4 Многообразие и единство мировой культуры. Духовный портрет современного мира

Как в экономике и политике, так и в сфере духа, в культуре мир стремится к единению. При всем многообразии трактовок культуры, то ли в деятельностном или гуманистическом аспекте, дезаксиологическом или аксиологическом видении, религиозном толковании или светском, повсюду культура выступает не только как характеристика отдельных составляющих рода людей, но и как генеральная черта всего человечества.

Стоит привести рериховское истолкование термина культуры как внутренней многовековой непреходящей основы человеческого бытия.

Пожалуй, нет ничего многоцветнее, чем культура. В языке, символах, традициях, привычках, предрассудках, особенностях межличностного общения, гастрономических пристрастиях, фольклорных формах, этикетных церемониях, архитектуре и т. д. и т. п. Невообразимое множество почти несовместимых фактов культурного бытия. Очень экспрессивно рассказывал об этом американский культуролог Р. Редфилд, описывая впечатление человека, впервые приступившего к изучению мировой культуры. Он рассказывает, как ему при чтении знаменитой “Золотой ветви” Фрезера пришлось испытать огромный восторг. “Как на параде, — писал он, — передо мной проходили великолепные и экзотические матери, тела которых отливали белизной, жрицы в масках, умащенные благовониями и принесенные в жертву богам; демоны изгоняемые из дворцов Камбоджи; девушки из индийской деревни, которых по достижении зрелости заставляли сидеть в одиночестве в темноте, короли, умерщвленные как боги, и боги, которые восстают из мертвых, когда их убивают — дивное, невообразимое множество табу, магических ритуалов и обычаев, связанных с женитьбою, урожаем, опасностью и смертностью, половодье странного и чудесного...”

Мы уже говорили, что только языковые различия (не считая диалектных) выражаются цифрой около 2800.

Собственно культурные характеристики (ни в сфере материальной жизни, ни в духовной области) до сих пор всерьез никем не классифицированы и не исчислены (если вообще это возможно). Выделяемые этнографами историко-культурные типы лишь в самом общем виде (да и то на уровне очень специфичном, бытовом, обыденном) фиксируют лишь факт многообразия культурных форм.

И оно наблюдается не только в районах, экзотических для нас, жителей европейской части России или в сельской глуши, оно легко обнаруживается и в современных урбанизированных районах, где видны порождаемые сходством единой промышленной технологии черты определенного нивелирования культурных особенностей.

И все-таки культура от своего возникновения до наших дней никогда не была трафаретно единообразной, безлико монотонной, она не похожа на уныло одинаковые конвейерно-серийные продукты.

Массовая стандартизация, присущая развитому промышленному производству, конечно, накладывает свою печать на культуру. Особенно наглядно такие процессы всеобщей шаблонизации проявились в странах Запада, породив то, что называется масс-культурой. Впрочем, ее поток захлестывает теперь и Восток и Африку и Латинскую Америку. Но зримее всего он виден именно на Западе. Да и мы в России с ним вплотную ныне столкнулись. Это уже не та Западно-Европейская — “высокая” культура, которая пришла из прошлого. Не культура Возрождения, Гете, Леонардо да Винчи, Бетховена и других титанов прошлого. Это культура, которую А. Зиновьев назвал культурой “западнизма”.

Не быт поднялся до высокой культуры, а напротив, она опустилась до уровня бытовых принадлежностей. Великие изобретения века — телевизор, видеотехника ввели в дом музыку, киноленты, музейные экспозиции, голоса ораторов. В 90-е годы нашего века в мире было около миллиарда телевизоров, вдвое больше, чем телефонов. И каждый год их выпуск превосходит 70 млн. штук. На выходе, как обещают японские компании, кристалл для видеотехники размером с ноготь пальца и с расчетом на 30 часов показа. Не за горами переход к так называемому цифровому телевидению и полифункциональным интерактивным телевизионным системам. Работая в связи с компьютерными устройствами с их национальными и мировыми сетями, они смогут выполнять широкий спектр функций, начиная от альтернативного выбора изображения из многих сотен программ до образовательных целей.

И это все не вольные мечтания, а конкретные инженерные разработки, уже осуществляющиеся. И не знаешь, то ли радоваться, то ли ужасаться. Возникает ситуация, когда вал псевдокультуры через тончайшие информационные приспособления, оплетающие весь земной шар, накатывается на сознание миллиардов людей. Трудно сказать, каковы будут последствия этого.

Нагловатый и эпатажный литератор Зуфар Гареев в журнале “Огонек” в ноябре 1995 г., юродствуя, писал, что он ничего знать не хочет про культуру, ибо де любит жизнь, а не культуру, коя мертва и ее не надо возрождать ни под каким предлогом. Могут сказать — это рекламное кривляние литературного бомжа, вынырнувшего из андеграунда.

Да, мировая культура сейчас формируется трудно, в пароксизмах и противоречиях. Восток (и вообще все, что не подпадает под определение “Запад”) стонет, буквально вопиет от “культурного колониализма”, “культурной агрессии”, засилья западных фильмов, мод, наступления английского языка, особенно его сленга, манер и т. п. Но и Восток проникает в Западный мир. Феномен “Востока” на Западе многолик- Это и проникновение восточных религий типа дзен-буддизма, и создание сети чайна-таунов, и успех восточной гастрономии, и элементов Востока в модных одеяниях, и распространение философских учений то Даосов, то Рама Кришны и т. п. Фактически идет как бы взаимопроникновение культур, их частичное перемешивание, как бы первичная выработка общей основы мирового культурного поля. Когда-то американские культурологи рассматривали США с точки зрения проходящих там процессов как “плавильный котел”, полагая, что основные их культуры сплотятся и в итоге дадут какую-то новую амальгаму. Теперь они высказываются осторожнее и применяют иную метафору: “крупно нарезанный салат”! Этим как бы подчеркивается, что “блюдо” целостное, но его компоненты все же раздельны. Нечто подобное происходит в мировой культуре. Диффузия, смешение, переосмысление, взаимное оплодотворение стали распространенными формами контакта, тем, что называют “диалогом” культур, а применительно к миру, точнее, их многогранным полилогом. Симфоническое, многоголосое целое — такой предстает сегодня мировая культура.

О глобальном видении культуры писал в своей “миросистемной перспективе” И. Валлерстайн. О ее земношарных контурах размышляет автор одной из глобальных культурологических концепций М. Фезерстоун. Им предложен новый подход к мироцелостному культурному процессу, преодолевающий жестковатость дихотомии типа: интеграция — дезинтеграция, гомогенное — гетерогенное, глобализация — локализация. Такого рода идеи сейчас проявляются все чаще.

Те, кто утверждают, что нарастает сплоченность культур, опираются на многие упрямые факты.

Культурная, научная, развлекательная информация преподносится в огромных дозах. Проблемой становится выискивание, отсеивание, сепарация, выделение информации, нужной этому и именно этому потребителю. С помощью терминалов, подключенных к индивидуальному компьютеру, становится возможным получать сведения любого банка данных из любого уголка планеты. Возникает всеобщее культурное пространство. Правда, не уменьшаются опасения тех, кто боится, что его самобытная этническая, национальная, племенная культура будет сбита с ног, потонет в безликом космополитическом потоке или захлебнется в более мощной и многочисленной, но чужой культуре. Многим по сердцу сейчас мысль Мохандса Карамчанда Ганди, который некогда сказал, что он хотел бы, чтобы на него дули ветры со всех сторон, но не хотел бы, чтобы они свалили его с ног.

Сочетание универсализма, всеобщности, глобализма с самобытностью, уникальностью, суверенитетом в построении глобального дворца культуры продолжает оставаться сложнейшей проблемой. Причем проблемой, еще все же по многим параметрам не находящей оптимального, справедливого, общепринятого решения.

Культурный плюрализм, признание и уважение различий — это единственно верный путь к реальному глобальному единству, исключающему унылое единообразие или иерархическое подчинение одних культурных феноменов другим.

Но что же происходит с внутренним, содержательным наполнением культуры, с духом ее, миром идеи? И возможно ли в его калейдоскопических узорах уловить что-то единящее, скрепляющее?

Постановка самого этого вопроса — дело не праздное. Конечно, многое в мире идеи сейчас не таково, каким оно было в прошлые века или даже в начале столетия. Сейчас уже можно сказать, что ушла в прошлое та ситуация, когда одна часть человечества была духовно непроницаема для другой, более того, даже ничего на знала толком о другой. Но единой, всеохватывающей идеи ни в религиозном, ни в светском варианте нет. Ни для мира, ни для сколько-нибудь крупах регионов планеты. Можно, конечно, делить духовный мир на христианский и мусульманский, буддистский и иудаистский и т. д. Можно его просматривать через призму либеральной или консервативной, демократической или социалистической идеологии. Да, действительно. В Иране довлеет ислам, а в Польше — католицизм. В США влиятельны либерально-демократические идеи, а в Северной Корее — вариант социалистической. Но и там и там есть и вольнодумцы, и люди иных идеологических воззрений. Духовно, идейно мир удивительно пестр, многоцветен. Может быть, даже не меньше, а больше, чем культурно или религиозно. В каждом крупном идейно-духовном течении от консерватизма до социал-демократизма или правого радикализма есть струйки и оттенки, группки и группировки, ортодоксы и уклонисты, хранители устоев и их ниспровергатели.

Противоречивая история нашей отечественной партии коммунистов, столь бесславно завершившаяся в 1991 году, это наглядно показывает. И действующие сейчас партии и группы неокоммунистов никак не могут выбраться из тенет внутрипартийных теоретических и организационных споров и перебранок.

Чего уж там говорить о всемирных горизонтах. И все же о некоторых глобалистических тенденциях и в этой сфере сказать надо. Видимо, первая из них состоит в массовом отторжении идеи диктаторства, милитаризма, фашизма, тиранических установлении. Разумеется, нельзя быть наивным и хлопать в ладоши, полагая, что уже утвердился на земле мир и воцарилось в человецах благоволение. Увы, нет и нет. Речь идет о наметившемся ростке, о проклюнувшихся тенденциях. Возьмем три примера. Первый — Южная Африка. Американский историк Пол Джонсон в книге “Современность. Мир с двадцатых по девяностые годы” писал, что Южная Африка представляет собой микрокосмос глобальных проблем, с которым человечество столкнулось в начале 90-х годов. На земле нет другой такой страны, характеристика которой и проблемы, созданные ими, были бы столь тесно связаны с мировыми. Не касаясь экономических и политических аспектов, возьмем лишь духовно-идеологические. ЮАР была страной, где был узаконен апартеид и его идеология. А его нынешний президент, Нельсон Мандела, многие годы отбывал тюремное заключение.

Сейчас идеология апартеида громогласно осуждена. Провозглашен расовый мир. 5 млн. белых и 30 млн. небелых ищут пути к соглашению. С трудом, с отступлениями и попятными движениями, но вырабатывается дух равноправия и сотрудничества.

Второй пример — Германия, сумевшая преодолеть в массовом сознании тлетворный, шовинистический, тевтонский дух гитлеровского фашизма. Конечно, от рецидивов его и она не застрахована, особенно в связи с изменением ее геополитического статуса в современной Европе. Но пока что духовный вектор ее лидеров-“интеллектуалов” явно устремлен в антифашистском направлении.

И, наконец, мы — Россия. Несмотря на все сложности нашего нынешнего бытия кроме заскорузлых фундаменталистов никого не прельстишь ушедшими в прошлое догмами. Ежовские пыточных дел мастера или сочинители сусловских идеологом безвозвратно канули в прошлое. Да и монархические аксессуары мало кого прельщают. Страна с издержками, с трудом, но ищет новые пути. Незнаемые, непротоптанные, но все же отличные от былого. Эти три примера можно охарактеризовать одним словом: в глобальном духовном мире обозначилась гуманистическая тропка. Еще не широкая магистраль, не накатанная дорога. Только тропка. Но она уже есть.

Второе — это некоторое снижение чувства страха, ощущения обреченности. Страх, который десятилетиями превращался чуть ли не в главную эмоциональную черту массового сознания, не исчез. Увы, нет. Но после снятия прямого военно-стратегического ядерного противостояния двух блоков (НАТО и “Варшавского” люди земли несколько подуспокоились. Вроде как бы “Большой” ядерной войной непосредственно “не пахнет”. Возникло ощущение снятия духовных перегородок. Нет сейчас “железного”, “бамбукового” и иных занавесов, никто не глушит радиостанции, идет интенсивный туристический обмен, туда-сюда снуют коммерческие “челноки”. И это все создает новую духовную атмосферу восприятия более тесной глобальной человеческой общности, в том числе и “в духе”.

При характеристике духовного состояния мира в 90-е годы нельзя не указать на опасный процесс, полярный по отношению к нарастанию единства человечества. Это взрывное проявление идеологии и умонастроений национализма, сепаратизма, почвенничества, недоверчивости ко всему “иноземному”, стремлению отгородиться от мира и т. д.

Не касаясь вопросов политизированного национализма, его террористически-экстремистских эксцессов, разрушительного фанатизма, обратим внимание лишь на его расползание в форме духовно-культурного феномена. Стремление сохранить историческую память своего этноса, нации, племени, свой язык или диалект, обычаи и, легенды само по себе не может вызывать возражений. Оно оправданно и благородно. И оно никак не препятствует идее сплочения и единства человечества. Единство многообразия, а не набор шаблонных, неразличимых единиц — таков род людей. И таким ему быть во всем обозримом будущем, ибо в этом многообразии источник его духовного богатства.

Но к 90-м годам XX века мы сталкиваемся в мире не только, так сказать, с позитивной национальной гордостью и патриотической одухотворенностью, но и с чувствами замкнутости, отдаленности от других, оживлением ксенофобии. И эти умонастроения оживляются и расползаются. Конечно, за ними подчас скрываются своекорыстные экономические групповые интересы и политические амбиции, давние исторические обиды и давние раны от вековых несправедливостей. Это так. От этого никуда не денешься. Но факт остается фактом. Наряду с крепнущим сознанием того, что все мы — одно человечество, в противовес этому все время прорывается идея о чьей-то “особости”, “мессианстве”, “избранности” и т. п.

Духовный феномен националистического всплеска 90-х годов века иногда называют глобальным явлением суперэтнизма (А. А. Галкин, 1994 г.). К нему относят тенденцию к суверенизации, нетерпимость к национальным и этническим меньшинствам, усиление ксенофобии различных оттенков, по отношению к иностранным рабочим, беженцам, вынужденным переселенцам, националистическое сопротивление интернационализации, стремление к консервации любой самобытности, лишь бы она была “своей”, собственной, почвенной, корневой...

Все это находит проявление в политических стычках, военных столкновениях, терроризме, экономических противостояниях, культурных конфронтациях. Это опасная вещь. Она действительно приняла всеобщий характер. Ни один континент не остался вне ее воздействия.

В глубокую древность уходят корни этого духовного явления. У многих народов первобытности их самоназвание тождественно слову — люди. Мы — это люди. Другие — “не люди”. Есть немало регионов мира, где рвение к защите своей самобытности становится наступательным, колючим, огнеопасным, порождающим кровавые конфликты. Достаточно назвать такие районы, как Ольстер, Шри-Ланка, Пенджаб и т. п. О том, как трудно решаются такие проблемы, можно судить по многолетней судьбе арабо-израильских отношений. Один из израильских лидеров как-то высказался, что этот вопрос столь сложен потому, что в нем нет неправых. Арабы говорят, что это их земля. И они правы. Израильтяне говорят, что это их земля. И они тоже правы. В ряде районов мира, где полыхают этнические конфликты, схожая ситуация. Они таковы же у нас, в полосе осетино-ингушского конфликта, ряда казачьих районов, Чечни и т. д.

С глубокой горечью говорил ливанский поэт Адонис, что в современном мире пробуждение национального самосознания напоминает театральную трагедию когда одни утверждают себя непременно за счет других и все усилия, веками направленные на достижение понимания между людьми, в итоге оборачиваются взаимной враждой, а страх за судьбу свободы уступает место страху перед самой свободой.

Все это питает настроения духовного национального противостояния идеалам универсализма, осознанию необходимости “быть людьми”, прежде всего быть людьми, а потом уже принадлежать к роду, племени, этносу, нации.

Несомненной выразительной чертой конца века в духовной сфере явился подъем престижа образованности. Давняя мысль о том, что после хлеба для человека важнее всего школа, все больше и больше утверждается как одна из доминант массового сознания, сознается миллионами. Конечно, общий уровень образования в мире еще далек и очень далек от восторженных оценок. Достаточно сказать, что в 1990 году, который был объявлен ЮНЕСКО международным годом грамотности, в мире насчитывалось около миллиарда фактически абсолютно неграмотных. Речь идет о взрослых людях, не умеющих читать и писать. Такое положение связано с голодом, бедностью, культурной отсталостью. Они стеной стоят на пути людей к овладению наличными достижениями мировой цивилизации. В том же году около 125 млн. детей школьного возраста (от б до 11 лет) не посещали школу, неграмотна на планете каждая третья женщина и каждый пятый мужчина. Что уж говорить о так называемой функциональной неграмотности, если даже в США каждый восьмой взрослый фактически не умеет читать, а в Англии 13% молодежи (до 23 лет) испытывает трудности при чтении, письме и счете.

Но эти печальные и даже ужасающие цифры не отменяют того, что внимание сотен и сотен миллионов людей устремлено к цели получения того или иного образования. Оно все больше и больше (причем повсеместно, во всех странах) выходит в разряд приоритетных общественных и личных ценностей. С 1987 г. страны Азии и бассейна Тихого океана начали широкую программу, координирующуюся ЮНЕСКО, “Образование для всех”. Размах ее огромен. Средств на нее надо изрядно. Получится ли что-либо из нее...

Ширится высшее и среднеспециальное образование. В 1995 г. в мире насчитывалось 61,4 млн. студентов высших и средних специальных учебных заведений. Из них примерно 38 млн. приходится на развитые страны. 1/4 часть всех студентов обучается в США.

Вложения в человека — это самые надежные вложения — таков тезис дальновидных и трезвых инвесторов. Голова — это лучшая копилка — так размышляют реально мыслящие люди, желающие преуспеть на собственном жизненном пути. И старая мудрость “Знания на вороту не виснут” сейчас как омытая живой водой вновь засверкала в сознании многих и многих как вожделенная цель и средство достижения благосостояния, успеха, побед в конкурентной житейской толкотне. Увы, эта не столь уже сложная идея выпала из центра внимания тех, кто сейчас стоит у руля нашего государственного корабля, хотя многие из них увенчаны учеными степенями и званиями. И хотя мы здесь размышляем о мировых делах, нельзя не сказать и о наших. Грешно не сказать. Дело в том, что знания становятся более и более необходимым элементом истории человечества. А ввиду надвигающегося преобразования социальной организации мира, становления постиндустриальных, информационных контуров его жизни роль знания, прежде всего рационального, в огромных масштабах вырастает. Для этого необходимы, как минимум, два момента: готовность к затратам и готовность к восприятию знаний. Первое достигается той долей валового национального продукта, которую определенная страна выделяет на нужды образовательной системы. В 1990 г. в мире в среднем доля затрат на это составила 3,8% ВНП. Для поддержания интеллектуального потенциала, по мнению сведущих экспертов ЮНЕСКО, необходимо тратить как минимум 3,5%. А для постиндустриальных структур — 10% ВНП. Что же у нас? В 1988 г. — 4% (в США в это время — 7% — да и ВНП там побогаче). Заметим, что в 1998 г. затраты на образование в США впервые превысили военные расходы. А у нас в 1992/1993 гг. доля ВНП, выделяемая на образование, упала ниже критического уровня, составила 2,7%. Сейчас мы един­ственная страна в мире, где доля студентов в общей численности населения падает. Когда-то, в 1970 г., мы по этому показателю были на 2-м месте в мире после США, в 1994 г. уже на 15-м. По темпам роста числа студентов мы уже на последнем месте в мире. Напишешь такое и остается сказать: грустно, нам грустно...

Но есть еще и второе условие — касающееся проблемы этого раздела, состояние духа в отношении к знаниям, просвещению, образованию. Во всем мире вектор духа сейчас в конце века повернут к образованию (именно к нему, а не только к просвещению или прагматичной информированности). Образованию, как выработке установки на духовную свободу. Не будем самообманываться и не предадимся иллюзиям. Не у всех, но у многих, пожалуй, уже у большинства образование полагается как ценность высочайшего класса. Даже как своего рода самоценность. Волны торгашеской мелочности, затопившие нашу страну на первых шагах дикого предпринимательства, известную часть молодежи сбили с ног. “Живая копейка” (извините “штука”, “лимон”) заслонили значительность иных ценностей. Но не у всех. Отлива в вузах нет, возникают альтернативные учебные заведения, выходят разнообразные учебные пособия. Страна не прекращала учиться. Несмотря ни на что. И это обнадеживает.

В мире же в целом место образованности среди человеческих целей не падает, а поднимается, укрепляется, становится все желаннее. Конечно, ясно, что знание — часть рыночного механизма. И его распространение подпадает под рубрику “образовательные услуги”. Но оно нужно не только для профессиональных нужд, обеспечения заработка, сохранения рабочего места, но и для самооценки и самоуважения, получения интеллектуального удовлетворения от неисчерпаемой радости постижения бездонного мира и собственного неисчерпаемого “Я”. Характерной чертой современной духовности, ментальности современных людей является такой душевный разворот внимания вовне” — в мир и “внутрь” — в себя. Потому-то и находят точки взаимопроникновения сейчас культуры “Запада” и “Востока”.

Подчеркивая изменение массового сознания людей мира, его поворот к образованию, нельзя не заметить, что система образования (именно система) как в национальных, региональных, так и глобальных масштабах испытывает серьезные затруднения. Правда, школа, именно школа, будь то наша или американская, немецкая или аргентинская — вся мировая школа сейчас в тупике. Об этом в ноябре 1995 г. с горечью писал такой известный авторитет в педагогике, главный редактор газеты “I сентября” С. Соловейчик. И никакие деньги не решат проблемы кризиса в состыковании поколений. Как учить всех? И всех ли учить всему?.. Хорошо учить всех и всему никакая школа не умеет. И что надо, чтобы дети, кончая школу, знали и жизнь как таковую, и математику саму по себе. Кто ответит на эти вопросы? На них пока нет ответа.

Школа — система более консервативная, чем многие другие социальные устройства. Учат подчас так же, как во времена Яна Амоса Каменского, а то и как во времена Аристотеля. И жива и актуальна давняя русская присказка: “На лужайке детский крик — учит грамоте старик”. Компьютерное обучение, творческие методики, индивидуализированные подходы не стали массовой практикой. Глобальный кризис образовательных систем не придуман. Он реальный. Растет разрыв между образованием и наукой. Между образованием и высокой культурой. Многие школьные (а то и вузовские дисциплины) все еще живут в категориях XIX века. Постклассическая наука, да и современная культура в массовую школу еще не пришли.

Есть еще одна характерная особенность состояния мировой духовной жизни конца века. Это некоторые проявления того, что можно было бы назвать религиозным возрождением. Во всяком случае в ряде регионов планеты это наглядно обнаруживается. Исламский бум, пробуждение религиозного духа на пространстве бывшего СССР, фанатичные религиозные стычки на индийском континенте, расползание новых религиозных течений на фоне некоторого выцветания авторитета мировых традиционных религий, наступление эзотеризма — все эти сложные, неоднородные явления говорят об одном: чисто рационалистические, объективно-научные формулы не дали решения многих вопросов, волнующих людей. А многое, что принесла с собой наука (от термоядерной бомбы до “пробирочных” детей), напугало и отвратило. Заманчивые и благородные построения социологов обернулись потоками крови, пота и слез. И миллионы людей потянулись за утешением в лоно религии. Давно было сказано, что “Христос любил хижины плача”. Жестокая и беспощадная жизнь конца столетия не могла не пробудить религиозного умонастроения. И пробудила его.

Таков духовный мир конца века. Он уже виден — конец века. До него уже можно досчитаться не десятилетиями, не годами, не неделями, а днями. От новогодней ночи 1996 года до 2000 года отсчитывается ровно 1461 день. Всего лишь. Сравните с теми почти 3,5 миллионами дней, которые истаяли с тех пор, как люди встретили XX век. И встречают новый век люди, притаившись, вглядываясь в грядущее, в тягостном ощущении кризиса. Кризиса всеохватывающего, глобального, грозного.

Да есть ли он? И если есть, то в чем проявляется? И можно ли, и как из него выйти?

Об этом пойдет речь в следующей главе.