XX.
Тщетно прибегал я в споре с одним атеистом ко всем тонкостям школьной философии; из слабости этих рассуждений он даже извлек довольно сильный довод в свою пользу. “Множество бесполезных истин доказано мне непререкаемо,— говорил он,— а существование бога, реальность нравственного добра и зла, бессмертие души все еще остаются для меня под вопросом.
Так неужели для меня менее важно знать истину об этих предметах, чем быть уверенным, что три угла в треугольнике равны двум прямым?” После того как он с искусством ловкого оратора заставил меня испить до дна всю горечь этой мысли, я вновь вступил в бой, задав ему вопрос, который должен был показаться странным человеку, упоенному своим первым успехом. “Вы мыслящее существо?” — спросил я его. “Неужели вы могли бы в этом усомниться?” — ответил он с самодовольным видом. “А почему бы нет? Что из наблюдаемого мною должно убедить меня в этом?.. Звуки и движения?.. Но философ наблюдает их и в животном, за которым он не признает способности мыслить; почему же я должен признать за вами то, в чем Декарт отказывает муравью? Вы производите вовне действия, которые кажутся мне осмысленными, и я уже готов было утверждать, что вы действительно мыслите; но разум приостанавливает мое суждение. Между внешними действиями и мыслью нет никакой существенной связи, говорит он мне; возможно, что твой противник мыслит не больше, чем его часы; следует ли считать мыслящим существом первое попавшееся животное, которое выучили говорить? Кто открыл тебе, что люди не такие же попугаи, обученные без твоего ведома?..” “Это сравнение в лучшем случае хитроумно,— ответил мой собеседник,— ведь не по движениям и звукам, а по содержанию идей, по логической последовательности фраз и связи рассуждений должно заключать, что данное существо мыслит; если бы нашелся попугай, отвечающий на все вопросы, я заявил бы не колеблясь, что он мыслящее существо... Но какое отношение имеет этот вопрос к существованию бога? Пусть даже вы доказали мне, что человек, в котором я наблюдаю наивысшие проявления ума, может быть, всего лишь автомат,— разве это заставит меня склониться к признанию разума в природе?..” “Это уж мое дело,— возразил я,— но согласитесь, что было бы безумием отказывать своему ближнему в способности мыслить”.— “Разумеется; но что отсюда следует?..” — “Отсюда следует, что если вселенная... да что вселенная! если крылышко бабочки несет на себе отпечаток разума, в тысячу раз более ясный, чем имеющиеся у вас свидетельства, что ваш ближний одарен способностью мыслить, то отрицать существование бога было бы в тысячу раз безрассуднее, чем отрицать, что ваш ближний мыслит. Я взываю к вашим познаниям, к вашему разуму: случалось ли вам заметить, чтобы в рассуждениях, действиях и поведении какого бы то ни было человека заключалось больше разумности, порядка, проницательности и последовательности, чем в механизме насекомого? Не отпечатлено ли божество столь же ясно в глазу какого-нибудь клеща, как способность мысли — в творениях великого Ньютона? Как? Неужели созданный мир обнаруживает меньше разумности, чем мир объясненный? Странное утверждение!..” “Но,— возражаете вы,— я так легко допускаю способность мыслить в другом, потому что мыслю сам...” Такого самомнения, скажу прямо, у меня нет; но разве не вознаграждает меня превосходство моих доказательств над вашими? Разумность первого существа не доказана ли мне убедительнее созданиями природы, чем способность мыслить в каком-нибудь философе — его сочинениями? И обратите внимание, что я привел в качестве возражения только крылышко бабочки, только глаз клеща; а ведь я мог бы подавить вас всей тяжестью вселенной. Либо я глубоко заблуждаюсь, либо это доказательство имеет большую цену, нежели лучший из аргументов школьной философии. Признавая существование бога, я исхожу именно из этого рассуждения и некоторых других, столь же простых, а не из сплетения сухих метафизических идей, способных не столько раскрыть истину, сколько придать ей видимость лжи.XXI.
Я раскрываю тетрадь одного знаменитого профессора и читаю: “Атеисты, я согласен с вами, что движение есть существенное свойство материи; но что же вы заключаете отсюда?.. Что мир возник в результате случайного сочетания атомов? С таким же успехом вы могли бы мне сказать, что “Илиада” Гомера или “Генриада” Вольтера есть результат случайного сочетания букв”. Я бы не решился выступить с подобным рассуждением против атеиста: это сравнение было бы ему только на руку. Согласно законам теории вероятностей, возразил бы мне он, я отнюдь не должен удивляться, что некоторая комбинация осуществляется, раз она возможна и раз трудность ее осуществления компенсируется количеством бросаний. При определенном числе ходов я мог бы с большими шансами побиться об заклад, что выкину сразу сто тысяч шестерок, бросив сто тысяч костей. Если бы мне предложили выбрасыванием букв наудачу воссоздать “Илиаду”, то каково бы ни было конечное число букв, при определенном конечном числе бросаний я имел бы большие шансы на успешный результат; мои шансы стали бы даже бесконечно большими, если бы предоставленное мне число бросаний было бесконечно. Вы готовы согласиться со мной, продолжал бы мой атеист, что материя существует от века и что движение от нее неотделимо. Чтобы ответить вам такой же любезностью, я предположу вместе с вами, что мир не имеет границ, что множество атомов бесконечно и что изумляющий вас порядок вселенной не нарушается нигде. Из этих взаимных уступок следует только то, что возможность случайного образования вселенной крайне мала, но число бросаний бесконечно, то есть что трудность наступления (рассматриваемого события) с избытком компенсируется количеством бросаний. Значит, если что противно разуму, так это предположение, что при вечном движении материи и при вероятном наличии бесконечного числа изумительных сочетаний внутри бесконечного множества возможных комбинаций ни одно из этих изумительных сочетаний не встретилось среди бесконечного множества тех, которые последовательно складывались в материи. И значит, ум должен больше поражаться предполагаемой длительности хаоса, чем реальному возникновению вселенной.XXII. Я разделяю атеистов на три группы: одни прямо заявляют вам, что бога нет, и действительно так думают; это — настоящие атеисты; другие — их довольно много — не знают, что об этом думать, и охотно бы решили вопрос жребием; это — атеисты-скептики; третьи — и их гораздо больше — хотели бы, чтобы бога не было, они прикидываются убежденными в его небытии и живут так, как если бы они действительно были в этом убеждены; это — фанфароны атеизма. Я ненавижу фанфаронов: они лжецы; я жалею настоящих атеистов: мне кажется, что для них нет утешения; я молю бога за скептиков: им не хватает просвещенности.
XXIII. Деист утверждает бытие бога, бессмертие души и все, что из этого следует; скептик не имеет твердого мнения об этих предметах; атеист отрицает их. Стало быть, у скептика больше мотивов быть добродетельным, чем у атеиста, и меньше, чем у деиста. Без страха перед законом, без соответствующего темперамента и без знания выгод, которые приносит добродетель, честность атеиста была бы лишена основы, а честность скептика имела бы своим основанием быть может.
XXIV. Скептицизм не всем подходит. Он предполагает глубокое и бескорыстное исследование; кто сомневается потому, что не знает оснований достоверности, тот простой невежда. Настоящий скептик тот, кто подсчитал и взвесил основания. Но сделать это не так-то легко. Кто из нас может точно оценить их? Пусть будет представлено сто доказательств одной и той же истины — каждое найдет своих сторонников. У каждого ума свой собственный телескоп. Мне кажется колоссальным возражение, которое на ваш взгляд ничтожно; вы находите легковесным довод, который меня подавляет. Если мы не единодушны в абсолютной оценке, то как нам сговориться насчет относительной весомости? Скажите, сколько нужно моральных доказательств, чтобы уравновесить одно метафизическое заключение? Мои ли очки грешат против истины или ваши? Но если так трудно взвесить основания, если нет ни одного вопроса, в котором нельзя было бы привести доводов “за” и “против”, и притом почти всегда в одинаковом количестве, то почему наши решения так быстры? Откуда у нас этот уверенный тон? Разве мы не убеждались сотни раз, что догматическое самодовольство вызывает возмущение? “Я начинаю ненавидеть правдоподобные вещи,— говорит автор “Опытов” (кн. III, гл XI),— когда мне преподносят их как несомненные; я люблю слова, смягчающие и умеряющие дерзость наших утверждений: пожалуй, отчасти, некоторый, говорят, я думаю и т. п. И если бы мне пришлось воспитывать детей, я так часто влагал бы им в уста вопрошающую, а не категорическую форму ответа — что это значит?, не понимаю, может быть, так ли? — что они скорее выглядели бы учениками и в шестьдесят лет, а не изображали бы профессоров в десять, как они это делают сейчас”.