ОСНОВНЫЕ ПОНЯТИЯ
К концу XIX века общее представление о науке как о здании, возведенном после принятия ньютонова миропорядка со всеми его пристройками, состояло из механистической и материалистической системы оценок.
Мир мыслился совершенно независимым от наблюдающего и воспринимающего его человека. Представление о мире утверждалось законами, которые определяли функционирование и взаимодействие составляющих этот мир частей. Наука была способна отбросить любые метафизические домыслы, чтобы обрести полное и упорядоченное знание о физическом мире. Последний казался движущимся механизмом, созданным человеком для его измерения и исчисления. В научном знании должны были отсутствовать априорные элементы, все предположения должны были быть устранены. От ученого требовались объективный взгляд на материю и выработка теории для объяснения ее функционирования. Немецкий философ Людвиг Бюхнер1 (1824—1899) мог, не боясь впасть в противоречия, утверждать: «Не существует силы без материи, как и материи без силы». Эрнст Геккель2 (1834— 1919) был убежден, что наука познала почти все об этом мире и уже вытеснила суеверия прошлого.Но наряду с этим самонадеянным взглядом существовал и другой, в итоге возобладавший в научном мышлении на пороге ХХ века. Иммануил Кант, немецкий философ-идеалист XVIII века, доказывал, что между вещами-в-себе 111
(ноуменами) и вещами, данными нам в ощущениях (феноменами, явлениями), существует непреодолимая пропасть. Все свидетельства, которые дают нам наши органы чувств, суть феномены: познаваемо лишь то, что мы воспринимаем. Мы можем допустить бытие отдельной реальности «вовне», служащей причиной появления у нас этих ощущений, но мы никогда не сможем непосредственно соприкоснуться с ней.
С появлением работ Германа Гельмгольца3 (1821— 1894) и Эрнста Кассирера4 (1874—1945) приходит понимание того, что наука рассматривает не вещи-в-себе, а структуру явлений, то есть наука изучает то, как мы воспринимаем мир.
Философ и логик Эрнст Max (1838—1916) в книге Анализ ощущений и отношение физического к психическому (1886) утверждал, что наука отражает содержимое сознания, воспроизводящего мир в ощущениях.
Нет никаких предопределенных структур, все должно быть сведено к суждениям об ощущениях. Единственным исключением он считал логические и математические утверждения. Таким образом, с точки зрения Маха, научная теория оказывалась описанием некой упорядоченности среди объектов чувственного восприятия.Логический позитивизм
Этих же позиций придерживались и логические позитивисты Венского кружка, среди которых, пожалуй, наиболее известны Мориц Шлик6 (1882—1936) и Рудольф Карнап1 (1891—1970). Это были ученые, испытавшие на себе влияние идей раннего Витгенштейна и Бертрана Рассела. Они считали, что задача философии — определить, что составляет достоверность высказываний, и стремились установить правила соот- 112
ветствия, посредством которых употребляемые нами слова связываются с наблюдениями. Они также пытались общие и теоретические понятия (например, массу и силу) сделать доступными восприятию (так называемая процедура протокольных предложений). Иначе говоря, масса тела определяется в понятиях измерений, которые можно проделать с данным телом.
В общем, позиция приверженцев логического позитивизма заключалась в том, что смысл суждения и есть способ его верификации. Если я называю какой-то предмет зеленым, я уверен, что вы сами можете увидеть, что он зеленый. Если вы не можете увидеть или подтвердить посредством чувственного опыта некое высказывание, значит, данное высказывание бессмысленно.
В связи с этим науку особенно заботила проблема языка. Для нее это имело важное значение. Эта проблема главенствовала всю первую половину ХХ века. Исходно предполагалось, что индуктивный метод, посредством которого общие суждения подтверждались экспериментальными данными, был верным и единственным научным способом.
Индукция казалась логическим развитием научного метода, формировавшегося с XVII века. Но и здесь возникли сложности. Что делать, если существуют две альтернативные теории, объясняющие одно и то же явление? Могут ли обе они быть верными? Можно ли все, о чем хочет поведать наука, свести к ощущениям? Если закон утвердился, то уже трудно вообразить, что он может оказаться ошибочным.
Рамки законов, применимых к ограниченному ряду явлений, могут быть расширены, чтобы охватить более широкую совокупность явлений. Научные теории не отбрасываются, а становятся частью более обширного целого.Но даже в период господства такого взгляда в философии науки реальная практическая деятельность, осо-
бенно в области теории относительности и квантовой физики, выдвигала идеи, не укладывающиеся в это прокрустово ложе.
Иными словами
К концу XIX века выявились две тенденции:
Рассматривать мир как некий механизм, который наука наблюдает и с помощью теории объясняет.
Считать, что наше знание обязано нашим ощущениям и что, следовательно, задача науки состоит в систематизации объектов этого чувственного восприятия. Мы не в состоянии познать вещи-в-себе отдельно от их личного восприятия.
Логические позитивисты утверждали, что смысл суждения (научного или иного) служит способом, посредством которого его можно верифицировать. Все зависит от чувственного опыта. Теоретические понятия должны соответствовать наблюдениям.
Споры об индуктивном методе в науке следует рассматривать сквозь призму позитивизма — узкий и пуританский взгляд на язык, которого придерживались позитивисты, соответствовал их идеалу научного языка.
Некоторые важные соображения о научных теориях, об их развитии и сменяемости явились, по существу, реакцией на устоявшийся взгляд. Интересны в этой связи труды Поппера, который подверг критике логический позитивизм и показал роль принципа фальсифицируемости при проверке и замене теорий. Но еще значительнее было стремление Куна включить научные теории в общий взгляд на мир. Такой решительный переворот в представлениях ученых мог произойти, лишь когда вся совокупность взглядов оказалась несостоятельной и сменилась другой.