ГЛАВА 2

Первой трудностью в понимании сути арабского движения было

определить, кто же все-таки они такие, эти арабы. Название

этого "синтезированного" народа год за годом, медленно,

но неуклонно меняло свой смысл.

просто аравийца: была страна, которая звалась Аравией.

Однако сути проблемы такая связь не раскрыла. Существовал

язык, который называли арабским, и именно он в данном

случае является критерием оценки. Это был язык, на котором

говорили Сирия и Палестина, Месопотамия, а также население

большого полуострова, именовавшегося на географических

картах Аравийским. До арабских завоеваний эти области

населяли разные народы, говорившие на языках арабской

семьи. Мы называем их семитскими, но (как бывает с

большинством научных терминов) это неправильно. Однако

арабский, ассирийский, вавилонский, финикийский,

древнееврейский, арамейский и сирийский языки были тесно

взаимосвязаны, и сведения об их взаимном влиянии, даже об

общем происхождении, подтверждаются нашим знанием. Если

облик и обычаи разных арабоязычных народов Азии имеют

оттенки, подобные мелким различиям между головками мака,

которым засеяно обширное поле, то в основных чертах они

очень сходны. Их можно было бы с полным правом назвать

собратьями, -- собратьями, осознавшими, порой на горьком

опыте, свое родство.

Области Азии с арабоязычным населением занимали территорию,

очертания которой приближались к параллелограмму. Его

северная сторона простиралась от Александретты на

Средиземном море, через Месопотамию, на восток к Тигру.

Южной стороной был берег Индийского океана от Адена до

Маската. На западе эта территория граничила со Средиземным

морем, Суэцким каналом и Красным морем и простиралась до

Адена. На востоке ее границей были Тигр и берег Персидского

залива до Маската.

Индии, была родиной тех, кого мы называем семитами, и на

ней так никогда и не осели никакие другие племена, хотя

египтяне, хетты, филистимляне, персы, греки, римляне, турки

и франки неоднократно пытались это сделать. Все они в

конечном счете оказывались разбиты, а их рассеянные

представители-одиночки тонули в массе прочно

сцементированной семитской расы. Семиты порой и сами делали

набеги за пределы этой зоны и, в свою очередь, терялись в

чужом для них внешнем мире. Египет, Алжир, Марокко, Мальта,

Сицилия, Испания. Сицилия и Франция либо

поглощали, либо изгоняли семитских поселенцев. Только в

африканском Триполи да в вечном чуде еврейства дальние

родственники семитов получили какое-то признание и обрели

опору.

Происхождение этих народов остается академической

проблемой, но для выяснения истоков их восстания важно

понимать сущность тогдашних социальных и политических

различий между ними, которые нельзя оценить, не обращаясь к

географии. Их массив объединял ряд крупных регионов,

большие физико-географические различия между которыми

определили различия в образе жизни населявших их народов.

На западе этот параллелограмм на пространстве от

Александретты до Адена ограничен гористым поясом,

именовавшимся на севере Сирией, который, постепенно

опускаясь к югу, последовательно назывался Палестиной,

Мидианом, Хиджазом и наконец Йеменом. Средняя высота этого

пояса над уровнем моря составляет, вероятно, тысячи три

футов, с пиками -- от десяти до двенадцати тысяч. Он

обращен на запад -- обильно орошается дождями,

обволакивается туманом с моря и плотно заселен.

Южный край параллелограмма образует другая гряда гор, в

противоположность первой -- необитаемых. Граница его

начиналась на наносной равнине, именуемой Месопотамией,

южнее Басры переходившей в прибрежное плоскогорье Кувейта и

Хасы, до Катара.

Необитаемые горы и равнины окаймляют безводную пустыню, в

сердце которой лежит архипелаг богатых водой

густонаселенных оазисов Касема и Арида. Эта группа оазисов

была истинным центром Аравии, колыбелью ее самобытного духа

и наиболее ярко выраженной индивидуальностью. Пустыня

охватывает базисы со всех сторон, делая их абсолютно

недоступными для контактов. Сама пустыня, выполнявшая эту

важную охранную функцию вокруг оазисов и тем самым

определявшая характер всей Аравии, однородна. К югу от

оазисов это море непроходимого песка, простирающееся почти

до густонаселенного обрывистого побережья Индийского

океана, отгораживавшего его от истории арабов и от всякого

влияния арабской морали и политики. Хадрамаут, как тогда

называли это северное побережье, был объектом истории

Голландской Ост-Индии и тяготел скорее к Яве, нежели к

Аравии. К западу от оазисов, между ними и горами Хиджаза

лежит пустыня Неджд -- царство гравия и вулканической

лавы, кое-где смешанных с песком. К востоку от этих

оазисов, между ними и Кувейтом, расстилается так же

усыпанное гравием пространство, но с довольно протяженными

участками мягкого песка, делавшего труднопроходимыми

проложенные здесь дороги. К северу от оазисов лежал пояс

песков, а за ним -- гигантская равнина из гравия и лавы,

заполнявшая все пространство между восточной частью Сирии и

отмелями Евфрата, с которых начиналась Месопотамия.

Проходимость этой северной пустыни для людей и

автомобильной техники позволила арабскому восстанию

добиться легкого успеха.

Горы запада и равнины востока всегда были самыми

густонаселенными и деятельными частями Аравии. В частности,

на западе горы Сирии и Палестины, Хиджаза и Йемена то и

дело оказывались втянуты в орбиту европейской жизни и

политики. Этнически эти плодородные, процветающие горы

тяготели к Европе, а не к Азии, совершенно так же, как

арабы всегда смотрели в сторону Средиземного моря, а не

Индийского океана, руководствуясь как своими культурными

предпочтениями, так и предпринимательскими интересами, а в

особенности экспансионистскими устремлениями, поскольку

проблема миграции была в Аравии самой крупной и самой

сложной движущей силой, имеющей для нее всеобщее значение.

Однако в разных арабских регионах она могла проявляться

по-разному.

На севере (Сирия) рождаемость в городах была низкой, а

смертность высокой из-за антисанитарии и беспокойной жизни,

которую вело большинство населения.

чрезмерные массы крестьян устремлялись в города и

поглощались ими. В Ливане, где санитарные условия жизни

находились на более высоком уровне, имел место еще больший

ежегодный отток молодежи в Америку, что грозило (впервые

после эллинской эпохи) изменить облик всей области.

В Йемене дело обстояло иначе. Там не было внешней торговли

и отсутствовала изобиловавшая рабочими местами

промышленность, которая могла бы создавать скопления

населения во вредных для здоровья местах. Таким образом,

города оставались исключительно торговыми и по уровню

экологии и простоте уклада жизни были сравнимы с обычными

деревнями. Поэтому численность населения там медленно, но

неуклонно увеличивалась; уровень жизни опустился очень

низко, и повсеместно давала о себе знать перенаселенность.

Йеменцы не могли эмигрировать за моря. Судан был еще хуже,

чем Аравия, и немногочисленным родам, отважившимся

отправиться туда, чтобы получить право на существование,

пришлось радикально менять образ жизни и отказываться от

своей культуры. Они не могли двигаться на север, вдоль

горной гряды: этот путь преграждали священный город Мекка и

ее порт Джидда; пояс чужестранцев постоянно подпитывался

переселенцами из Индии, с Явы, из Бухары и из Африки,

весьма жизнеспособными, крайне враждебными семитскому

национальному самосознанию и поддерживаемыми вопреки

экономическим, географическим и климатическим соображениям

искусственным фактором мировой религии. Поэтому

перенаселенность Йемена становилась экстремальной, и

единственный выход виделся на востоке, в виде захвата силой

более слабых общин на его границе, все ниже и ниже по

горным склонам вдоль Видиана, полупустынного района крупных

водоносных долин Биши, Дауасири, Раньи и Тарабы, .текущих в

пустыни Неджда. Этим слабым кланам постоянно приходилось

уходить от полноводных источников и изобильных пальмовых

рощ к скудным родникам и чахлым деревцам, пока они в конце

концов не оказывались в зоне, где занятия сколько-нибудь

рентабельным земледелием оказывались практически

невозможными.

своего бесприбыльного хозяйства разведением овец и

верблюдов, и с течением времени само их существование все

больше попадало в зависимость от стад этих животных.

Наконец, под очередным нажимом дышавшего им в спину потока

чужестранцев население пограничного района (теперь почти

полностью скотоводческого) оказалось выброшено из

последнего оазиса в девственную пустыню, чтобы превратиться

в кочевников. Этот процесс, который следует рассматривать

сегодня через призму отдельных семейств и родов, отметив

миграцию каждого конкретными фамилией и датой, неминуемо

должен был начаться с первого же дня полного заселения

Йемена. Видиан к югу от Мекки и Таиф полны памятных

свидетельств и названий населенных пунктов, оставленных

пятью десятками родов, ушедших отсюда, чьих потомков можно

сегодня найти в Неджде, в Джебель Шаммаре, в Хамаде и даже

на границах с Сирией и Месопотамией. Здесь был отправной

пункт миграции, фабрика кочевников, исток гольфстрима

пустынных бродяг.

Однако образ жизни людей пустыни отличался такой же

подвижностью, как у обитателей холмов. Основой экономики

было обеспечение питания верблюдов, которые лучше всего

размножались в суровом климате нагорных пастбищ с их

сочными и питательными колючками. Бедуины жили этим

занятием, а оно в свою очередь формировало образ их жизни,

определяло распределение земель между племенами и

перемещения кланов, вынуждая их переходить соответственно

на весенние, летние и зимние пастбища по мере того, как

стада поочередно поедали скудную растительность на каждом

из них. Рынок верблюдов в Сирии, Месопотамии и Египте не

только определял численность населения, которое могла

прокормить пустыня, но и строго регулировал стандарт его

жизни. Бывало, что и пустыня оказывалась перенаселенной;

тогда происходило вытеснение разросшихся родов, и люди,

расталкивая друг друга локтями, устремлялись по

единственному свободному пути на восход.

на юг, к негостеприимным пескам и морю. Не могли и

повернуть на запад, потому что там ступенчатые склоны

Хиджаза кишели горцами, извлекавшими все возможные

преимущества из своей защищенности. Иногда они направлялись

к центральным оазисам Арида и Касема, и тогда, если

племена, искавшие себе новый дом, были сильны и энергичны,

им удавалось занять часть удобных земель. В противном

случае, если сил недоставало, жителей пустыни постепенно

вытесняли на север, вплоть до хиджазской Медины и

недждского Касема, пока они в конце концов не оказывались

на развилке двух путей. Они могли направиться на восток, в

сторону Вади Румма или Джебель Шаммара, или же по Батну к

Шамие, где могли бы стать прибрежными арабами Нижнего

Евфрата, или постепенно подняться по отлогим уступам под

Тадмором в северной пустыне -- лестнице, ведшей к западным

оазисам Хенакии, Хейбару, Тейме, Джауфу и Сирхану, пока

судьба не приведет к Джебель Друзу в Сирии, или же напоить

свои стада близ Тадмора в северной пустыне по пути в Алеппо

или Ассирию.

Но и тогда давление не прекращалось: продолжала неуклонно

действовать тенденция вытеснения к северу.

--- page 0011 ---

Племена оказывались у самой границы земледелия в Сирии или

Месопотамии. Благоприятная возможность и голос желудка

убедили их в выгодности разведения коз, затем овец, а

впоследствии они стали засевать землю в надежде добыть хоть

немного ячменя для животных. Теперь они уже не были

бедуинами и подобно всем крестьянам начали страдать от

опустошительных набегов кочевников. Они стали незаметно

приобщаться и к крестьянскому делу и скоро обнаружили, что

превратились в землепашцев. Таким образом, мы видим, что

целые кланы, родившиеся в высокогорьях Йемена и

вытеснявшиеся более сильными кланами в пустыню, невольно

превращались в кочевников, стремясь просто выжить. Мы

видим, как они бродяжничали, с каждым годом продвигаясь

чуть севернее или чуть восточнее, когда судьба посылала им

одно из двух -- либо хорошую дорогу, либо девственную

пустыню, пока в конце концов это не приводило их из пустыни

снова к лукошку сеятеля, за которое они брались с такой же

неохотой, с какой начинали свой робкий опыт кочевой жизни.

Это был круговорот, укрепивший сообщество семитов. На

севере вряд ли нашелся бы хоть один семит, чьи предки в

какие-то мрачные времена не прошли через пустыню. Каждый из

них в той или иной степени отмечен печатью номадизма, этой

глубочайшей и жесточайшей социальной дисциплины.