Христианская версия страдания Этика Божия
«Если Господь благ, Он хочет счастья Своим созданиям, а если он всемогущ, Он может все, что хочет. Однако создания Его несчастливы. Значит, Бог недостаточно благ или недостаточно могуществен».
Так, по мнению христианского мыслителя К. С. Льюиса, ставится в самой простой форме проблема страдания. Чтобы ответить, надо прежде всего определить, что такое благость и что такое могущество, а может быть, и что такое счастье: ведь если верны лишь обычные, привычные значения этих слов, на довод ответить невозможно[256].Проследуем за мыслью К.С. Льюиса. Всемогущество означает «способность делать все». В Писании сказано, что Богу все возможно. Обычно, споря с неверующими, мы слышим от них, что Бог, если бы Он был, сделал бы то-то и то-то, а, когда мы отвечаем, что это невозможно, они говорят: «Как же так? А я думал, что Бог у вас может все». Тем самым встает вопрос о том, что такое «невозможно».
Когда мы говорим «невозможно», мы обычно опускаем еще какую-нибудь фразу, начинающуюся со слов «если только не». Так, оттуда, где я пишу, невозможно увидеть улицу, если только
не обрушится передо мною стена. Но можно ведь сказать иначе: «Оттуда, где я пишу, невозможно увидеть улицу, если все останется, как есть». «Конечно, можно и тут пребывать, — пишет Льюис, — если только не изменится природа пространства или природа зрения и т.п. Не знаю, что сказали бы на это настоящие философы и ученые, но я бы ответил: «Не уверен, что пространство и время могли бы так измениться»1.
Всемогущество — это сила, позволяющая делать все, что внутренне возможно, и не более того. Бог творит чудеса, но не чепуху. Здесь не ставится предел его всемогуществу. Ведь если мы скажем: «Бог может дать существу свободную волю и в то же время не давать ему свободной воли», то мы не скажем о Боге ничего: бессмысленные сочетания слов не обретут значения от того, что мы приставим к ним еще два слова: «Бог может».
Льюис показывает, что, когда мы говорим о благости Божьей, перед нами немедленно встает страшная дилемма. Если, с одной стороны, Господь мудрее нас, он судит иначе о добре, зле и многом другом. То, что нам представляется благим, может быть дурным для Него, а то, что нам кажется плохим, для Него не зло.
Но, с другой стороны, если Его нравственный суд отличается от нашего так сильно, что «черное» для нас может быть «белым» для Него, мы не вправе называть Его благим; ведь говоря, что «Господь благ», а благо Его ни в чем не похоже на наше, мы, в сущности, скажем, что Он обладает каким-то неведомым нам свойством. Такое свойство не дает нам нравственных оснований для любви к Нему и даже для подчинения. Если Он не «добр», не «благ» в нашем смысле слова, мы подчиняемся разве что из страха, а из страха подчинишься и всемогущему злу. Учение о полном нашем ничтожестве, тут Льюис, безусловно, прав, — т.е. о том, что наша идея добра никуда не годится, — способно превратить христианство в поклонение бесам.
Когда мы увидим, чем Божья этика отличается от нашей, мы и сомневаться не будем, что нам нужно измениться к лучшему в нашем, нынешнем смысле слова. «Божье добро отличается от нашего не как белое от черного, а как совершенная окружность от первой детской попытки нарисовать колесо. Выучившись чер-
тить круг, человек знает, что именно это он и пытался сделать с самого начала»[257].
Именно об этом и говорится в Писании. Христос призывает людей покаяться, и это было бы бессмысленно, если бы Его нравственные понятия ничем не походили на те, которые люди знали, но не применяли на практике. Он взывает к нашему суждению: «Зачем же вы и по самим себе не судите, чему быть должно?» (Лк. 12: 57). В Ветхом Завете Господь беседует с людьми, исходя из их представлений о благодарности, верности и честности, и отдает себя на суд собственных созданий: «Какую неправду нашли во Мне отцы ваши, что удалились от Меня и пошли за суетою?» (Иер. 2:5).
Льюис показывает, что любовь вправе причинять страдание тем, кого любит, если его надо изменить, сделать достойным любви. Но зачем человека менять? Все прекрасно знают, что отвечает христианство: человек пользовался своей свободной волей, чтобы стать очень плохим.
Однако на самом деле, в жизни, трудно убедить в этом современных людей, даже современных христиан. Апостолы могли предположить, что языческие слушатели все же считали себя достойными гнева Господня. Античные мистерии пытались нащупать и выразить это чувство, эпикурейская философия пыталась освободить людей от страха вечной кары, и на этом фоне Евангелие поистине было благой вестью. Христианство дало надежду на исцеление тем, кто знал о своей смертельной болезни.Христианству, по словам Льюиса, важно пробудить былое чувство греха. Христос принимает как данность, что люди плохие. Пока мы не почувствуем, что так оно и есть, мы не поймем слов Его.
Итак, согласно христианской версии, возможность страдания присуща миру, где души встречаются друг с другом. Когда души эти плохи, они не упустят случая друг другу навредить, и к этому, по мнению Льюиса, сводятся четыре пятых всей человеческой боли. Не Бог, а человек выдумал пытку, кнут, рабство, тюрьму, ружье и бомбу. Человеческая корысть и глупость, а не Божья воля породили нищету и непосильный труд. Однако не все страдания причиняет человек, и вообще неясно, почему Господь попускает так много действий худшим из людей.
Прибегая к феноменологии страдания, Льюис показывает, что мы не только несовершенные твари, нуждающиеся в исправлении. Как говорил английский теолог и писатель Джон Ньюмен, мы — мятежники, которые должны сложить оружие. Все мы помним, как мы кричали, как пылали поистине дьявольской злобой, страстно желая своей или чужой смерти, когда в детстве наша воля натыкалась на препятствие.
Когда наши предки считали беды и горести мщением Божи- им, они не просто приписывали Богу свои дурные страсти. Пока плохой человек не увидит зла хотя бы в форме страдания, он во власти иллюзий. Когда же, отмечает Льюис, страдание встряхнет его, он знает, что не все в порядке, и возмущается, и восстает (а отсюда — ближе к покаянию) или пытается что-то понять (а отсюда ближе к вере).
«Итак, в самом грубом и простом случае, — показывает Льюис, — страдание разрушает иллюзорную уверенность в том, что “все хорошо”...
Все мы знаем, как трудно обратить мысль к Богу, когда все идет успешно. Фраза “у нас есть все” ужасна, когда это “все” включает в себя Бога. Мы считаем Бога помехой»1. Августин Блаженный говорил, что мы не можем принять Божьих даров, когда руки наши полны (Августин Блаженный. О граде Божьем),Страдание разбивает броню самодостаточности, но истинное испытание учит самодостаточности доброй. Когда нет низших, естественных причин и подмог, рассуждает Льюис, мы пользуемся лишь той силой, которую дает нам Господь. Воля становится поистине творческой и поистине нашей, когда она принадлежит Богу, и это один из многих смыслов парадокса о том, что спасающий душу свою погубит ее. Во всех случаях волю питают наши желания. Когда же мы действительно действуем от себя, т.е. от Бога в себе, мы — соратники творения, Его живые орудия. Поэтому такие действия и разрубают нетворческие узы, которыми Адам связал свой нечестивый род. Тем самым, если самоубийство лучше всего выражает самую суть стоицизма, а битва — суть воинственности, высшим выражением христианства остается мученичество. Христос на Голгофе перешел все мыслимые пределы добровольно принятой смерти, ибо у Него не только не было естественных подмог, но и сам Отец Его оставил, а он не перестал Его слушаться.
Льюис иронически замечает, что доводы, оправдывающие страдание, вызывают неприязнь к автору. Всякому хочется узнать, как же ведет себя он сам, когда страдает, а не пишет: «Когда я думаю о тревоге, снедающей, как пламя, и о сухой пустыне одиночества, о гнусной каждодневной нищете, о тупой боли, закрывающей от нас мир, и о боли, тошнотворно острой, мне так страшно, что я бы от них застраховался, если бы знал, как это сделать. Но причем здесь мои чувства?»[258]