О значении слова
«Уже давно замечено и неоднократно было выставляемо, что мышление не существует без слов. Слово и, в частности, имя есть необходимый результат мысли, и только в нем мысль достигает своего высшего напряжения и значения.
Можно сказать, что и без слова и имени нет вообще разумного бытия, разумного проявления бытия, разумной встречи с бытием.
Пусть вы не верите в магию слова, которой полны религии всех времен и народов. Но невозможно все-таки, немыслимо отрицать могущество и власть слова, в особенности в наше, пусть позитивистическое, время Слово — Могучий деятель мысли и жизни. Слово поднимает умы и сердца, исцеляя их от спячки и тьмы. Слово двигает народными массами и есть единственная сила там, где, казалось бы, уже нет никаких надежд на новую жизнь. Когда под влиянием вдохновенного слова пробуждается в рабах творческая воля, у невежд — светлое сознание, у варвара — теплота и глубина чувства; когда родные и вечные слова и имена, забытые или даже поруганные, вдруг начинают сиять и светом, и силой, и убеждением, и вчерашний лентяй делается героем, и вчерашнее тусклое и духовно-нищенское состояние — ярко творческим и титаническим порывом и взлетом; — называйте тогда это как хотите, но, по-моему, это гораздо больше, чем магия... Без слова нет ни общения в мысли, в разуме, ни тем более, активного и напряженного общения. Нет без слова, имени также и мышления вообще.{Лосев А Ф. Философия имени // Из ранних произведений.
М., 1990. С. 24).
и
«Слово по своему существу не есть ни «понятие», ни «междометие», потому что оно есть неразрывное единство и того и другого. Слово первично не выражает ни предметного бытия как такового, в его немом, холодном объективном содержании, ни «моего субъективного впечатления» от него, моего эмоционального состояния при встрече с предметом. Оно выражает саму непостижимую реальность в ее абсолютности (непостижимая реальность — это у Франка то, что лежит глубже человека и мира, как основа мира, недоступная никакому научному познанию, это тайна в полном смысле этого слова, которая отчасти может выражаться в искусстве, религиозном откровении, философской интуиции — В Г), которая лежит глубже деления на субъект и объект, или на субъективность или объективность.
Слово в первичном смысле не говорит о чем-нибудь, в нем не высказывается «субъективное» существо человека. В слове обретает голос сама реальность — само непостижимое; в нем сама реальность говорит о самой себе, «высказывает», «выражает» себя. Недоступная разгадке тайна сюва есть тайна самого непостижимого как такового Непостижимое непостижимо и «непознаваемо»; но оно не только предстоит нам явственно в своей непостижимости, не только открывается нам как таковое. Оно «имеет голос», оно само «говорит» — оно выражает себя во всей своей непостижимости — в сгове. Но это и значит не что иное, как то, что сю- во есть откровение — и при том по самому своему существу, — следовательно, и человеческое слово. (Вот почему всякая болтовня, всякое суетное и небрежно употребляемое слово есть кощунство)Человеческое слово само проистекает из «слова Божия» — из Сюва, которое «вначепе было у Бога» и «само было Богом», — из Логоса (под Логосом греки понимали слово, мировой разум, логику и т д — В.Г), — и есть его отображение, хотя и несовершенное. Об этом уже свидетельствует та форма человеческого слова, в которой оно является в своей полноценности, — поэзия, которая по своему существу не есть ни отвлеченное определение в понятиях или «объективное описание» предметной реальности, ни чисто субъективное самовысказывание, «исповедь» поэта как человека, а есть человеческое откровение тайны первореальности во всей ее, — ускользающей от «прозаического» слова — глубине и значительности; она есть некоторая подслушанная и переданная поэтом «херувимская песнь» о реальности — голос самой реальности, говорящей о себе самой.
{Франк С.Л. Непостижимое. Онтологическое введение в философию религии // Сочинения. М. 1990. С. 477-478).
Истина как событие открытости мира
«Той же ночью, когда палачи Мария и Цинны стали обходить кварЛ талы Рима, убивая граждан, Красе бежал...
Грустно отплывать вдаль от родины, еще грустнее бежать из отечества, спасаясь от безжалостной смерти, когда дом твой разорен, а семья уничтожена.
Стояло лето, море было спокойно, небо ясно, и средизем-номорские ветры дули так плавно и ровно, как будто это путешествие было спокойной морской прогулкой...Покинув гавань, куда пришел его корабль, он в отчаянии побрел вдоль берега моря.
Весь день он видел перед собой только небо, море, песок да прибрежный кустарник, от которого рябило в глазах, и слышал только мерный шум волн, набегавших на берег.
К закату, приблизившись к подножию горы, мысом выдвинутой в море, он вспомнил, что где-то здесь есть пещера, которую он посещал в один из своих наездов в Испанию, и что, сам того не подозревая, он вступил во владения некоего Вибия Пациака, близкого друга его отца и всего их дома. Он решил провести ночь в пещере, и, повстречав неподалеку рыбаков, передал с ними послание своему другу...
Через тех же рыбаков друг просил его оставаться пока в пещере, куда ему ежедневно будет доставляться пища, и ждать извещения о том, что горизонт прояснился.
С того дня для Красса началась необычная жизнь — одинокая, но наполнившая его душу восторгом. Первое время он опасался, что, изгнанный из Рима, отлученный от гражданской деятельности, которой посвятил себя чуть не с детских лет, он почувствует себя мертвой и ненужной вещью, подобной тем легким и дырявым обломкам, которые море выбрасывает на песок после бури. Но по мере того, как шли дни, он все сильнее ощущал в себе некоторую радостную и пьянящую силу, какой не испытывал никогда прежде, даже во времена наибольших по- литических успехов в Риме Что это было9 Бездумная сила молодости, не ведающей ни усталости, ни печали? Или сокровенная сила преследуемого и разбитого жизнью человека, который, потеряв все, рассчитывает только на самого себя9 Или таинственная сила какого-то Плутонова божества, обитающего в пещере, которая, как земля — гиганту Антею, помогает ему в минуту опасности? Этого Красе не знал, но он явно чувствовал, что перед этой горестной, но возбуждающей силой отступает всякий страх и всякая печаль. Какую глубокую радость испытывал он, прислушиваясь к однообразному шуму волн, разбивающихся о прибрежные камни.
Какое несравненное ощущение чистоты охватывало его по утрам, когда у выхода из пещеры ему ударял в глаза блеск моря, освещенного солнцем. Как доверчиво он засыпал, вслушиваясь в ропот подземной волны, которая, перекатив через камни, с журчанием откатывалась назад; как легко пробуждался. Открывая глаза, он почти верил, что за ночь с ним произошло чудесное превращение и на теле его выросли плавники и хвост тритона. Ибо человеческому существу не дано ощущать в себе эту сверхъестественную легкость и силу...Но еще много лет спустя, став одним из трех виднейших граждан Рима и, несомненно, богатейшим из них, он не мог без чувства острого сожаления вспомнить о времени, проведенном в гроте. Там он ощущал себя почти богом. Здесь, третий в Риме и в мире, он не чувствовал в себе той силы, какая была у него тогда, когда он был одиноким и покинутым всеми изгнанником. И от того предчувствия тайны не осталось и следа, так что под конец и все это приключение его юности стало казаться ему сном»
(А Моравиа. Бегство в Испанию // Рассказы. М, 1981. С. 131-135)