Авторизация
Авторизируйтесь
X
  • Логин*
  • Пароль *
или зарегистрируйтесь
Регистрация
X
  • Логин
    (3-15 символов)*
  • Пароль
    (6-15 символов)
    *
  • Подтвердите пароль *
Сообщение администратору
X
 <<

Колдовские процессы в России: официальная идеология и практики «народной религиозности» (1740-1801)

Михайлова Татьяна Владимировна

Колдовские процессы в России: официальная идеология и практики «народной религиозности» (1740-1801)

Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. СПб., 2003 год

Диссертация | 2003 | Россия | docx/pdf | 8.2 Мб

Для доступа к источнику авторизируйтесь или зарегистрируйтесь.

Внимание! Все источники запакованы в zip архивы! Для распаковки на android-устройствах Вы можете воспользоваться одним из сторонних приложений, например Total Commander



Специальность: 07.00.07. — этнография, этнология, антропология.
Цели и задачи работы
Основным предметом нашего исследования является такой феномен русской культуры как колдовской процесс. Цель данной работы — описать феномен колдовского процесса определенной исторической эпохи, выявить и объяснить его специфические черты. Мы ограничиваем свое исследование конкретными хронологическими рамками 1741-1801 гг. (о причинах, заставивших нас остановиться именно на этих датах, речь пойдет несколько ниже). Столь слож-ный культурно-исторический феномен как колдовской процесс можно рассмат-ривать во многих ракурсах, и перед нами стоит несколько задач.
Во-первых, нас будет интересовать законодательная почва для подобного рода процессов, отношение к магическим практикам со стороны господствую-щей культуры и его изменение на протяжении XVIII в.
Во-вторых, мы попытаемся сквозь призму следственных дел о колдовстве взглянуть на “магическую повседневность” подданных Российской Империи XVIII века, главным образом — русского православного населения.
Наконец, нас будет интересовать сам феномен колдовского процесса с его специфическими чертами в том виде, в каком он существовал в России во второй половине XVIII в. Надо иметь в виду, что русский колдовской процесс не был однородным. Во-первых, существует специфика отдельных его вариантов, обусловленная взаимным отношением доносчика и обвиняемого, и мы ставили перед собой задачу последовательно описать все эти варианты. Во-вторых, колдовской процесс изменялся во времени, и мы проследим отличия процессов второй половины XVIII в. от более раннего периода.
Наконец, у данной работы существует и чисто практическая цель — ввести неизвестные и малоизвестные архивные дела в круг актуальных этнографи-ческих источников. 
История вопроса
А.С. Лавров справедливо пишет, что “в истории изучения религиозного менталитета в России материалам “духовных” и политических дел предстояло сыграть не меньшую роль, нежели фольклорным источникам и народной кар-тинке” (Лавров 2000:10). Впервые исследователи обратились к архивным мате-риалам политического сыска (частью которых в XVII-первой трети XVIII в. были и дела о колдовстве) во второй половине XIX в. К этому времени относятся первые публикации архивных дел и первые посвященные им статьи. Обращение к теме поначалу имело скорее общественный интерес, чем строго научный, и среди первых публикаторов были не только историки и филологи, но также юристы, врачи, общественные деятели либерального крыла. Так, например, А.А. Левенстим сначала обращался к теме колдовских процессов как практикующий юрист, и его целью было “выяснить, насколько суеверие имеет значение в настоящее время, как источник преступления и средство обмана” (Левенстим 1906:291). Затем он обратился к истории отношения законодательства к вопросу о суеверии в Западной Европе и в России. Колдовство представлялось суеверием темного народа, от которого происходит немало бед и с которым необходимо бороться с помощью просвещения: “необходимость просветить его (русский народ - Т.М.) христианскою нравственностью, освободить его от внутренней тьмы и дикости” (Марков 1887:23). Для успешной проповеди просвещения среди крестьян требовалось изучить их суеверия, и материалы дел о волшебстве воспринимались как равноправный источник, наряду с многочисленными “наблюдениями”, “сообщениями с мест” и т.п. П. Чубинский, в предисловии к статье В.Б. Антоновича “Колдовство” пишет: “Сближая данные актов с современными этнографическими данными о суевериях, нельзя не заметить, что те же верования в таинственные силы природы существуют и теперь; что народ и теперь верит в возможность принести пользу или вред употреблением извест
ных предметов .Почти все верования заключающиеся в процессах XVIII века, - тождественны с современными. Так, вера в ведьм, упырей, “лятавцев” - сущест-вует и теперь. Тот же взгляд на “завитку” во ржи, те же воззрения на обливание пути, те же и средства колдовства или знахарства. Вообще упомянутые процес-сы могут служить богатым материалом для характеристики народных верова-ний, предлагая в тоже время материал историко-юридический” (Антонович 1877:321).
Общественная значимость темы определила соответствующий дискурс первых статей и комментариев к публикациям дел. В качестве “общих мест” мы можем обнаружить и идею о колдовстве как суеверном заблуждении, присущем крестьянам (см. выше), и рационалистические истолкования феномена, как, на-пример, психическая болезнь или гипноз (“Мы имеем здесь дело с несомненно психически больным субъектом (психопатом или визионером по современной терминологии), нарекающим на себя, что он-то и есть настоящий упырь от са-мого своего рождения и обладает завидным даром узнавать ведьм” (Линниченко 1889:173); “ознакомление в последние годы с гипнозом показало, что многие явления . которые заставляют суеверных людей прибегать к объяснениям их вмешательством злых сил, должны быть приписаны естественным объяснениям” (Весин 1892:57)), и отношение к волшебным делам, имевшим место в недалеком прошлом как к курьезу (“Курьезное такое происшествие случилось в 1831 году в селе Подосах” (Кошовик 1884:169)) или к мрачной, но уже изжитой странице темного прошлого (“Будем надеяться, что грамотность и просвещение . проникнут во все медвежьи углы нашего отечества, и что общий подъем культуры избавит нас от многочисленных преступлений, совершаемых по суеверию, как он избавил нас от процессов о чародействе, застенка и костров” (Ле- венстим 1906:251)). 
Большое число архивного материала было введено в научный оборот Г.В. Есиповым (Есипов 1861; 1878; 1885 (а); 1885 (Ь)), который вошел в историю науки прежде всего как публикатор. Г.В. Есипов первым стал разрабатывать фонды архивов Преображенского приказа и Тайной канцелярии. Г.В. Есипову принадлежит мысль о важности понимания того места, которое колдовство за-нимало в системе мировоззрения людей XVII в. (эпохи, к которой относились источники Г.В. Есипова). Без понимания того факта, что “убеждение в силе колдовства . было принадлежностью всего русского народа от царя до последнего холопа” (Есипов 1878:64), согласно Г.В. Есипову, была бы непонятна в том числе и политическая история России.
Одна из крупнейших публикаций волшебных дел принадлежит В.Б. Ан-тоновичу (Антонович 1877). В.Б. Антонович просмотрел и издал около ста кол-довских дел из Киевского Центрального архива, разбиравшихся местными ма-гистратами и обладающими рядом особенностей, присущих украинским и польским процессам. В частности В.Б. Антонович отмечает относительную мягкость приговоров судов: “среди всех дел, возбужденных о чародействе, никогда ни гродские ни магистратские суды не помышляют о наказании виновных сожжением .Обыкновенно, уплатою штрафа в пользу церкви, церковною эпитимиею, или очистительною присягою отделываются обвиненные от возводимого на них подозрения” (Антонович 1877:327). Причину этого В.Б. Антонович справедливо видит в неразвитости демонологических представлений: “причина относительной мягкости судебных приговоров .в отсутствии тех демонологических понятий, которые вызвали на Западе жестокое преследование колдунов . демонология не только не была развита, как свод стройно развитой системы представлений, но, до самого конца XVIII столетия, насколько можно судить по процессам, совсем не существовала в народном воображении, даже в виде неясного зародыша” (Там же). 
Значительное число публикаций и пересказов архивных дел о колдовстве можно обнаружить в работах И.Е. Забелина о процессах XVII в. в среде царского окружения (Забелин 1851), А.А. Левенстима (Левенстим 1906) о делах, главным образом, первой половины XVIII в., А.А. Кизеветтера, иследовавшего дела тульского совестного суда (Кизеветтер 1923). Существует ряд более мелких публикаций и исследований, принадлежащих авторам XIX века; такие работы, как правило, представляют собой пересказ нескольких дел (обычно одного или двух) о колдовстве, кликушестве, чертях и т.п. и комментарий к ним (Алмазов 1911; Беляев 1905; Ефименко 1883,1884; Кирпичников 1894; Кошовик 1884; Костров 1879; Куроптев 1878; Линниченко 1889; Оглоблин 1887; Сапожников 1886; Селецкий 1886; С.П.А. 1911). Данные статьи содержат материал как об украинских, так и о “великорусских” колдовских делах. В хронологическом отношении большинство таких публикаций касаются дел XVII — начала XVIII в. или же — XIX в., в то время, как дела второй половины XVIII в. представлены сравнительно редко.
Среди работ аналитического характера следует отметить вышедшие в самом начале XX в. книги Н.Я. Новомбергского (Новомбергский 1906; 1907; 1909; 1911). Опираясь на большой корпус дел о колдовстве конца XVII - первой трети XVIII в., Н.Я. Новомбергский опровергает установившееся в русской историо-графии мнение о том, что в России практически не было жестокого преследования людей, обвиненных в колдовстве. Последнюю точку зрения разделяет, например, Л. Весин: “в то время как за границею жестокие определения закона шли, так сказать, с практикою рука об руку, у нас постановления относительно сожжения колдунов оставались, к счастью, мертвой буквой” (Весин 1892:60). Н.Я. Новомбергский убедительно доказывает обратное: “добытые нами новые архивные материалы не оставляют сомнения в том, что борьба с ведовством приводила в движение органы власти. Больше того, эта борьба отличалась не
меньшей жестокостью, чем в Западной Европе. Московская Русь в борьбе с ве-дунами пережила и повальный терроризирующий сыск, и пытки, и публичное сожжение обвиненных в чародействе” (Новомбергский 1907:21). Именно благодаря работам Н.Я. Новомбергского такое убеждение проникло в западную историографию, в которой изучение “русского случая” борьбы с колдовством основано на публикациях дел, осуществленных Н.Я. Новомбергским (например, Zguta 1997).
Н.Я. Новомбергскому принадлежит важная мысль о близости колдовства и народной медицины, которую он высказывает в книге “Врачебное строение в допетровской Руси”, где дает очерк истории медицинских знаний в России и высказывает мнение, что народная медицина и знахарство — это одно и тоже, что медицина возникла из приемов колдовства: “мы думаем, что колыбелью народного врачебного знания было ведовство” (Новомбергский 1907:21).
Последней выполненной на тему колдовских дел работой перед затишьем советского периода (когда с 30-х годов было прекращено историческое и этно-графическое изучение колдовства как “пережитка” прошлого) стала работа Е.Н. Елеонской “К изучению заговора и колдовства в России, на материалах XVII в.”, впервые вышедшая в 1917 г. (Елеонская 1994:99-143). Е.Н. Елеонская в своей книге подходит к анализу заговоров как фольклорист, и ее в первую очередь интересуют вопросы соотношение текста и ритуала, характер бытования, спо-собы хранения и прагматика заговоров. Одним из источников для работы Е.Н. Елеонской послужили “волшебные дела”, опубликованные Н.Я. Новомберг-ским.
Интерес к изучению следственных дел возобновился в нашей стране в 60- е годы XX в., что является заслугой Н.Н. Покровского, которому удалось создать в Новосибирске целую школу специалистов, работающих с материалами судебно-следственных дел, и доказать, что данный вид источников является ак
туальным, важным и информативным для изучения религиозности “народных масс”. Н.Н. Покровский наметил источниковедческую базу, в которую вошли судебно-следственные дела о старообрядцах, волшебстве, суевериях, договорах с дьяволом и прочих девиантных по отношению к официальному православию формах религиозности. Н.Н. Покровским ввел в научное обращение и сам кон-цепт “синодального варианта православия”. Противоречие между синодальным и “крестьянским (народным) православием” представляет собой аналог концеп-ции аккультурации (Muchambled 1978:1991) и является основой для работ школы Покровского. Наибольшее внимание в исследованиях этой школы уделяется изучению старообрядческих дел, а основу источниковедческой базы составляют сибирские материалы (Покровский 1972:133-137; 1975 (а):19-49; 1975 (Ь):110- 130; 1978:49-57; Покровский, 1981:96-108; 1987(а):290-297;1987(Ь):239-266; Горелкина 1987:289-305; Журавель 1992:29-40).
Практически первой крупной работой в советский период, посвященной анализу именно “духовных дел”, стала защищенная в 1987 г. диссертация Е.Б. Смилянской (Смилянская 1987). Источниковедческой основой исследования Е.Б. Смилянской стали несколько серий судебных дел первой половины XVIII в. о различных церковных преступлениях — колдовских, кощунственных, дел об оскорблении икон, еретических (серия дел о кружке Дмитрия Тверитинова). Работа Е.Б. Смилянской написана на основе архивных материалов Преображенского приказа, Тайной канцелярии, Синода и Московской синодальной конторы. Все дела были разбиты на три группы: волшебные, богохульные и (куда вошли дела о “кощунствах”, оскорблениях икон, богоотступничестве) и еретические (о кружке Тверетинова). Е.Б. Смилянская сознательно исключила из рассмотрения дела о старообрядцах и сектантах, которые долгое время были главным объектом советских исследований религиозности. Таким образом, работа Е.Б. Смилянской стала первым крупным исследованием “народного правосла
вия” первой половины XVIII в. Впоследствии Е.Б. Смилянская продолжили исследования в области народной религиозности и опубликовала целый ряд ста-тей (см., например, Смилянская 1989; 1999; 2001(a); 2000; 2001(b); 2001 (с); 2001 (d); 2002 (а); 2002 (Ь); 2002 (с); 2002 (d)). Нам представляется справедли-вым и актуальным антропологический подход к изучению религиозности, который предлагает Е.Б. Смилянская, при котором “народное христианство” должно рассматриваться как целостная религиозная система . Поскольку, как пишет исследовательница, “догматы и установки “народного христианства” .если существуют в письменности, то лишь в памятниках, отражающих индивидуальные религиозные воззрения” (Смилянская 2000:106), то “исследовательские подходы к изучению общих и частных черт народной религии в полноте взаимосвязей догмата и ритуала, христианской и архаической мифологии, религиозного опыта — должны быть исключительно антропологичны и видятся нам через анализ религиозных воззрений личности при максимально подробном воссоздании ее .картины мира” (Там же: 107).
Колдовским процессам первой половины XVIII в. уделено внимание в не-давно опубликованном исследовании А.С. Лаврова (Лавров 2000). Тема данной книги гораздо шире, чем просто анализ колдовских дел петровского и аннин-ского времени, цель автора — изучение религиозности нескольких поколений российских людей, чья жизнь пришлась на период серьезных потрясений и из-менений в российском обществе. А.С. Лавров использует в качестве источников очень большой массив следственных дел из архивов центральных учреждений
Российской империи (Преображенский приказ, Тайная канцелярия, Синод), вы-деляя отдельные тематические “ряды”. В центре внимания исследователя — та-кие аспекты “народной религиозности” как кануны и братчины, переходные обряды, народное почитание мощей, икон, эсхатология, юродство, старообрядчество и колдовство. Все эти сюжеты рассматриваются на фоне петровской реформы благочестия, которая создала крайнюю напряженность в религиозной жизни общества, поделив его на “правильно” и “не правильно” верующих. Мы во многом опираемся на положения и подсчеты А.С. Лаврова, а наши источники являются прямым продолжением “первичного ряда” дел о колдовстве 1700-1740
гг.
Среди западных исследований русских колдовских процессов следует от-метить работы Р. Згуты (Zguta 1977 (а); 1977 (Ь)), В. Кивельсон (Kivelson 1991; 1995; 1997), К. Воробец (Worobec 1994), У. Райна (Rayn 1998; 1999). Западные специалисты опираются на дела, опубликованные Н.Новомбергским, и сферой их интересов остается борьба московского государства и церкви с колдовством в XVII в., однако, например, К. Воробец анализирует украинские процессы бо-лее позднего времени. Для работ Р. Згуты и К. Воробец характерен гендерный подход к изучению колдовства, и их внимание привлекают различия в гендер-ном составе обвиняемых в колдовстве в России и в Западной Европе. Послед-ним крупным исследование о русском колдовстве стала недавно вышедшая книга У. Райана (Rayn 1999), которая представляет собой обзор форм магиче-ских действий с IX по XIX вв. Автор уделяет не слишком много внимания социальному контексту магических представлений и месту магии в традиционной картине мира, но для нашей темы интерес представляет последняя глава книги “Магия, Церковь, Закон и Государство” (Там же 408-433), в которой автор анализирует 23 следственных дела (из собрания Н.Я. Новомбергского), приходя к
выводу о том, что Россия не избежала большой “охоты на ведьм”, в которую была вовлечена Западная Европа .
О том, что интерес к изучению материалов колдовских процессов в по-следнее время остается высоким, свидетельствует проведение в декабре 2000 г. в Англии международной конференции “Что стоит за ведовскими процессами” (“Beyond the Witchcraft Trials”). На конференции, в частности, обсуждались сле-дующие темы: отношение односельчан к людям, обвиненным в колдовстве и вернувшимся после процесса в деревню; отношение элиты общества к тем, кого официальная культура объявляла “суеверными” и постепенное превращение концепта “магии” в ироническую характристику (Линда Ойя); властные и ие-рархические отношения в деревенском сообществе, когда обвинение в ведовстве было способом перевернуть устоявшуюся социальную иерархию (Райза Той- во); специфика ведовских процессов в условиях, когда для светской и церковной властей преследование колдовства не было главной проблемой (такая ситуация имела место, например в Шотландии) (Петер Максвелл-Стюарт); гендерные различия договоров с дьяволом в Швеции в период тридцатилетней войны (Сойли-Мария Эклунд) (отчет о конференции см.: Stark-Arola 2000).
Завершая данный обзор, следует отметить, что в большинстве случаев ис-следователей русских колдовских процессов привлекали дела конца XVII в. и петровского времени. Последнее вполне объяснимо, поскольку источники дан-ного времени наиболее ярко иллюстрируют резкое противоречие между госу-дарственной политикой и нормами официальной культуры, с одной стороны, и религиозностью подавляющей части населения — с другой. Материалы второй половины XVIII в. за редким исключением не опубликованы и не известны ши
рокому кругу ученых. На данный момент не существует ни одной крупной ра-боты, которая была бы посвящена изучению “волшебных дел” второй половины XVIII в.
Источники
Источниками для нашей работы стали, с одной стороны, официальные документы, выражающие позицию светской власти, Церкви и высших слоев российского общества относительно колдовства, а с другой — судебно-следственные дела.
К первой группе источников относятся законодательные акты, касающиеся колдовства, изданные на протяжении XVIII в. (указы, распоряжения, уставы и регламенты), церковные постановления, затрагивающие данную тему и акту-альные в исследуемый период, а также ряд светских литературных сочинений и публицистических изданий, в которых упоминается колдовство и колдуны и которые должны были формировать общественное мнение по этому вопросу. В качестве изданий, содержащих законодательный материал, можно назвать “Полное собрание законов Российской Империи”, “Полное собрание постанов-лений и распоряжений по ведомству православного исповедания Российской Империи”, “Книгу правил святых апостол, святых соборов вселенских и поме-стных и святых отец”. В качестве источников, иллюстрирующих общественное (не законодательное) обсуждение интересующего нас вопроса, можно упомя-нуть многочисленные публицистические издания второй половины XVIII в. Важным источником являются издававшиеся в 1770-1790 гг. “Оракулы”, “Сонники”, “Новейшие способы гаданий” и т.п. (полный список данных изданий см. в Приложении 1).
Вторую группу источников, основную для нашего исследования составляют архивные документы — “волшебные дела”. “Волшебные дела” входят в
типологический ряд “следствий по духовным делам” , включающий в себя дела о “расколе”, богохульствах, ложных чудесах, “несвидетельствованных” мощах, различных “суевериях” (почитание местных святынь - колодцев, камней, род-ников, о юродивых, кликушах и т.п.). Объединить все эти дела в единый ряд по-зволяет тот факт, что все они являются результатом давления регулярного государства, стремящегося облечь повседневную религиозность в формы нового благочестия.
Определенную проблему представляет собой выделение волшебных дел из общего массива “следствий по духовным делам”. Волшебным делом в строгом смысле слова должно считаться то, которое возбуждено по доносу с обви-нением в волшебстве, и где в приговоре человек осуждается за занятие волшебством. Однако ситуация в России второй половины XVIII в. несколько сложнее: зачастую человек, обвиненный в волшебстве, осуждается за какое-то иное преступление (суеверие, мошенничество, незаконное лечение); более того, возможны случаи, когда обвиняемый оправдывается, а доносчик, напротив, сам подвергается суду (такая ситуация имеет место в делах, начатых по доносам кли- куш). Нечеткость юридического языка XVIII в., в особенности в применении к духовным следствиям, также создает сложности. Так, “богопротивными по-ступками” могло быть названо как колдовство — практики магического харак-тера, так и “богохульство” (которое могло быть, а могло и не быть связано с колдовством) или “раскол” (понятие “раскол” покрывало всю сферу альтерна-тивной религиозности, а не только старообрядчество); слово “противоцерковный” могло применяться по отношению как к заговорам, так и к “раскольническим тетрадям”.
Нельзя исключать, что важный для нашего исследования материал о по-вседневных практиках магического характера могут дать дела, ни название, ни
приговор которых не содержат слова “волшебство”. Таковы, например, дела из фондов врачебных и ветеринарных отделений губернских правлений и врачеб-ных управ “о тайном лечении”, “об освидетельствовании подозрительного ве-щества” или же донесения епископов и духовных консисторий “об обнаружении суеверий в епархиях”.
В данной работе мы опираемся на корпус следственных дел, обнаруженных нами в ходе архивной работы в Российском Государственном архиве Древних Актов (далее РГАДА), Российском Государственном Историческом архиве (далее РГИА), Государственном архиве Псковской области (далее ГАПО) и Го-сударственном архиве Архангельской области (далее ГААО). Вслед за Е.Б. Смилянской и А.С. Лавровым мы, прежде всего, остановились на фондах цен-тральных учреждений, разбиравших дела о “волшебствах”, таких как Преобра-женский приказ и Тайная канцелярия (РГАДА фонд 7), Сыскной приказ (РГАДА фонд 372) и Синод (РГИА фонд 796). Правомерность подобного под-хода объясняется как лучшей сохранностью данных фондов, так и сравнитель-ной репрезентативностью хранящихся в них документов (в центральные учреждения поступали дела изо всех губерний и епархий страны). Однако мы посчитали необходимым выйти за рамки центральных учреждений и обратиться к делам местных архивов, практически не введенным в научных оборот, полагая, что подобный подход позволит получить более полные материалы (до центральных учреждений зачастую доходили лишь “экстракты” - краткие пересказы дел, из которых исключены многие могущие заинтересовать этнографа подробности). Этими соображениями объясняется привлечение корпуса дел из ГАЛО и ГААО. Кроме того, мы проанализировали дела Московской конторы тайных дел ( РГАДА фонд 349), Московской Синодальной конторы (РГАДА фонд 1183), Владимирской провинциальной канцелярии (РГАДА фонд 423) и Тамбовской провинциальной канцелярии (РГАДА фонд 447). 
В нашем распоряжении имеется 127 волшебных дел за период 1741 - 1801 гг. Данную подборку можно считать достаточно репрезентативной (для срав-нения: А.С. Лавров за предшествующий период 1700-1740 гг. насчитывает 103 дела о волшебстве (Лавров 2000:365)). Мы ставили целью обработать не слу-чайную выборку, а весь массив однородных дел, отложившихся в фонде того или иного учреждения за период 1741-1801 гг., следуя в этом за А.С. Лавровым, который справедливо пишет: “принципиальным является исследование каждого дела в рамках определенного ряда — других дел о колдовстве, о ложных чудесах или о кликушестве . в противном случае дело просто невозможно прокомментировать, а все оценки носят вкусовой характер” (Лавров 2000:35). Анализ большого массива однотипных источников важен при изучении верований еще и потому, что мы сталкиваемся с проблемой отделения общих стереотипов от индивидуальных убеждений, фантазий и т.п. (о существовании подобных индивидуальных систем, не становящихся достоянием традиционной культуры см., например, Гинзбург 2000). Только анализ таких рядов дел позволяет отделить типичное от необычного, общее от индивидуального.
В состав дела входят донос, листы допросов, материалы повального розыска и очных ставок, списки вещественных доказательств, выписки из законода-тельных памятников, подходящих для решения дела, материалы переписки суда с другими инстанциями.
Дело начинается с доноса (“доношения”) частного лица или того учреж-дения, которое ранее расследовало дело. Чаще нам приходится иметь дело с “экстрактами” из инстанции более низкого уровня, чем собственноручными до-носами частных лиц, но в любом, случае донос или экстракт позволяет полу
чить информацию о доносчике и его стереотипных представлениях, связанных с областью магического.
Листы допросов (“роспрос” или “пыточные речи”, в случае, если при рас-следовании применялась пытка) вместе с примыкающими к ним материалами очных ставок и повальных розысков составляют основной объем дела. “Роспросы” второй половины XVIII в. достаточно подробны и позволяют полу-чить информацию о представшем перед судом человеке (его родителях, возрасте, конфессиональной принадлежности, грамотности, многих чертах его повседневной жизни). Важную информацию предоставляют списки “подозрительных вещей” — вещественных доказательств, обнаруженных при обвиняемом или в его доме во время обыска. Именно в таких описях мы обнаруживаем списки названий, а нередко и тексты “отреченной” литературы (апокрифов, астрологических предсказаний), копии “волшебных тетрадок” и “писем” (заговоров), травников, набор предметов и веществ, с которыми были связаны волшебные коннотации и т.п. Все это, наряду с почти полным отсутствием для XVIII в. иных источников по повседневным религиозно-магическим практикам и верованиям, делает массовый архивный материал крайне важным и актуальным.
Именно листы допросов являются нашим основным источником для изу-чения магической повседневности XVIII века, но при использовании подобного рода материалов необходимо помнить, что мы имеем дело с записью, созданной в условиях заведомо неравной коммуникации. Вопрос о том, чей текст (носите-лей интересующих нас практик или судей, репрезентирующих нормативные ус-тановки господствующей культуры) мы читаем в допросе, неоднократно под-нимался в научной литературе (см., например, Ginzburg 1994; Гинзбург 1990; Гуревич 1987). Работая со следственными делами в материалах допросов сложно разделить “реплики” сторон. А.С. Лавров, описывая аналогичные источники, справедливо пишет: “порой в показания допрашиваемых попадали целые абза
цы чуждого им текста” и далее — “порой следствие просто представляло в виде стандартных формулировок отрывочные высказывания, междометия и, навер-ное, даже молчание допрашиваемых” (Лавров 2000:30). Проблематичность ис-пользования подобного типа источников для изучения этнографических реалий отдаленной от нас эпохи достаточно очевидна: в следственных документах мы получаем описание одной культуры на языке другой (на “чужом языке”, сквозь призму чуждых ей понятий). Так, мы регулярно встречаем в текстах допросов “раскольник” вместо употреблявшегося самими допрашиваемыми “старовер”, а “суеверие”, “суеверный” фактически являются основными понятиями, посред-ством которых официальная культура XVIII в. описывает всю обширную сферу повседневных религиозно-магических практик и верований.
Тем не менее мы полагаем возможным использовать следственные дела в качестве этнографического источника . В материалах доносов и допросных ре-чей мы имеем дело не столько с описаниями реально совершаемых действий (хотя и такой вариант не исключен), сколько с областью стереотипных пред-ставлений и верований, и именно эта область является для нас объектом изуче-ния. Значимым для нас является тот факт, что доносчики полагали правдопо-добным совершение тех или иных действий, произнесение тех или иных слов и возможность тех или иных последствий, а не то, происходило ли все это в дей-ствительности. В этом смысле донос (в том числе ложный, клеветнический) в полной мере может быть нашим источником, и при подобном подходе действительно “любой донос (или любое доказанное обвинение) имеет под собой почву” (Лавров 2000:32). Для исследователя верований индивидуальные “истории” допрашиваемых (термин, предложенный Натали Земон Дэвис, см. Davis 1987), при всей невозможности свести их в общую непротиворечивую историю и при
всех элементах “fiction”, в них содержащихся, гораздо важнее, чем “версия следствия”.
Работая с материалами судопроизводства, мы сталкиваемся с проблемой того, кому принадлежат изучаемые стереотипы — представшим перед судом
людям или же самим судьям, т.е. не являются ли они принадлежностью господствующей культуры, и не объясняется ли высокая повторяемость ответов тем, что в условиях неравной коммуникации они навязываются сверху. Возможность такого положения дел хорошо показана в работах, проведенных на материале западноевропейских ведовских процессов: клишированные ответы обвиняемых, полученные в большинстве случаев под пыткой, отражают как раз представления “ученой культуры” о ведьмах и колдовстве. Так, Карло Гинзбург пишет: “наводящие вопросы особенно очевидны в допросах инквизиторов, касающихся шабаша ведьм, который по мнению демонологов и есть сама суть колдовства. В таких случаях обвиняемые отражают, более или менее произвольно, стереотипы инквизиторов, которые распространялись по Европе проповедниками, теологами и юристами” и далее: “ответы обвиняемых довольно часто были просто эхом, вторившим вопросам инквизиторов” (Ginzburg 1994).
В случае с русскими “волшебными делами” второй половины XVIII в., однако, можно говорить о стереотипных представлениях именно носителей практик. В определенной мере мы можем доверять речам подследственных. Допрос по волшебным делам в России, несмотря на всю тяжесть “первого свидания с регулярным государством” (Лавров 2000:29), проходил все же под гораздо меньшим прессом, чем в инквизиционных судах Западной Европы (подробнее мы рассматриваем данную проблематику в разделе “Власть и носитель практик”). Важно, что большая часть признаний получена без применения пытки: последняя была исключена в расследованиях, проводившихся Синодом и совестными судами. Допросные речи, по сравнению с западно-европейским мате
риалом, менее клишированы и в качестве этнографического источника вызыва-ют большее доверие .
Аргументом в пользу того, что в текстах доносов и допросных речей мы имеем дело с “внутренней” позицией, может также служить разница между до-носом и приговором. Мы уже упоминали выше, что довольно часто судьи ин-терпретировали действия обвиняемого не так, как это делал доносчик, и чело-век, обвиненный в волшебстве, мог быть осужден за иное преступление.
Материалы очных ставок и повального розыска примыкают к допросным листам. Эти процедуры применялись в тех случаях, когда в показаниях наблю-дались несовпадения (“разноречие”). При очной ставке проводились второй и третий допросы, иногда с применением пытки (тогда верили словам того, кто ни разу не изменил свои показания). При повальном розыске полагалось верить тому из “разноречащих”, о ком все или большая часть опрошенных в повальном розыске отзывались положительно. Материалы “повального розыска” содержат текст присяги и краткую запись показаний свидетелей о поведении подследственного. Будучи свидетельскими показаниями соседей обвиняемого, материалы повального розыска могут в какой-то мере прояснить социальнопсихологический климат (см., например, показания крестьян в деле Акилины Пантелеевой (ГАПО. Ф.105. Оп.2. Д.ЗО5. Л.16-18об.), в котором становилось возможным обвинение в колдовстве и демонстрировать как стереотипные представления о колдуне, так и отношение к магическим практикам рядового населения империи.
Кроме вышеперечисленных документов, в составе дела имеются специально подобранные указы и постановления, исходя из положений которых
должно было приниматься решение по делу (страницы, озаглавленные “на справку”). На их основании мы можем судить о том, как в реальности работала система, описанная в законодательных памятниках, какие акты служили для принятия реальных решений, а какие оставались только декларируемой нормой, и как эта система изменялась во времени. Характерным примером здесь может служить постоянное вынесение “на справку” норм петровского и аннинского законодательства (предусматривавших смертную казнь за колдовство) вплоть до 90-х гг. XVIII в. (см., например, ГАПО. Ф.105.0п.2.№305.Л.ЗЗ), при полном отсутствии смертных приговоров после 1736 года .
Довольно запутанная бюрократическая система XVIII в. порождала еще один вид документов — материалы переписки суда с другими инстанциями: “предложения”, “доношения”, “требования”, рапорты о получении и исполне-нии указов (о системе государственных учреждений Российской империи см., например, Латкин 1887; 1899; Чернов 1960). Такие материалы могут не только рисовать картину судопроизводства, но и служить иллюстрацией столкновения различных позиций по вопросу о колдовстве (ярким примером этого является дело об устюжских чародеях (РГИА. Ф. 796 Оп. 49 № 355), см. об этом деле ни-же, разделы Церковь и колдовство, Предметы личного благочестия . и Власть и носитель практик).
Согласно нормам петровского законодательства (ПСЗ. T.IV. №1818; ПСПР. Т.П. №532), волшебные дела (наряду с богохульными, еретическими и раскольничьими) принадлежали к ведению Синода, который был судом высшей инстанции. В Синод передавались донесения и материалы следствий, проведен-ных в низших инстанциях духовного ведомства (духовных правлениях и консисториях, епископских и монастырских канцеляриях). Но синодальный суд не был единственным и, тем более, независимым от светского государства судом
по “делам веры”. Духовные дела существовали на пересечении государственной и церковной юрисдикций. Светская политическая система сыска, обладая чрез-вычайными полномочиями, могла дублировать и подменять синодальную, по-этому большое количество дел отложилось в архивах Преображенского и Сыскного приказов. На местах, где непосредственно подавались доносы и проходили первые разбирательства, волшебные дела часто расследовались в светских учреждениях (нижних и верхних земских судах, воеводских канцеляриях, магистратах, провинциальных и губернских канцеляриях), откуда их могли передать наверх по линии светского или духовного следствия или решить на местах. В последнем случае их следует искать в фондах местных архивов. С 1775 года в России появляется новое местное судебное учреждение, в ведение которого поступают волшебные дела — совестные суды, что, впрочем, не отменило существовавшую систему синодального расследования.
Необходимо отметить неполноту многих дел, особенно синодального и местного производства. По окончании расследования и вынесении приговора (или, в случае синодального следствия, — менее обязательного к исполнению “мнения”) человек передавался для наказания в другую инстанцию (в Юстиц- Коллегию или, по месту жительства и согласно с его социальным положением, в земский суд, полковую канцелярию, магистрат и т.п.). Из-за таких особенностей российского судопроизводства XVIII в. отыскать начало или конец боль-шинства дел трудно, а подчас невозможно .
Хронологические рамки работы
Выбор хронологических рамок нашей работы требует пояснения. Столь точное установление временных рамок, особенно в исследованиях, посвящен-ных области верований, не может не быть условным. Эти даты обозначают пе
риод, к которому принадлежат наши архивные источники. Дела, вошедшие в нашу подборку, являются прямым продолжением “первичного ряда” дел о колдовстве, проанализированных А.С. Лавровым, чье исследование заканчивается как раз на 1740 году.
Помимо этой формальной причины, существуют действительные основания для выделения такого хронологического отрезка. 1741 г. — это начало цар-ствования Елизаветы, момент, с которого можно отсчитывать новую эпоху в ре-лигиозной политике российского государства. Как мы постараемся показать, во второй половине XVIII в. пресс государства, со времени петровской реформы активно проводившего политику нового благочестия, ослабел, власть постепенно стала терять интерес к данной проблеме, и к XIX в. волшебные дела перешли в область курьезов. Не соглашаясь с тем, что с начала 1740-х гг. из источников исчезают “интересные подробности о “народном православии”” (Лавров 2000:5), мы должны отметить, что картина, рисуемая источниками в обозначенных нами хронологических рамках, отличается от той, которую мы встречаем в аналогичных делах предыдущего времени. Так, исчезают смертные приговоры за волшебство, к 1760-м гг. волшебные дела исключаются из сферы политического сыска, заметные изменения претерпевает официальный взгляд на волшебство, к концу XVIII в. резко уменьшается количество возникающих волшебных дел, зато появляются дела “о незаконном лечении” и т.п.
А.С. Лавров пишет: “перед нами определенный тренд, начавшийся в 1666 г. и исчерпанный к 1741 г.”, мы можем сказать, что с 1740-х гг. начинается новый тренд, который, по видимому, оказывается исчерпанным к концу XVIII в. Таким образом, колдовские процессы 1741-1801 гг. могут и должны быть рас-сматриваемы в более широком контексте. Их специфика выявляется на фоне материалов предшествующего и последующего времени. Если первые проана-лизированы А.С. Лавровым (и мы довольно часто будем обращаться к его рабо-
те в нашем исследовании), то относительно судебного преследования колдовства в XIX в. следует сказать несколько слов.
Мы не ставили себе целью детально проанализировать феномен колдовского процесса в XIX в.: это требует привлечения многих дополнительных ис-точников и может служить темой отдельной работы. Тем не менее, на основании ряда дел, обнаруженных нами в синодальном фонде РГИА (список дел см. в Приложении 2), можно сделать ряд общих замечаний. Если в XVIII в. волшеб-ство было предметом серьезного судебного разбирательства, хотя к концу века власть и начала бороться не столько с волшебством, сколько с верой в него (см. об этом главу Колдовство в официальном дискурсе}, то в XIX в. волшебные дела представляют собой скорее курьез. Власть окончательно теряет интерес к проблеме колдовства, в ее задачи входит пресечение обмана, шарлатанства, мошенничества. Тот факт, что подобные преступления порождались невежест-вом и суеверием, со временем стал рассматриваться как смягчающее обстоя-тельство. (ср. ст. 49 уголовного уложения: “покушение учинить преступное деяние очевидно негодным средством, избранным по крайнему невежеству или суеверию не наказуемо” (Левенстим 1906: 334-335)). Проблема колдовства по-степенно уходит в сферу интересов общественных деятелей и ученых, сначала юристов, затем — филологов, историков, этнографов.
В XIX в. волшебные дела исчезают или трансформируются. За сорок лет XIX в. в фонде Синода обнаружено всего 9 дел (для сравнения: за 1740-1800 — 44 дела), которые отделены друг от друга неравномерными большими проме-жутками времени. Можно предположить, что для XIX в. “бывшие” колдовские процессы следует искать в делах о мошенничестве, шарлатанском лечении, раз-рытии могил, пресечении самосудов крестьян и т.п., именно сюда должно будет попадать то этнографическое наполнение, которое в XVIII в. мы находим в волшебных делах. 
В свете всего вышесказанного 1801 г. как формальный конец века, ставший первым годом Александровского царствования (и, между прочим, годом отмены пыток как актуального средства расследования) представляется нам оп-равданной верхней границей нашего исследования.

Содержание

Введение 3
Цели и задачи работы 3
История вопроса 4
Источники 13
Хронологические рамки работы 22
Глава 1. Колдовство в официальном дискурсе 25
1.1. Светская власть и колдовство (колдовство в законодательных актах Российской
Империи) 25
1.2. Церковь и колдовство 45
1.3. Колдовство в “просветительском” дискурсе 52
1.3.1. “Госпожа Суеверова” и колдун - обманщик 52
1.3.2. “Невинное увеселение” и “Забава в скуке” 64
Глава 2. Магические практики и представления о “волшебном” в XVIII в 74
2.1. Заговоры и контекст их бытования 78
2.2. Травы и коренья. Волшебство, отравление, медицина 90
2.3. Кости и “бобки”. Колдовство - гадание 100
2.4. Предметы личного благочестия. Представления о порче и связи колдовства с дьяволом 105
2.5. Стереотипные волшебные действия 108
2.6. Народная и официальная медицина 117
Глава 3. Специфика русского колдовского процесса второй половины XVIII в 121
3.1. Конфликт людей и идей 121
3.1.1. Доносчики и их мотивы. Типы процессов 125
3.1.2. Семейные отношения сквозь призму колдовского процесса 127
3.1.3. Приходское духовенство в колдовских процессах 133
3.1.4. “Аккультурационная” и “демократическая” конфигурации колдовского процесса 141
3.1.5. Доносы “отчаявшихся” (“слово и дело” и обвинение в колдовстве) 150
3.2. Власть и “носитель практик” 157
3.2.1. “Процесс без доносчика”. Эффективность исполнения законодательной нормы 157
3.2.2. Особенности судопроизводства 162
3.2.3. Человек перед судом 167
Заключение 181
Список сокращений 194
Библиография 195
Список использованных источников 207
Приложение 1 227
Приложение 2 234
Приложение 3 235
Приложение 4 263
Приложение 5 266
Приложение 6 269
Приложение 6а 286
Приложение 7 286
Приложение 8 287
Приложение 9 289

Диссертация | 2003 | Россия | docx/pdf | 8.2 Мб

Для доступа к источнику авторизируйтесь или зарегистрируйтесь.

Внимание! Все источники запакованы в zip архивы! Для распаковки на android-устройствах Вы можете воспользоваться одним из сторонних приложений, например Total Commander



Колдовские процессы в России: официальная идеология и практики «народной религиозности» (1740-1801)

релевантные научные источники:
  • Ответы на билеты к экзамену по арбитражному процессу России
    | Ответы к зачету/экзамену | 2016 | Россия | docx | 0.17 Мб
    Понятие арбитражных судов и их система. Полномочия арбитражных судов. Задачи судопроизводства в арбитражных судах. Арбитражный процесс: понятие, стадии, виды производств. Арбитражная процессуальная
  • Арбитражный процесс России. Ответы на билеты к экзамену
    | Ответы к зачету/экзамену | 2016 | Россия | docx | 0.11 Мб
    Билет № 1. Вопрос 1. Система арбитражных судов РФ. Вопрос 2. Возвращение искового заявления (основания, порядок и правовые последствия). Билет № 2. Вопрос 1. Система принципов арбитражного процесса,
  • Шпаргалка к зачету по арбитражному процессу России
    | Ответы к зачету/экзамену | 2013 | Россия | docx | 0.11 Мб
    Понятие арбитражного процессуального права, его соотношение с гражданским процессуальным правом. Задачи и стадии арбитражного судопроизводства. Система принципов арбитражного процессуального права,
  • Арбитражный (хозяйственный) процесс России - ответы к зачету
    | Ответы к зачету/экзамену | 2013 | Россия | docx | 0.11 Мб
    Понятие арбитражного процессуального права, его соотношение с гражданским процессуальным правом. Задачи и стадии арбитражного судопроизводства. Система принципов арбитражного процессуального права,
  • Шпаргалка по гражданскому процессу России
    | Шпаргалка | 2016 | Россия | docx | 0.17 Мб
    № 1. Понятие гражданского процессуального права (ГПП). Предмет и метод его регулирования. № 3. Принцип открытости судебного разбирательства. Язык судопро­изводства. № 5. Принцип диспозитивности в
  • Ответы к экзамену по Гражданскому процессу России
    | Ответы к зачету/экзамену | 2016 | Россия | docx | 0.13 Мб
    Формы защиты прав и законных интересов граждан и организаций. Право на судебную защиту. Понятие гражданского процессуального права, его предмет, метод, система и значение Соотношение гражданского
  • Ответы на вопросы к зачету по административному процессу России
    | Ответы к зачету/экзамену | 2016 | Россия | docx | 0.05 Мб
    1. Законодательные основы админ. ответственности. 2. Правила назначения административных наказаний. 3. Основания освобождения от административной ответственности. 4. общая хар-ка производства по
  • Ответы на экзамен Гражданский процесс РФ Актуальные проблемы цивилистического процесса
    | Ответы к зачету/экзамену | 2016 | Россия | docx | 0.31 Мб
    вопросы 1. Понятие юридического процесса, его виды. Понятие гражданского и арбитражного процесса Г.А.Жилин. Правосудие по гражданским делам: актуальные проблемы (с.12 – 15). Т.В.Сахнова. Курс
  • Этика деловых отношений: методические указания
    Ермолаева С.Г. | Екатеринбург: ГОУ ВПО УГТУ-УПИ, 2005. 80 с. | Методическая разработка | 2005 | Россия | docx | 0.17 Мб
    Лекции по дисциплине «Этика деловых отношений (ЭДО)». Тема 1 Этика: предмет, определение. Мораль, нравственность Природа и сущность этики Мораль и этика ТЕМА 2 Структура И функции морали Функции
  • Открытое образование в современной россии: социологическая концепция и модель развития
    Онокой Людмила Сергеевна | Диссертация на соискание ученой степени доктора социологических наук. Москва - 2004 | Диссертация | 2004 | Россия | docx/pdf | 7.18 Мб
    Специальность 22.00.04 - социальная структура, социальные институты и процессы. ВВЕДЕНИЕ Современные тенденции общемирового развития связаны со становлением демократического, открытого общества,

Другие источники по дисциплине Этнография:

  1. Абхазская этнокультурная система Апсуара—Абхазство [Электронный ресурс]: Эволюция, современное состояние и проблемы
    Читашева Римма Григорьевна | Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук | Диссертация | 2005 | Грузия | docx/pdf | 5.48 Мб
  2. «Знающие люди» в традиционной культуре русских
    Антчак Владимир Константинович | Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Санкт-Петербург - 2005 | Диссертация | 2005 | Россия | docx/pdf | 6.97 Мб