще недавно

породившей схему "восходящего развития", уплотнения знаний и т.д. "Принцип

соответствия", идея "предельного" перехода, соотношение дополнительностей,

парадоксы теории множеств в математике, вообще - парадоксы обоснования начал

математики - все это заставляет утверждать: наука также может и должна быть

понята и развиваема как феномен культуры, то есть (теперь отважимся сказать

- то есть...) как взаимопереход, одновременность, разноосмысленность

различных научных парадигм, как форма общения античных - средневековых -

нововременных форм ответа на вопрос: что есть "элементарность", "число",

"множество" и т.д.? Снова тот же культурологический парадокс:

Не обобщение, но общение различных форм понимания - вот формула движения

к всеобщности в современных позитивных науках.

Но тот же схематизм общения (не обобщения) различных всеобщих и

уникальных форм бытия действует в конце XX века и в определении

"производительных сил" (ориентация на свободное время, на время

"самоизменения" не только в духовном, но и в так называемом материальном"

производстве, в индивидуально-всеобщем труде)112. В общении различных

"формаций" (ср. конвергенция). В элементарных ячейках современной

социальности (особая роль малых, динамичных групп и полисов). В странном

взаимовлиянии различных форм современного - стремящегося к всеобщности -

гуманитарного мышления. В этой всеобщности и атом, и электрон, и космос

понимаются так, как если бы это были произведения, смысл которых

актуализируется в челноке различных форм разумения.

Однако общение и бытие в культуре (по схематизму: "Явление четвертое. Те

же и Софья...") совершаются не линейно, не в профессиональном отщеплении -

философ с философом, поэт с поэтом... но в контексте целостных исторических

"пьес" - античной, средневековой, нововременной, западной, восточной...

Культура - трагедия трагедий, когда одна - в другую (как в китайской

костяной головоломке) вточены многообразные шаровые поверхности

драматического действа и катарсиса; когда реальное общение и взаиморазвитие

отдельных персонажей осуществляется как общение и диалог различных трагедий.

Обращу внимание на два таких сопряжения.

Так, все названные феномены культуры - искусство, философия,

нравственность... - имеют действительно культурный смысл не перечислительно,

но - конструктивно, в Органоне данной культуры. Внутри каждой культуры

искусство, философия, нравственность, теория также приобретают свою особую

"персонажность", персонализируются в общении друг с другом, на грани этих

различных форм бытия в культуре. Здесь действующие лица: Поэт, Философ,

Герой, Теоретик, постоянно погружающие в себя свой внешний диалог. Между

этими действующими лицами складывается своя трагедия, со своим единством

места, времени, действия. Платон современен Канту и может быть его

Собеседником (в культуре) лишь тогда, когда Платон понят в своем внутреннем

общении с Софоклом и Евклидом; Кант - в общении с Галилеем и - Достоевским.

Но если так, то угадывается еще один, возможно - конечный, или

изначальный, - трагедийный строй.

Эта культура способна жить и развиваться (как культура) только на грани

культур113, в одновременности, в диалоге с другими целостными, замкнутыми

"на себя" - на выход за свои пределы - культурами. В таком конечном (или

изначальном) счете действующими лицами оказываются отдельные культуры,

актуализированные в ответ на вопрос другой культуры, живущие только в

вопрошаниях этой иной культуры. Только там, где есть эта изначальная

трагедия трагедий, там есть культура, там оживают все, вточенные, встроенные

друг в друга, трагедийные перипетии. Но совершается это общение (и

взаимопорождение) культур только в контексте настоящего, то есть для нас - в

культуре конца XX века.

Причем вся данная культура (скажем, античности) должна быть понята как

единое произведение, созданное и пересоздаваемое одним (воображаемым)

автором, адресованное насущному и возможному "читателю" - в канун века XXI.

Итак, мы снова зафиксируем слово "произведение" и пойдем дальше.

2. Первый феноменологический образ (не хочется говорить - признак")

культуры неявно перерастает в новый целостный образ, в новый круг

представлений.

Культура есть моя жизнь, мой духовный мир, отделенный от меня,

транслированный в произведение (!) и могущий существовать (больше того,

ориентированный на то, чтобы существовать) после моей физической смерти

(соответственно после "физической смерти" данной цивилизации, формации) в

ином мире, в живой жизни людей последующих эпох и иных устремлений. Отвечая

на вопрос: "Что есть культура?" - мы всегда - до конца сознавая это или нет

- отвечаем на другой вопрос: "В какой форме можем существовать - и развивать

себя - мой дух, и моя плоть, и мое общение, и насущная - в моей жизни -

жизнь близких людей после моей (моей цивилизации) гибели, "ухода в нети"?..

Ответ - в форме культуры. Великий русский мыслитель М.М.Бахтин всегда

настаивал, что смысл любому нашему высказыванию всегда придает ясное

понимание того, на какой вопрос (обращенный ко мне - явный или тайный)

отвечает это высказывание, это утверждение. Так вот, культура не только

понимается, но и возникает (как культура) в попытках ответить (и самому

себе, своими деяниями и творениями) на вопрос о рукотворных формах

"потустороннего бытия". Бытия в других мирах, в иных, отстраненных,

остраненных, заранее воображенных культурах. И здесь не существенно, что я -

в своем непосредственном бытии в культуре - могу обращаться к моим

непосредственным Собеседникам и Современникам. Существенно то, что и в этих,

наиболее, кстати, напряженных, ситуациях я обращаюсь к своему Собеседнику

так, чтобы он смог воспринять меня - в моем произведении - и тогда, когда я

исчезну из его сиюминутного кругозора (выйду из комнаты, уеду в другой

"полис", уйду из жизни). Чтобы он воспринял меня как бы ("как если бы"...)

из другого, бесконечно отдаленного мира. Но сие означает также и особую

обращенность культуры во-вне, ее сквозную адресованность в иное (и - вполне

земное) бытие. -

Это означает острую необходимость быть - навеки - вне собственного бытия,

быть в ином мире. В этом смысле культура - всегда некий корабль Одиссея,

совершающий авантюру плавания в иной культуре, оснащенный так, чтобы

существовать вне своей территории (Ср.: Бахтин М.М. Культура собственной

территории не имеет).

Но если уж вспомнились античные образы, скажу еще так: каждая культура

есть некий "двуликий Янус". Ее лицо столь же напряженно обращено к иной

культуре, к своему бытию в иных мирах, сколь и внутрь, в глубь себя, в

стремлении изменить и дополнить свое бытие (в этом смысл той

"амбивалентности", что присуща - по Бахтину - каждой целостной культуре).

Проецирование насущного Собеседника в ином мире (каждая культура - это

возглас SOS, обращенный к другой культуре) предполагает, что этот мой

Собеседник насущен мне больше, чем собственная жизнь. Вот та основа, на

которой вырастают две дополнительные интуиции "бытия в культуре".

Во-первых. В культуре возникает решающее, заторможенное и замкнутое в

плоти произведений - несовпадение автора (индивида) с самим собой. Все мое

сознание преображается этой обращенностью "извне" - "в-меня" - моего

"другого Я", моего насущного читателя, отдаленного (во всяком случае, по

замыслу) в вечность. Ясно, что для читателя (зрителя, слушателя...) таким

насущным, "другим Я" ("Ты"...) оказывается автор произведения культуры...

Это несовпадение, эта возможность видеть "со стороны" мое собственное бытие,

как бы уже завершенное и отдаленное от меня в произведении, - это и есть

изначальное основание идеи личности. Личность - та ипостась индивида, в

горизонте которой он способен перерешить свою - уже предопределенную

привычками, характером, психологией, средой - судьбу. Итак, индивид в

горизонте культуры - это индивид в горизонте личности.

Во-вторых. В общении "через" плоть произведения каждая личность - автор и

читатель - формируется, назревает "на горизонте" как - потенциально-особая и

неповторимая культура. Как особый бесконечный мир возможных перевоплощений

этого - свободно предполагаемого произведением - общения. Общение в

культуре, то есть бытие в культуре, - это всегда - в потенции, в замысле -

общение между различными культурами. Даже если мы оба (автор и читатель)

живем в одной и той же культуре.

3. Понятие культуры. Культура как общение культур. Мир впервые

Предположу теперь, что феноменологический образ (еще не понятие) культуры

возник в сознании читателя. Точнее, сосредоточился из тех внутренних

интуиций, что, как я предполагаю, всегда присущи всем современникам конца XX

века.

Тогда - если это произошло - попытаюсь кратко очертить смысл понятия, или

- лучше - идеи культуры.

Переход от образа культуры к понятию (и - далее - идее) культуры имеет -

в логике культуры - следующий смысл.

Это - смысл трех, переходящих друг в друга и обосновывающих друг друга

всеобщих определений того, что есть культура (пока еще это не ответ на

вопрос, как возможна культура). Каждое из, таких определений, доведенное до

предела, трансформируется в иное, столь же всеобщее определение, образуя в

цельности некий континуум идеи начала культуры.

Вот эти три определения, дающие, как я полагаю, в совокупности единое

понятие культуры:

Первое определение культуры (почти тавтологическое, фокусирующее тот

образ культуры, что был намечен выше).

Культура есть форма одновременного бытия и общения людей различных -

прошлых, настоящих и будущих - культур, форма диалога и взаимопорождения

этих культур (каждая из которых есть... См. начало определения).

И - несколько дополнений: время такого общения - настоящее; конкретная

форма такого общения, такого со-бытия (и взаимопорождения) прошлых,

настоящих и будущих культур - это форма (событие) произведения; произведение

- форма общения индивидов в горизонте общения личностей; форма общения

личностей как (потенциально) раз-личных культур.

В этом определении смысл культуры в жизни человека осмыслен, во-первых,

на грани различных культур, в момент (в точке) их взаимоперехода, и - уже в

этом плане - изначален, раскрывает момент, в котором культура определяет

самое себя. Этот момент крайне важен для реального понятийного определения

культуры. Во-вторых, это определение дает тот "логический круг", что не

только не отрицает, но составляет суть новых логических определений,

свойственных логике культуры, ее пониманию понятия. В-третьих, это

определение дает единство предметного смысла логики культуры (идея

произведения) и ее основных идеализаций, возможность развертывания различных

культур в процессе общения автора и "читателя" произведений культуры.

В-четвертых, это определение дает исток основных идей новой логики, как

логики общения (а не обобщения) всеобщих понятийных систем. И наконец, самое

основное - только понимание культуры как формы общения культур есть

основание перехода ко второму, столь же всеобщему определению, ответу на

вопрос, что есть культура?

Второе определение культуры.

Культура - это форма самодетерминации индивида в горизонте личности,

форма самодетерминации нашей жизни, сознания, мышления; то есть культура -

это форма свободного решения и перерешения своей судьбы в сознании ее

исторической и всеобщей ответственности.

Об этом смысле культуры в жизни человека дальше я скажу специально,

поскольку этот смысл особенно напряжен и естествен в конце XX века. Именно

этому смыслу - и прежде всего его понятийной логике - посвящена вторая часть

моей работы.

И наконец, третье определение культуры.

Культура - это из-обретение "мира впервые"114.

Культура - в своих произведениях - позволяет нам - автору и читателю -

как бы заново порождать мир, бытие предметов, людей, свое собственное бытие

- из плоскости полотна, хаоса красок, ритмов стиха, философских начал,

мгновений нравственного катарсиса. Вместе с тем в произведениях культуры

этот, впервые творимый, мир с особой несомненностью воспринимается в его

извечной, независимой от меня абсолютной самобытийности, только

улавливаемой, трудно угадываемой, останавливаемой на моем полотне, в краске,

в ритме, в мысли.

В культуре человек всегда подобен Богу в афоризме Поля Валери: "Бог

сотворил мир из ничего, но материал все время чувствуется". Вне этой

трагедии и иронии культура невозможна; всякий разговор о культуре становится

пустышкой и риторикой.

Причем именно понимание культуры в определений "мир впервые" является -

логически - исходным основанием и первого определения (общения на грани

культур), и второго определения (возможность самодетерминации) культуры.

Именно в этом определении становится особенно явным, что предметным

основанием всех "срезов" и "проекций" идеи культуры выступает сфера

произведений как неделимых единиц ("атомов", "монад") бесконечного

культурного бытия.

Произведение - вот ответ на вопрос: "Что значит быть в культуре, -

общаться в культуре, - самодетерминировать свою судьбу в напряжениях

культуры, - порождать в культуре - мир впервые..." Вот почему я так упорно,

начиная с первой страницы, тормозил внимание читателя на этом понятии. Но

что такое произведение? Думаю, что, не прибегая к дефиниции, но раскрывая

культурный смысл жизни произведений, и уже ответил на этот вопрос.

И все же совсем вкратце напомню, в каком контексте вводилась идея

произведения.

(1) Произведение - в отличие от продукта (потребления), предназначенного,

чтобы исчезнуть, или от орудия (труда), могущего работать в любых умелых

руках, - есть отстраненное от человека и воплощенное в плоть полотна,

звуков, красок, камня собственное бытие человека, его определенность как

этого, единственного, неповторимого индивида.

(2) Произведение всегда адресовано; точнее, в нем, в его плоти,

адресовано мое - авторское - бытие. Произведение осуществляется - каждый раз

заново - в общении "автор - читатель" (в самом широком смысле этих слов).

Это - общение, воплощенное в "пло(т)скость" (плоть... плоскость...),

предполагающее и полагающее - вновь и вновь - воображаемого автора и

воображаемого читателя.

(3) В общении "на основе" произведения (когда его участники могут и, по

сути дела, должны находиться на бесконечном - во времени и пространстве -

расстоянии друг от друга) мир создается заново, впервые - из плоскости,

почти - небытия - вещей, мыслей, чувств, - из плоскости холста, хаоса

красок, ритма звуков, слов, запечатленных на страницах книги. Произведение -

это застывшая и чреватая форма начала бытия.

Но в ключе актуального создания произведений возникает (решающая для XX

века) форма понимания бытия, космоса, вещей, "как если бы..." они были

произведением. Так складывается онтология и философская логика культуры.

Теперь возможно вернуться к понятию культуры и к тому исходному образу

культуры, что намечен в начале этого очерка. Понимание произведения как

феномена культуры и понимание культуры как сферы произведений - два эти

понимания "подпирают" и углубляют друг друга.

Бытие в культуре, общение в культуре есть общение и бытие на основе

произведения, в идее произведения. (Но это краткое определение имеет смысл,

лишь впитав в себя целостное определение культуры.)

Каждое из этих трех осмыслений культуры единственно и всеобще, оно

вбирает в себя все "признаки" и "феномены" культуры. Культура целостна и

едина, я говорю лишь о "трех осмыслениях" этой целостной, неделимой культуры

- в жизни и сознании человека. Мои определения не подразделяют культуру на

какие-то отдельные отсеки, но являют собой разные осмысления единого

целостного ядра.

Только определив это ядро культурного бытия, возможно углубиться в

"бытие-возможность" культуры, в домен философской логики. Эта проблема

детальнее (но все же крайне сжато) продумана в Заключении. Там я попытаюсь

показать, что различные определения теории культуры имеют логический смысл,

понятые на грани с основными идеями философской логики культуры. Определение

культуры как особой формы общения культур - это грань всеобщей логической

идеи диалога логик (1). Определение культуры как феномена самодетерминации -

это грань всеобщей логической идеи "трансдукции" (взаимоперехода и

взаимообоснования логик) (2). Идея культуры как "мира впервые" - это грань

коренной всеобщей логической идеи логики парадокса, идеи логики начала

логики (3).

Сейчас я не буду говорить об этих гранях специально и тем более не буду

анализировать взаимопереходы "теории культуры" и "логики культуры". Однако в

подтексте именно такой анализ будет направлять все мое изложение, будет

наполнять понятийным смыслом все последующие характеристики.

Еще раз напомню, что в настоящей работе речь пойдет в основном о втором

определении культуры (самодетерминация личности), причем исключительно в

связи с проблемой "XX век и бытие в культуре".

Первое - диалогическое (бахтинское...) - определение очерчено здесь лишь

в форме схематизма - в цепочке достаточно сжатых утверждений, - логическое

осмысление и краткое содержательное наполнение которых спроецировано в

проблематику самодетерминации.

Третье определение ("мир впервые") обозначено совсем кратко. Однако

вкратце "назвать" все эти определения кажется необходимым; иначе наша речь о

силах самодетерминации будет непонятна и разорвет свой действительный

контекст115.

Не имея возможности входить в логические тонкости намеченных трех

моментов (определений) понятия культуры, я сейчас вернусь к феноменологии

культуры в первом ее определении и намечу некоторые выводы из первого

определения, существенные для идей самодетерминации. Это будет своеобразное

скрещение понятийного и образного осмыслений культуры общения.

Итак, первое определение (осмысление) культуры. Культура - это особая

форма общения и одновременного бытия людей прошлых, настоящих и будущих

культур (это не логический "круг", но действительный смысл определения).

Именно в контексте культуры индивиды могут общаться и жить в горизонте

личности, в горизонте общения личностей116.

(Я сказал - в контексте культуры... Это означает - в контексте соучастия

в жизни произведений культуры.)

В таком - диалогическом - определении культуры намечена исходная

экспозиция деятельности самодетерминации.

(1) Определение культуры как особой формы общения культур (индивидов как

личностей) возможно начинать все с той же идеи произведения, как основы

культурного "социума", общительности.

а) Только в произведениях культуры индивид может жить и развиваться и

измениться - как этот индивид - после своей физической смерти или (и) в ее

предположении, пред-определении.

б) Но эта жизнь моего духа во плоти произведения будет действительно

бессмертной, завершенной, и - неисчерпаемой, и индивидуально-неповторимой

лишь в той мере, в какой это (мое) произведение оказалось способным

сосредоточивать и индивидуализировать в себе всю культуру, целостную

культуру данной эпохи, изобретая ее - этой культуры - единственный,

единичный и - всеобъемлющий художественный образ, единственную, неразрешимую

нравственную перипетию, - "Эдип" Софокла, Христос Евангелия, "Гамлет"

Шекспира, "Дон-Кихот" Сервантеса или - Кельнский собор. Так, скажем, вся

культура античности должна быть осмыслена не в совокупности или "сумме" ее

произведений, но - целиком, полностью предстать в каждом произведении - в

"Пармениде" Платона или - в "Эдипе" Софокла... Каждое из этих определений,

каждый смысл античной культуры всеобщ, единствен, уникален. Но это означает

и обратное: каждое данное произведение возможно понять как произведение

культуры, только если оно понято (и может реально существовать) как

уникальный смысл всей античной культуры. В ее диалоге с иными определениями,

средоточиями этой культуры (обязательно неповторимыми, авторскими).

в) Вобрав весь смысл данной культуры и выходя тем самым на грань этой

культуры, в ее рискованное со-бытие с иными культурами, каждое такое

произведение раскрывает смысл бытия культуры как общения культур и как -

общения личностей. -

Неповторимый, целостный и авторский образ этой культуры оказывается

одновременно (и - тем самым) образом общения культур, образом и нравственной

перипетией взаимонасущности двух (и - многих) культур. В самом деле.

Утверждать, что индивид может жить после своей физической смерти (и в ее

предположении) только в произведении культуры, только во-ображая себя,

утверждать, что - а это две стороны одного феномена - данная историческая

эпоха может жить после своей формационной, социальной гибели только в

произведениях культуры, - все это означает - утверждать, что каждый индивид,

каждая историческая эпоха переживают себя только в сознании и мышлении

читателя, слушателя, зрителя, к которым (SOS!) обращены произведения

культуры. В ответ на их (читателей...) вопрос, в вопросе к их - насущному

для меня - бытию. Но это и означает, что культура живет только в со-бытии

культур, только на их грани. Сопряжение этих трех проекций и дает начало

пониманию индивида как личности, пониманию общения индивидов как общения

личностей пониманию общения личностей как общения актуальных или (и)

потенциальных культур.

Но это лишь первый шаг.

(2) Произведение культуры втягивает в себя не только всю "свою" культуру,

оно втягивает и преобразует всю "свою" цивилизацию, все свои предметные и

социальные структуры, и - далее - в эту воронку "произведения" втягивается

(и не может втянуться, выталкивается вовне) весь бесконечный вне-культурный,

"дикий" мир - мир кануна культуры, но-всегда-кануна именно этой культуры,

именно этого стремления понять бытие - понять его в смысле этой культуры.

Здесь возникает очень существенный и очень трудный момент осмысления

культуры как диалога культур.

Помимо сложностей самой проблемы, трудность состоит в том, что момент

этот связан с той исходной философско-логической идеей, что лежит в основе

всех моих размышлений (идея диалога логик - идея логики парадокса...), но не

может сейчас стать предметом специального логического обоснования. Придется

- опять-таки повторной просто обозначить тот философский подход, что в этой

работе подразумевается. Хотя думаю все же, что само вдумывание в ситуацию

диалога культур явно или неявно выводит читателя к этой идее... Речь пойдет

вот о чем. -

Та или иная историческая эпоха оборачивается особой культурой (то есть

таит в себе бесконечные возможности самореализации), только если она

обладает собственным пафосом всеобщего. То есть если в этой культуре

формируется особенный разум, с особенным смыслом понимания мира. Я уже

писал, что в нашей (от Нового времени танцующей) науке и философии есть

один, страшно мощный предрассудок. Мы упорно отождествляем разум с "разумом

познающим", нововременным разумом, и мы упорно свинчиваем все иные

устремления нашей мысли или к иррациональному мистицизму, или - к

рассудочному расчислению "как лучше действовать". Между тем в современном

историческом знании и философском противоборстве достаточно оснований для

иного предположения.

Античность имеет (и это делает ее особой культурой) свой разум, свою идею

актуализации одной из возможностей бесконечно-возможного бытия. Это - разум,

для которого понять бытие отнюдь не означает познать, каково она есть "само

по себе..."117. Для эллинского духа понять мир (и самого себя) означает -

всей силой разумения, мышления - определить хаос мира в космос, мысленно

"устроить" беспредельное, вместить его в пределы образа, внутренней формы,

эйдоса, означает соединить логос и эстезис.

В любой работе греческого ума (в работе ремесленника, создающего орудии,

рычаги; в работе "псевдо-Аристотеля", понимающего закон движения рычага в

схематизме круга; в работе подлинного Аристотеля, понимающего круговую

предельность Вселенной; в работе Софокла или Эсхила, строящих композицию

своих трагедий; в платоновской диалектике единого и многого...) Существует и

действует именно этот пафос разумения: понять означает - понять хаос как

космос, ввести беспредельное в замкнутые пределы эйдоса. Но каждое

средоточие этой культуры, каждый ее эйдос столь же всеобщ, сколь и

неповторим, имеет свой (всеобщий) разум. Этот свой разум, свой эйдос

(Платона или Аристотеля, Софокла или Эсхила...) осмыслен, однако, только в

общении с иными (всеобщими) разумами этой культуры и - далее - в общении с

иными разумами иных культур.

Средние века обладают своим, совершенно особым разумом. Для

средневекового человека понять мир означает понять любой предмет, все

явления мира, само бесконечное бытие, наконец, жизнь человека как

продолжение, претворение, эманацию всеобщего субъекта, означает причастить

тленное бытие к иному, высшему, надбытийному смыслу118. Чтоб не забираться в

дебри, скажу так: средневековый мастер, чтобы сделать ремесленное орудие,

должен понять предмет природы как продолжение своих рук и ума, как средство

к некой, вне этого предмета (вне его телесности) существующей цели. Этот

разум, разум этой культуры, не меньше, не выше, не ниже ума античного или

нововременного. Это - иной разум, с иной задачей и иными формами

актуализации одной из возможностей бесконечно-возможного мира. Актуализации,

осуществляемой - опять-таки и реально и идеально - и руками, и умом, и

действиями средневекового человека. Средневековый школяр и средневековый

схоласт мыслит - в иной сфере, - но точно в таком же духе.

И наконец, познающий разум Нового времени. Об этом я детально говорил в

первой части. Для этого разума понять предмет означает понять его, как он

есть "сам по себе", отдельно от человека, даже не просто отдельно, но в

бесконечном удалений - как протяженная субстанция Декарта удалена от

субстанции мыслящей, очищена от всех субъективных "вложений" и "искажений".

В этом же схематизме должен быть понят и сам человек - отдельно,

внеположено по отношению к исследующему, отстраненному уму (даже и его

собственному). И это - не меньший парадокс разума, чем парадоксы античности

или средневековья.

Но не буду входить в детали и философские тонкости. Сейчас для меня

существенно подчеркнуть:

Общение культур как личностей, способных к бесконечной актуализации, само

определение культуры подразумевает - в пределе - общение разных разумов, то

есть общение через пропасть полного непонимания и - в насущности - истинного

взаимопонимания.

...Индивиды общаются как личности в предположении своей,

особенно-всеобщей, разумности. То есть в предположении, что каждый индивид

есть - потенциально - целостная, способная бесконечно развивать - себя,

культура. - Культура этого разумения (актуализации) всеобщего бытия: бытия

мира, бытия людей, собственного бытия, - собственного со-бытия с миром и

людьми...

(3) Теперь - одно, почти технологическое, соображение, однако крайне

важное, чтобы проникнуть в самую плоть диалога культур и - далее - в феномен

самодетерминации. Общение через "произведение", столь характерное для

культуры, означает, во-первых, что субъекты такого общения - автор и

читатель - не только соединены, но и отделены друг от друга полотном самого

этого произведения; общение это не непосредственно, но - акт воли, разума,

углубления в себя. Во-вторых, это означает необходимую двузначность: автор

воплощает себя в отщепленный от него сгусток материальной формы, читатель

(слушатель, зритель) ничего не производит "во плоти", он домысливает и

"доводит" произведение "до ума" - только в своем воображении, памяти,

разуме. И только в таком взаимодополнении произведение - и культура в целом

- может существовать.

Игра "воплощений" и - уходящих в глубь сознания - "воображений и

преображений" необходима по самому определению культуры. Культура - это

общение, в котором - всегда - один из полюсов только мыслим, воображаем.

Автор проецирует своим произведением будущего читателя; читатель

"вычитывает" в этом произведении прошлого, уже ушедшего из жизни, или

ушедшего в другую комнату, - автора...

Но ведь это и означает, что общение "через" произведение, общение в

культуре предполагает общение с иным человеком, как с самим собой,

предполагает общение с самим собой, как общение с другим человеком, с "Ты".

Внутренний микродиалог есть необходимая составляющая диалогического замысла

культуры.

Думаю, что теперь возможно вернуться к исходному пониманию "первого

смысла" культуры в жизни и сознании людей: культура есть общение индивидов

как личностей. Этот смысл раскрывается в существенном обращении. Общение

индивидов как личностей (культура) есть общение их как реальных (и

потенциальных) культур. Общение культур есть общение индивидов как

личностей.

Здесь очерчивается такой контур. Отстраняя себя в произведениях

культуры119, индивид ("автор"... "читатель", каждый по-своему...)

из-обретает некое свое особое бытие, - сознание, - разум это есть - в

произведениях запечатленные - бытие, сознание, разум личности, отделенной от

индивида, самобытийно существующей и - неразрывно насущной в сознании и

внутренней речи индивида. Так понимаемая личность может жить и развиваться -

как личность этого индивида - только в со-бытии "Я" и "Ты", в их

взаимонасущности. "Я" (автор...) живет в сознании и мышлении "Ты"

(читателя). "Ты" (читатель) живет в сознании и мышлении "Я" (автора).

С учетом внутренней речи, "Я" и "Ты" (автор и читатель, слушатель) живут

в едином - в одном - сознании и мышлении. В общении личностей. Плоть (и -

потенция) этого "бытия-общения" и есть произведение культуры.

В движении истории произведение культуры живет и развивается как

замкнутая на-себя, завершенная, "вненаходимая" (Бахтин) "форма общения".

Вместе с развитием этой, всегда равной себе, формы развиваются два

неразрывных полюса, средоточия этого общения, отделенные, отброшенные друг

от друга и столь же сопряженные пло(т)скостью произведения.

Путешествуя в веках, эти произведения втягивают и преобразуют в своих

личностных средоточиях целостные, потенциально всеобщие исторические

культуры.

Произведения культуры живут диалогом личностей-культур. Но одновременно

извечные кристаллические формы общения личностей-культур (то есть

произведения) прорастают в живую жизнь и внутреннюю речь индивидов, формируя

их реальное, вседневное общение - общение индивидов как личностей,

актуализируя возможности свободного (освобожденного от жесткой связи с

"условиями среды"...) поступка.

Общение в сфере культуры, общение индивидов как личностей, в горизонте

личностного общения означает, что другой человек существует "для меня"

(автор произведения - для читателя; читатель, зритель - для автора...) не

как объект частных желаний и вожделений, но - в своей полной вненаходимости,

цельности, незавершенности, бесконечной отдаленности и предельной

насущности. Общение в культуре - эта не "обмен информацией", не "разделение

труда", не "участие в общем деле" или "в общем наслаждении"... Это -

со-бытие120 и взаиморазвитие двух (и - многих) совершенно различных миров -

различных онтологически, духовно, душевно, телесно...

Но сие и означает: культура есть общение актуальных и (или) потенциальных

культур.

Тезис этот предполагает, во-первых, что культура всегда существует в

одновременном "пространстве" многих культур, в культуре нет разновременности

и "снятия". Во-вторых, этот тезис предполагает, что время культуры - всегда

- настоящее, то сегодня, в котором общаются и диалогизируют все прошлые и

будущие культуры. Сейчас это реальное время бытия, со-бытия и общения

культур - культура XX века. В-третьих, в этом общении каждая культура

реализует себя как культура отдельная, самобытийная, закругленная и

неисчерпаемая и своей неповторимости и вечности. Разговор в культуре всегда

идет сегодня, но - всегда - через века. В-четвертых, все только что

сказанное и обозначает смысл нашего исходного утверждения: общение культур и

определение каждой культуры осуществляются как... общение личностей.

В итоге первого осмысления культуры необходимо резко отмежевать

развиваемую в нашей работе идею диалога от всех расхожих систематизаций

"диалогизма", что множатся в нашей литературе в последнее время121.

Не буду называть отдельные работы, но просто определю, какой логический

заход к диалогизму противопоказан идее культуры как диалога культур. -

Диалог, определяющий суть культуры, не может быть получен "обобщением"

различных "видов" диалога, встречающихся в языковой наличности. Прежде

всего, такое "обобщение" всегда логически подтасовано: ведь неявно уже

имеется в виду некий общий тип диалога, под который подыскиваются "отдельные

случаи", затем якобы обобщаемые в диалог "как таковой". Если же продумать ту

исходную идею диалога, которая неявно присутствует в начале подобных

"обобщений", то можно утверждать, что все эти "разновидности" наличных

диалогов (научный; бытовой; моральный; монодиалог; диамонолог; "полилог"...)

никакого отношения не имеют к тому диалогу, что подразумевается в "диалоге

культур", "культуре как диалоге". Все это - диалоги "на полпути", отрицаемые

и преодолеваемые "в конечном счете", - когда истина или моральная норма уже

родились и оказались однозначными (или, по Гегелю,

"диалектико-противоречивыми"), ничего не сохранившими от своего

диалогического происхождения. В "Диалоге культур" речь идет о диалогичности

самой истины (...красоты, добра...), о том, что понимание другого человека

предполагает взаимопонимание "Я - Ты" как онтологически различных личностей,

обладающих - актуально, или потенциально, - различными культурами, логиками

мышления, различными смыслами истины, красоты, добра... Различными и -

насущными для бытия друг друга. Истина не монологична, не релятивна, она

состоит в этой насущности вненаходимых бытий, разумов, сознаний.

Диалог, понимаемый в идее культуры, - это не диалог раз-личных мнений или

представлений, это - всегда - диалог различных культур (в пределе - культур

мышления, различных форм разумения), и только в контексте диалога различных

(несводимых и невыводимых друг из друга) культур-произведений какой-то

отдельный спор или согласие может иметь "бахтинский" диалогический смысл.

Только возведением (доведением) некоего спора (согласия,

взаимодополнения) на грань диалога культур или на грань диалога данной

культуры с ней самой ("амбивалентность") раскрывается, или отрицается

действительный диалогический смысл данного спора, данного согласия.

Если так, то ясно, что диалог, подразумеваемый идеей культуры и

подразумевающий идею культуры, принципиально неисчерпаем, причем - в каждом

своем средоточии. Диалог лишь тогда диалог (в смысле культуры диалога и

диалога культур), когда он может осуществляться как бесконечное

развертывание и формирование все новых смыслов каждого - вступающего в

диалог - феномена культуры, образа культуры, произведений культуры, то есть

того транслированного в "произведение" субъекта (точнее - личности), что

способен бесконечно - в ответ на возражения или согласия своего "другого Я"

(читателя, зрителя, слушателя) - углублять, развивать, преображать свою

особость, свое неповторимое бытие.

Для диалога (несводимого к "монологу" как своей истине) бессмысленна идея

"снятия", "триады", "синтезиса" и прочие выводы, необходимые - чтобы избыть

диалогичность - для любого "монологизма" - в гегелевском или в

формально-логическом вариантах.

Наконец, культура как диалог предполагает неразрывное сопряжение двух

полюсов: полюса диалогичности человеческого сознания (Бахтин - "сознание

есть там, где есть два сознания") и полюса диалогичности мышления, логики

(логика есть там, где есть диалог логик, диалог разумов).

Только в замыкании этих полюсов диалог несводим к монологу. Первый момент

глубоко понят в работах М.М.Бахтина, второй момент намечен в этой книге.

Если соединить все эти требования к идее диалога, то можно сказать так:

диалог должен быть понят как определение гуманитарного мышления, взятого в

его всеобщности. Детальнее об этом - см. мою работу "М.М.Бахтин, или -

Поэтика культуры".

Не буду продолжать. Тема эта увлекательна, но сейчас важно другое -

наметить те основные обращения культуры, в сопряжении с которыми становится

понятным вседневное бытие современного человека. Детальнее я скажу только о

втором определении культуры (см. ниже), но первое диалогическое осмысление

было также немного развернуто, поскольку, лишь опираясь на это определение,

наша мысль сможет найти в идеях второго определения действительно смысл

культуры. Но не забудем и третье (столь же единственное и всеобщее)

определение культуры; это - напомню - смысл творчества по преимуществу -

творчества изображающего, переживающего и - понимающего... сам процесс

творчества. В этом смысле культура предполагает некий схематизм "мира

впервые", то есть созидание - на полотне, в камне, из "слов, сплоченных в

слово" (Б.Пастернак), в напряжении философского текста и т.д. - предметов,

людей, природы, бытия, мысли из ничего, первоначально. Причем в этом плане

существенно и обратное восприятие, переживание, понимание - камня, в котором

изваян Бальзак, - во всей его каменности, до-человечности; словесного

звучания - во всей его до-смысловой мощи, до-культурном бытии.

Это определение культуры как грани культуры и до-культурности

(вне-культурности), как прорыва цивилизованной "привычки", быта, лада,

устроенности; определение культурного космоса из новых кручений хаоса -

постоянно и остро ощущал Осип Мандельштам.

Культура есть, по Мандельштаму, только там, где есть эта, постоянно

ощущаемая, и заново переходимая, и заново формируемая точка сосредоточения

хаоса - в космос. Иначе космос действительно становится украшением; эстетика

- эстетизмом; красота - красивостью; мысль - рассудочным повторением и

накоплением готовых истин. Культура не только там, где (как минимум) две

культуры; культура там, где культура больше самой себя на "докультурное,

сырое бытие"...

"Втискивать поэтическую речь в "культуру" как в пересказ исторической

формации несправедливо потому, что при этом игнорируется сырьевая природа

поэзии. Вопреки тому, что принято думать, поэтическая речь бесконечно более

сыра, более неотделанна, чем так называемая "разговорная". С исполнительской

культурой Она соприкасается только через сырье". И - даже: в "Божественной

комедии" "обнаружилась бесконечная сырость поэтического звучания,

внеположного культуре как приличию, всегда не доверяющего ей, оскорбляющего

ее своей настороженностью, выплевывающего ее как полоскание, которым

прочищено горло..."122.

Поэзия здесь - синоним и усугубление культуры как "мира впервые". В этом

плане до- и вне-культуры (...как канун культуры) и живопись, и скульптура, и

музыка, и философия, и нравственность, и истинная теория.

Предполагаю, кстати, что осмысление культуры как "мира впервые" наиболее

специфично выражает смысл культуры (искусства, философии, нравственности...)

XX века. Об этом я еще скажу в конце этого очерка. Сейчас повторю только,

что это обращение идей культуры так же всепоглощающа, как первое и второе

определения. И диалогичность культуры, и та сила "самодетерминации", о

которой я скажу ниже, должны - пока мы мыслим в схематизме "мира впервые" -

входить в это единственное определение как "аргументы" и "предикаты".

Однако в данном тексте и первое и третье определения культуры необходимы

были не сами по себе, но только как наметки того исходного со-бытия людей,

их внутренней "микросоциальности", "самозамыкания" всех форм общения (1) и

того основного пафоса из-обретения мира впервые (3), в свете и на основе

которых только и может быть понята деятельность самодетерминации. Может быть

понят смысл актуализации бесконечно-возможного бытия в его

культурологической всеобщности (XX век).