Любовь к добру и влечение ко злу

Определить добро и его противоположность — зло не проще, чем определить истину. Легко сказать на абстрактном уровне, что с помощью понятий добра и зла в наиболее общей форме разграничиваются и противопоставляются друг другу нравственное и безнравственное, похвальное и предосудительное в поступках и мотивах людей.

Во всяком случае, как показала практика, тот простой, и широко применявшийся в недавнем прошлом критерий, что нравственно все, способствующее продвижению к «прекрасному будущему», не столько помогает, сколько заводит в нравственный тупик. Этот критерий во многом опирается на порочное допущение, что хорошая цель оправдывает любые, в том числе и мораль-но несостоятельные, средства. Он оставляет в стороне многовековой моральный опыт человечества и общечеловеческие нравственные ценности. По старой, восходящей еще к прошлому веку традиции он противопоставляет «любовь к дальнему» — любовь к совершенному во всех отношениях человеку будущего — «любви к ближнему», обычному, не свободному от многих недостатков человеку, живущему «здесь и теперь». Последний оказывается средством и сырым материалом для конструирования по «известному плану» идеального человека будущего, своего рода ницшеанского «сверхчеловека».

Границы нравственного и безнравственного тем более сложно определить, что, как отмечает Ф. Энгельс, «представления о добре и зле так сильно менялись от народа к народу, от века к веку, что часто прямо противоречили одно другому» '.

Существует ли любовь к добру? Возможна ли, как полагают некоторые философы, любовь ко злу? Трудно сказать, что представляют собой добро и зло. Тем более трудно ответить на эти вопросы.

В античности любовь к добру считалась сама собою разумеющейся, особенно когда добро, или благо, мыслилось как отдельный предмет.

Новое истолкование любви к добру явилось поворотным пунктом от античной к христианской идее любви. Согласно последней, существует любовь ко всем предметам, обладающим ценностью, но нет любви к добру как таковому. Комментируя эту позицию, М. Шелер пишет: «Любовь к добру как добру является даже злом, поскольку она так или иначе представляет собой фарисейство, формула которого: «Люби добро», или «Люби людей в той мере, в какой они олицетворяют добро», или же «Ненавидь зло либо людей, воплощающих его». Истинно христианский принцип: «Люби все, что является носителем ценности, а людей плохих в особенности» ’. Моральная ценность человека (или какого-то сообщества) определяется мерой вложенной в него любви. Так как именно любовь — носитель морального добра в наиболее глубоком смысле, невозможна любовь к какому-то «добру вообще».

Поэтому, продолжает Шелер, исключена любовь к своей собственной доброте: это была бы любовь к своей любви к другому человеку. Встанем в положение того, кто считает/ что он «любит добро». Поможет ли он тому, в чьих моральных достоинствах еще не успел убедиться? И если даже человек заслуживает отрицательной моральной оценки, разве это означает, что он не способен стать лучше благодаря любви к нему? «Здесь проходит ясная граница между истинной моралью и фарисейством! — заключает Шелер.— Нет никакого «желания добра ради самого добра»! Кто помогает другому только ради того, чтобы казаться «хорошим», кто рассматривает другого человека как благоприятную возможность для того, чтобы самому «быть добрым», «делать добро» и т. п., тот не является добрым... Фарисей хочет хорошо «выглядеть» перед собой, ИНЫМИ или богом, но это видимость, а не действительное добро» По Шелеру, если нет любви к добру, не может быть и ненависти к его противоположности — злу и тем более «любви ко злу».

В основе этого отрицания любви к добру лежит, с одной стороны, неправомерное отождествление морального добра с любовью к человеку, а с другой — недостаточно ясное различие между добром только как средством и добром самим по себе. Любовь способна творить добро (как, впрочем, и зло), она сама может быть добром, но добро — это не любовь, точно так же как оно не является ни удовольствием, ни наслаждением, ни полезностью.

Из тех, кто допускают возможность любви к добру и если не любовь, то по меньшей мере склонность ко злу, можно упомянуть английского философа Д. Мура. Он упрекает христианскую этику в том, что она не отличает ценное само по себе от ценного только в качестве средства, одобрение добра как цели от одобрения его как средства. Платон кажется Муру более последовательным в своем утверждении, что самодовлеющую ценность имеют только те состояния души, содержанием которых является любовь к добру или ненависть ко злу.

Своего максимума добро достигает, по мысли Мура, в общении с хорошими людьми и в наслаждении прекрасным: в восприятии красоты в природе и в искус-стве. Соответственно, наибольшим злом является удовольствие, получаемое от плохих людей или от безобразных вещей, от восторженного их созерцания. Примерами такого зла могут служить человеческая жестокость и чувственность (сладострастие). Существенную черту жестокости составляет наслаждение страданиями других людей, а оно «есть не что иное, как любовь ко злу».

Поскольку в жестокости одновременно содержится удовольствие, проявляющееся в восприятии знаков телесных страданий, в ней также содержится «любовь к тому, что безобразно»-

О «сексуальных удовольствиях» Мур замечает, что хотя их трудно анализировать, тем не менее ясно, что «чувственность также содержит JB себе любовь к тому, что является злом».

Мур предлагает вообразить себе мир, состоящий только из жестоких и сладострастных людей, не намеренных измениться к лучшему.

Рассуждения Мура являются, конечно, чересчур аб-страктными, чтобы быть достаточно убедительными. Тем не менее они интересНЫ как иллюстрация точки зрения, что возможна не только любовь к моральному добру, но и влечение, если не любовь, к моральному злу.

Мы без особых колебаний говорим, что человеку свойственна любовь к истине и любовь к прекрасному и что ему трудно длительное время пребывать в обществе патологических лжецов или в среде, где недооценивается и тем более попирается красота. Осталось бы непонятным, если бы для добра, стоящего в одном ряду с истиной и красотой, было сделано исключение. Любовь к добру кажется столь же реальной, как и любовь к истине и прекрасному.

Страстное тяготение ко всему, что несет в себе положительную ценность, что соответствует стандартам добра, не предполагает, конечно, существования «добра вообще», некоего особого, постигаемого только умом предмета — «добра как такового». Любовь к добру не означает и любви ко всем без исключения его проявлениям. Как и прекрасное, добро настолько безгранично по формам своего проявления, что едва ли найдется индивид, способный, при всей широте его души, с любовью воспринимать всякое добро.

Любовь к добру не предполагает, наконец, общего согласия в отношении того, что является, а что не явля-ется добром. Люди по-разному понимают добро, и человек тянется к тому, что он сам считает позитивно ценным, точно так же, как его больше привлекает не то, что принято считать красивым, а то, что ему самому кажется таким.

Сходным образом обстоит дело и с влечением ко злу. Это влечение не предполагает ни «зла как такового» в качестве особого объекта, ни единства мнений по поводу того, что внутренне объединяет многообразные конкретные проявления зла.

Скажем, предательство, ложь, лицемерие как в госу-дарственном масштабе, так и в узком кругу семьи оцениваются негативно. Систематически прибегать к ним — значит обнаруживать склонность к одной из распространенных форм морального зла. И если даже в других отношениях человек безупречен и в оправдание своих проступков он ссылается на высокие цели, о нем можно сказать, что он явно тяготеет ко злу.

Влечение ко злу может обнаруживаться не только в какой-то одной, широкой или узкой сфере деятельности индивида, но иногда в самом его характере и складе ума. В этом случае о человеке обычно говорят, что он «одержим злобой», даже если ему и случается иногда делать добро.

Характерным примером «злого по своей натуре» человека является Сталин. «...Это человек с очень силь-ным, но очень злым умом,— говорит о нем историк Д. Волкогонов.— Некоторые считают, что он был невеждой. Нет. Сильный интеллект, но — злой. Человек с очень сильной волей, но злой волей. Человек с феноменальной памятью, но злой памятью. Верил в один, «универ-сальный» метод решения любых проблем — насилие. И одной злой страсти: любил на свете только одну власть, власть, власть, и больше ничего» ’. О тех, у кого злобность — ведущая черта характера, естественно сказать, что их «влечет ко злу», какими бы ни были их частные цели.

Интересный анализ соотношения «доброго» и «злого» начал в природе человека дает Э. Фромм . Он отмечает, что концепция изначальной греховности человека возникла довольно поздно: Ветхий завет исходил из того, что человек в своей основе не порочен и может быть спасен помимо особого акта божьей милости. Из этого не вытекает, что способность к добру обязательно побеждает; если человек творит зло, то он и сам становится более дурным.

Позднее христианство остановилось на идее первородного греха, на точке зрения, что неповиновение Адама было настолько тяжким грехом, что он погубил природу и самого Адама и всех его потомков. Человек не в состоянии, опираясь только на собственные силы, освободиться от этой порочности, спасти его может только акт божьей милости.

Мыслители Ренессанса, а затем Просвещения отважились порвать с убеждением о врожденной порочности человека. Они утверждали, что все зло в человеке является лишь следствием внешних обстоятельств и потому у человека в действительности нет возможности выбора: чтобы изначальное добро в человеке проявилось, необходимо прежде всего устранить обстоятельства, из которых произрастает зло.

Первая мировая война, последующие кровавые тоталитарные режимы, возникшая угроза всеобщего уничтожения в результате ядерной войны привели к тому, что снова стала сильнее подчеркиваться деструктивность человеческой природы, склонность человека ко злу. Однако человек, подчеркивает Фромм, скорее добр, чем зол, и для того, чтобы миллионы людей поставили на карту свою жизнь и стали убийцами в новой войне, им необходимо предварительно внушить такие чувства, как ненависть, возмущение и страх.

Подводя итог обсуждению любви к добру и влечения ко злу, можно сказать, что эти две противоположно направленные страсти у разных людей обнаруживают себя с разной силой, нередко они переплетаются в одной и той же душе. Вряд ли, однако, оправданно утверждать, как это делает Д. Мур, что наряду с любовью к добру существует также любовь ко злу. Добро и зло заведомо неравноправны, первое глубже укоренено в душе человека, чем второе. «Люди злы, но человек добр» (Р. Тагор). Моральный прогресс делает эту. асимметрию хорошего и плохого начал в жизни человека все заметнее. Человека нельзя без оговорок опреде-лить — по образцу «разумного» животного» — как «животное, любящее добро». Но ориентация на добро тождественна у человека с моральной нормой и моральным здоровьем, в то время как влечение ко злу являет-ся моральным «уродством».