СТАЛИНИЗАЦИЯ ФИЛОСОФИ

Летом 1930 г. началась новая философская «дискуссия». На этот раз политическому и идеологическому разгрому уже были подвергнуты сами сторонники Деборина во главе с их руководителем.

При этом речь, разумеется, не шла об углублении философских исследований или о повышении теоретического уровня философских исканий. Речь шла о «большевизации философской теоретической работы», причем эта линия полностью соответствовала тому курсу на большевизацию рабочих и коммунистических партий, который был принят в этот период. На деле же это было избиение кадров, верных партийно-государственным ценностям бюрократии и не принимавших идеологии беспрекословного послушания директивам авторитарной системы. Но своей сути это был курс на полную политизацию теоретической работы, на превращение философских исследований не просто в идеологию сталинского партаппарата, а в авторитарную идеологию тоталитарной власти, прямая линия на изгнание (а через несколько лет, после убийства С. М. Кирова, на репрессии) всех прежних философских кадров.

Подобно тому, как борьба внутри партии велась на два фронта против «правых» и против «левых», подобно этому и в философии было необходимо открыть два фронта. Наряду с борьбой против «механистов» следовало начать борьбу и на другом фронте — против «меньшевиствующего идеализма». Взгляды «механистов» оценивались сталинистами как идеология «правого уклона», а взгляды представителей группы Деборина как «откровенно ревизионистское, антимарксистское, антиленинское философское течение» . Митин недвусмысленно заявлял: «Сейчас, после вскрытия фактов вредительства, становится еще более ясным, становится кристаллически прозрачным объективный смысл борьбы в области политэкономии и в области литературоведения, а также и на других участках теоретического фронта» . До обвинения во вредительстве и в создании контрреволюционных групп оставался лишь один шаг, и он был сделан тем же, в частности, Митиным через несколько лет в предисловии к книге «Боевые вопросы материалистической диалектики» (М., 1936) в отношении Стэна и Карева.

Поразителен ее язык: «открыть большевистский огонь», «открыть жестокий бой», «дать решительный отпор», «открыть решительный огонь», «бороться за чистоту нашего теоретического оружия», «дать беспощадный отпор всяким по-пыткам притупить острие материалистической диалектики» и т. д. Военизиро-ванная стилистика должна была создать образ врага, представить вчерашних единомышленников, учителей и своих же товарищей как злостных врагов и прямых идеологических противников. Такого рода стилистическими фигурами «оттачивалось оружие», которое вскоре будет пущено в ход не только против тео-ретических и идеологических кадров ВКП (б), но и против своего же народа. Фи-лософия становится в буквальном смысле идеологической дубиной, с помощью которой сталинисты завершили разгром вольнолюбивой философской мысли, покончили даже с минимальными островками независимых теоретических ис-каний.

Атмосфера взаимной подозрительности, политических обвинений, идеологического разоблачительства и доносительства начала формироваться именно в эти годы. Ее создателями и проводниками в философской среде были именно молодые сталинисты, выдвинувшие принцип партийности в качестве центрального принципа идеологии лояльного единомыслия. При этом партийность мыслилась крайне упрощенно, прямолинейно. «Партийность науки приобретает важное значение, — говорилось в «статье трех» (Митина, Ральцевича, Юдина), положившей начало шельмованию деборинской школы, — ибо это в первую очередь означает то, насколько наука близка в настоящий момент коренным задачам социалистического переустройства общества» Вновь стали распространяться вульгарно-социологические идеи о классовости науки, о партийности любой теории, включая и философию: «Партийность философии означает, что она должна быть в первую очередь большевистской философией», должна превратиться «в верное оружие в руках партии для критики всяких антипартийных течений и уклонов от генеральной линии партии» .

С 1931 г. журнал «Естествознание и марксизм» меняет главного редактора, название и теоретическую программу. Он стал называться «За марксистско-ленинское естествознание», а его редактором вместо О. Ю. Шмидта становится Э. Кольман — один из наиболее откровенных сталинистов того времени. Вместо кропотливой работы с учеными и обобщения достижений естественных наук журнал ставит иную задачу — построить новое, марксистско-ленинское естествознание. По сути дела, это была попытка расшатать нормы научности и критерии профессионализма в наиболее трудной для этого области, хотя и небезуспешная. Как откровенно писал Кольман, заявивший в конце жизни — «не так надо было жить»: «Партийность в математике — вот основной урок, который мы, математики-марксисты, должны вывести из философской дискуссии» .

Журнальные и газетные статьи все более начинают походить на печатные доносы: громят «виталиста» Л. С. Берга, «махиста» Я. И. Френкеля, «конвенциона- листа» С. А. Богомолова, «мракобеса» и «фашиста» Н. Н. Лузина и многих других выдающихся советских ученых. Ведутся поиски представителей «деборинской школы» в медицине, физике, биологии. К «меньшевиствующим идеалистам» были причислены помимо физика Френкеля биологи-генетики Агол, С. Г. Левит, М. Л. Левин, которые погибли в сталинских застенках в 1937-1938 гг.

Когда-то Козьма Прутков предложил проект о введении единомыслия в России. Никто не мог подумать, что этот проект через полвека действительно воплотится в жизнь, что утвердится идеология бессловесного послушания и прислуживания. Антидемократическая идеология автократии совершенно не нуждалась в профессионализме ученых, в их самоуважении, чувстве собственного достоинства, инициативе, компетентности, в собственном мнении и оригинальном мышлении. Она основывалась на монопольном принятии решений и развивала в людях лишь одну способность — чиновничье-лакейское сознание «чего изволите». Стремление нивелировать людей, насильственно разрушить многообразие их позиций и установок практически привело к утрате гражданственности и инициативы, к тому, что личность передоверила сначала сакрализованному коллективу — партии и государству, а затем — лидерам этого коллектива свою духовную и правовую автономию и свободу. В этих актах «передоверия» и сакрализации фундаментальных начал человеческого бытия и заключается исток идеологии культа. Складывание этой «культовой авторитарной идеологии» приходится именно на эти годы. И в становлении культа личности немалую роль сыграли «новые философы» — Митин, П. Ф. Юдин, Егоршин, М. Д. Каммари и др. Уже в сборнике «За поворот на философском фронте» Митин писал об образцах решения кардинальнейших вопросов современности, данных товарищем Сталиным, об образцах творческого решения им теоретических вопросов.

Этот очерк, несмотря на его примитивность и крайнюю схематичность, был объявлен непревзойденным образцом творческого марксизма. Он был положен в основу преподавания философии. По его схеме отныне строились философские учебники, о нем были написаны тысячи статей, брошюр, книг и коллективных монографий. По существу, этот очерк выполнял функцию катехизиса. Его автор (хотя до сих пор не ясно, был ли «И. Сталин» автором) обожествлялся. Именно в предвоенный период окончательно складывается даже не идеология, а мифология культа личности Сталина, с помощью которого страна была превращена в ГУЛАГ, а ее просторы опутаны колючей проволокой.

В философии, ставшей идеологией автократии, все более утверждались и окончательно победили серость, раболепство, прислужничество, доносительство и страх. Уже были расстреляны или умерщвлены в лагерях Н. А. Карев, И. К. Луп- пол, С. Ю. Семковский, Стэн, Шпет, Флоренский и сотни мыслящих философов. Черное крыло репрессий, колесница смерти и убийств подмяли под себя философскую мысль. Сталинисты от философии (а их было немало) были не только оруженосцами палачей, одетых в форму НКВД, но и сами были палачами, преданными «гению всех времен и народов» и поставившими эту преданность выше нравственности.

Именно в предвоенный период сложился догматический образ марксизма, сталинистская версия марксистской философии. Вся философская «работа» рассматривалась тогда только как изложение и комментирование трудов и идей Сталина. Все, что выходило за рамки философских указаний «гениального мыслителя», должно было отсекаться и пресекаться. Поэтому в советской философии расцвели трусость и боязнь новых проблем, страх перед мыслью о том, что может возникнуть какая-то новая идея. Вместо философской мысли — государственно-партийная идеология с ее мифологическим культом личности. Вместо взаимной научной, объективной критики — доносительство и разоблачитель- ство, навешивание политических ярлыков и нетерпимость друг к другу. Это та атмосфера, в которой Митин называл даже юношеские статьи Сталина наиболее зрелым итогом в развитии человеческой мысли, а в его последующих «теоретических» трудах он видел воплощение всего опыта мировой борьбы пролетариата, всего богатства содержания марксистско-ленинской теории. С каждым годом все красочнее становились эпитеты, которыми награждался Сталин, все громче хор, поющий осанну «великому Учителю».

Уже в 1938 г. специальным постановлением ЦК ВКП(б) от 14 ноября «Краткий курс истории ВКП(б)», а тем самым и глава «О диалектическом и историческом материализме» были объявлены «энциклопедией философских знаний в области марксизма-ленинизма», где дано «официальное, проверенное ЦК ВКП(б) толкование основных вопросов истории ВКП(б) и марксизма-ленинизма, не допускающее никаких произвольных толкований»

Философская жизнь на одной шестой части планеты была подавлена. Ведь нельзя же считать философией литературу, комментирующую квазитеоретические труды Сталина и разного рода решения по идеологическим вопросам, единодушно принимавшиеся партийными руководителями, которые были движимы лишь чувством страха за свою жизнь и свои привилегии.