Культура любви
Если природное чудо случилось и любовь вошла в нашу жизнь, то главное свершилось, независимо от нас, нашей воли, нашего разума. Примем же этот чистый дар природы с благоговением и благодарностью: она «воздвигла» для нас фундамент любви, чутко уловила нашу «изначальную симпатию» друг к другу, биологическую и духовную созвучность двух существ, нашедших друг друга в бесконечных «просторах жизни».
Теперь — за работу, не лениться трудиться ради любви! Отныне многое, если не все,— в нашей власти. Можно возвести на этом фундаменте прекрасный «храм любви», высокий и светлый, устремленный к Солнцу и Звездам, источник радости и счастья. Но можно своими руками создать и мрачную тюрьму, на которую похожи иные браки. Или же можно построить жалкую и ветхую лачугу, подвластную всем ветрам и непогодам, разрушающуюся день ото дня и, наконец, гибнущую от очередного порыва ветра.Это и есть «культура любви», ее возделанность, воспитанность, сотворенность, развитость, «вочеловеч- ность». Как основа жизни любовь первична, все остальное вторично. Если «храм любви» созидается двоими в согласии, дружбе и радости, то труд этот свободный, а значит, и творческий. Прежде всего «труд души» потому что человеческая любовь изначально духовна и только потом телесна. Вот почему она не спешит с обладанием, а сначала насыщается духовно, любуясь и наслаждаясь душой другого, ее гармонией с нашей собственной. «Лик любви» первозданно хрупок и прозрачен, как аромат ранней весны, чист, как первый снег, и свят, как лица мадонн Рафаэля. Само ощущение тела напоено этим благоуханием весны. Это утро любви — самый возвышенный ее праздник. Вся романтика любви, ее магическая сила, жизненный нерв и творческий импульс — в этом высоком начале и его продолжении. Здесь начинается полет на крыльях любви, от которого зависит ее будущее: полнота и содержательность, радость и счастье, устойчивость и длительность.
Как твой лик высок и светел!
Как я долго ждал тебя!
Прежде чем тебя я встретил,
Я предчувствовал тебя.
Так писал Фридрих Гельдерлин о своей единственной и вечной возлюбленной Сюзетте Гонтар, которую он называл Диотимой, по имени «жрицы любви» из диалога Платона «Пир».
Если в душе человека вызревает светлый образ любви, такой человек не будет «всеядным», не разменяет свою мечту по мелочам и не пустит по ветру все силы своей нерастраченной души. Он будет беречь себя для единственного человека, который один в целом свете откликнется на его призыв. Недаром Платон в мифе об андрогинах дает прекрасное психологическое обоснование идеалу единственности в любви. Учитель европейского человечества, неисправи-мый идеалист Платон провозгласил тот самый идеал любви, которому служили Тристан и Изольда, Ромео и Джульетта, Руслан и Людмила. Это наш исконный европейский идеал, ныне во многом забытый и поруганный, разделяемый лишь единицами из «реликтовой прослойки» современного человечества. А когда-то им вдохновлялся «средневековый» рыцарь Дон-Кихот, его воспели Данте и Петрарка, немецкие романтики и русские символисты, о нем грезили пушкинская Татьяна Ларина, нежные и хрупкие героини Тургенева и Чехова.Бурный, страстный, романтический XIX век как будто унес с собой идеал всепоглощающей любви-страсти. Подобно затухающему свету звезды, идеал этот получил отблеск и в нашем веке, пока не был сметен победным шествием сексуальной революции, провоз-гласившей «плюрализм любви».
На смену духовному культу Вечной женственности, которому служили В. Соловьев, А. Белый, В. Брюсов,
А. Блок, пришел телесный культ секса. «Служителей секса» — миллионы и миллионы, тогда как у «алтаря любви» — лишь единицы. Верность влюбленных друг другу, святость семейных уз теперь рассматриваются чуть ли не как смешной анахронизм и считаются старомодными, как вещи из бабушкиного сундука. Отсюда кратковременность «любовных связей», непрочность семейных уз, измены, ох, бесконечные измены, разводы, сиротство детей, а в общем падение нравов и духовной культуры, в том числе и культуры любви. Теперь подлинная любовь подобна лучу света в «темном царстве нелюбви». Она одна противостоит бездушию и цинизму меркантильных людей, безнадежности и отчаянию изверившихся душ и легкомысленной «игре в любовь» тех, кто сегодня вступает в брак «по любви», а послезавтра расторгает его из-за «отсутствия любви».
Истинная любовь не терпит суеты и безответственных, незрелых решений. Она серьезна, подчас трагически серьезна, как и сама жизнь. Она — в ответе за себя и за другого, в бескорыстном служении которому она видит свою высшую цель. Потому она трудится неустанно и создает чудо перевоплощения одной души в другую через искусство быть самим собой и быть другим.Простор для любви создают взаимодополнение и вза- имообогащение любящих на основе индивидуальности каждого. Чем ярче индивидуальность, тем плодотворнее единство в различии и тем больше стремление, потребность в единении и гармонии с другим. Противоположности притягиваются, как бы «достраивая» друг друга и порождая жажду другого как «своего иного», без которого «мое» неполно, бедно, недостаточно и несовершенно. Расцвет собственной личности мыслится в любви к другому человеку. Отсюда переживание абсолютной необходимости его для меня, любовной тоски по другому в разлуке, желание никогда с ним не расставаться, жажда слияния с ним и, наконец, надежда на «вечное блаженство» только с ним. Истинную сущность любви Гегель видел в том, чтобы «забыть себя в другом^ и... в этом забвении впервые обрести самого себя». Такая духовная «надстройка» над физическим влечением к другому человеку отличает любовь от него. Этим духовным устремлениям соответствует отнюдь не кратковременная любовная связь, а скорее долговременное супружество, верность в любви, устойчивость чувств.^Прав Л. Фейербах, который считал семью формой реализации не только любви, но и самого человека: «Только муж и жена вместе образуют действительного человека», без чего каждый представляет собой лишь «частичное существо».
Итак, динамизм в любви, насыщенность чувства, потребность друг в друге создает контраст. Тогда понятна следующая закономерность: чем более мужчина и женщина являются таковыми (мужчина мужествен, а женщина женственна!), тем более они нуждаются друг в друге и тем более способны на подлинную любовь. Она является для них необходимой как воздух, как солнце, как сама жизнь.
Тогда они охотно идут навстречу друг другу, в согласии и радости созидают свой «храм любви» и берегут его как зеницу ока. Перед этим главным сокровищем любви отступают и мелочи семейной жизни, и неизбежные временные разногласия и конфликты, и даже неуловимый и заклятый враг любви — привычка. Этой последней противостоят любовное творчество и свобода любящих, которые вносят необходимый элемент новизны и разнообразия в отношения. Есть счастливые супруги, которые саму привычку умеют поставить на «службу» любви, разлуку и некоторое отдаление используют как противоядие от «насыщения общением», а временную «усталость любви» не принимают за «смерть любви».Не верь мне, друг, когда в избытке горя Я говорю, что разлюбил тебя,
В отлива час не верь измене моря:
Оно к земле воротится, любя.
Уж я тоскую, прежней страсти полный,
Мою свободу вновь тебе отдам,
И уж бегут с обратным шумом волны Издалека к любимым берегам!
А. Толстой
Если супруги умеют к тому же позвать друг друга «в даль светлую» и не замыкаются в кругу своих узких интересов, будучи связанными со своей эпохой, народом, человечеством в целом, то их любви есть чем дышать: она не погибнет от скуки и пошлости жизни. Эмпирически давно замечено, что полнота и содержательность половой любви зависит от широты сферы неполовой любви. Чем значительнее горизонт этой последней (любовь к людям, родине, природе, музыке и т. д.), тем ярче, выразительнее, духовно богаче и половая любовь. Культура любви прямо зависит от общей культуры человека и прежде всего от его нравственной и эстетической культуры. Каков человек — такова и его любовь.
В. А. Сухомлинский был убежден в необходимости «воспитания любви». «Любовь человеческую нужно вос-питывать, творить, она не передается по наследству, как передается инстинкт продолжения рода». Человек в любви подобен скульптору, творящему из куска мраморной глыбы прекрасный цветок, «одухотворенный внутренней человеческой красотой и талантом. Вот эта рукотворная красота и есть человеческая любовь».
Кто не понял этой «работы любви», тот представляется ему «первобытным существом, одетым в звериную шкуру, которое смотрит на глыбу мрамора и не знает, что в таинственных глубинах этого куска спрятана чудная красота». Говоря далее о семье, Сухомлинский предостерегает молодых: «Если нет ничего, кроме полового влечения, то в супружеской жизни будет только умение рожать детей. Для этого большой мудрости не нужно — квочка тоже выводит цыплят, этому научила ее природа. Дети — не цыплята, и если их родит существо, мудрость которого идет не дальше мудрости квочки, то это несчастные дети» *.Особую роль в воспитании любви, по Сухомлинскому, играет Женщина, для которой недопустимо морально-эмоциональное невежество, распущенность и бездумность. Сама природа повелевает Женщине быть «сильной духом, мудрой, осмотрительной, осторожной, требовательной». Женщина не только мать детей, но и воспитательница Мужчины, ибо «мужество, бесстрашие, сила духа Женщины творит духовное благородство, красоту, преданность, верность Мужчины». Итак, в отличие от древних греков, связывавших духовность любви с Мужчиной, Сухомлинский возлагает надежды на Женщину. Отсюда и культ мужского рыцарства по отношению к Женщине в его педагогике. Он считал, что Мужчина должен понимать, что «Женщине труднее», и быть ры-царем. Он видел в Женщине не только «Мать человечества», но и хранительницу человеческой морали и домашнего очага. При этом он отмечал большую ответственность Мужчины за семью, жену и детей и воспитывал в мальчиках чувство долга, мужское достоинство, бесстрашие, порядочность, верность слову, духовное мужество, физическую выносливость. Он учил детей любви одухотворенной и облагороженной мудростью и мужеством, очеловеченной долгом и чувством красоты. Он понимал любовь как нравственный подвиг, связанный с человеческой Верностью и Памятью Сердца до самого смертного часа. Книги Сухомлинского — возвышенный и благородный источник по культуре любви.